Только птицы избавились от теней

      Может, потому, что для них тени всегда были оковами, привязывающими их к ненавистной земле, откуда в них летели сети и пули. Им было легко сбросить их как смирительные рубашки и взмыть ввысь — выше, чем когда-либо раньше, выше, чем облака, самолетные маршруты и кружащие вокруг планеты космические станции.       Птицы были свободны, миллионами они улетали туда, где свет звезд мерцает, но не прорезает космическую пустоту. Они могли кометами умчаться далеко от пожираемой тенями земли, но что-то звало их обратно. И они возвращались, и несли с собой осколки иных миров, обрывки тайн, которые уже некому было разгадать.       Если человек видел ворону, его не волновало, что края её перьев украшают нетающие ледяные шипы, или что стая лебедей летит по небу вместе со шлейфом из лилового дыма. Птицу можно было съесть — и это всё, что имело значение. ***       Зубастая пасть тени высотки снова набросилась.       — Венди, справа!       Оттолкнувшись от треснувшего асфальта, Намджун подпрыгнул на добрых три метра, и острые ряды клыков сцапали пустой воздух. Он перекувырнулся и рубанул горящей катаной по шее тени. Тёмная материя начала распадаться с характерным глухим шипением.       Слишком медленно. Солнечный раствор, которым он утром смазал лезвие, за день почти выдохся, и теперь придётся повозиться с тенью, прорезать в ней пылающее решето, пока до неё не дойдёт, что он — не еда.       Летя вниз, Намджун выстрелил якорем-кошкой, зацепился за подоконник разбитого окна на десятом этаже, и железная леска затормозила его падение, а затем потянула вверх. Он приземлился на подоконнике. Это был жилой комплекс, и среди осколков стекла и обрывков штор оказалась ещё целая кадка с растущим кустиком мяты. Намджун выдернул мяту с корнем и запихнул в карман. Её можно будет съесть или продать, если до их обменщика ещё не добрались тени.       Он выпрямился и бросил взгляд вниз, где метающуюся тень рассекали похожие на молнии зеленые всполохи света. Тэхён добавил в свой раствор пищевые краски, потому что обычный огонь, видите ли, скучный.       — Смычок недоделанный, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, крутанул катану, чтобы ненароком не поджечь себя, и спрыгнул вниз. Тэхён — сложный партнер для боя: сам всегда прикроет спину, но защищать свою мешает, кидается в пасть смерти, словно пытаясь доказать всей вселенной, что он неприкосновенный.       Ага, как же. Скажите это Намджуну, которому приходится высасывать тень из его ран, пока та не разъела его плоть изнутри.       Катана рассекла тень у самого основания, прочертив полосу у подножья здания. Отсеченная от своего источника, она больше не могла расти, сжалась до размера трактора и вырастила ещё две драконьих головы и четыре крутящихся вертолетных лопасти.       — У неё чертовски богатое воображение! — раздалось изнутри тени.       — Зачем ты снова позволил сожрать себя? — Намджун принялся остервенело кромсать тень, уворачиваясь от зубов, когтей и электрической пилы, которыми его атаковала тень. — Что, если я однажды не успею откопать тебя?       Внутри тени вспыхивали зелёные молнии и раздавались шипение и треск: Тэхён держался.       — Всё надеюсь найти внутри что-то — сердце, душу, людей, которых она съела. — Даже сквозь тень Намджун слышал, как Тэхён тяжело дышит через каждое слово. — Но там пусто. Было пусто. Теперь тут я.       — Вылезай! Немедленно!       Солнце уже садилось, необходимо было добраться до укрытия до наступления темноты, иначе врагом будет не одинокая тень высотки, которую они пропустили при очищении блока, а ночное цунами, которое мгновенно проглотит их.       — И правда ничего… — вздыхают изнутри. — Ладно, ладно, лезу. Прикройся!       Намджун отпрыгнул от тени, бросил катану в ножны и выхватил из-за пояса зонтик. Безопаснее было бы отбежать и спрятаться за стену здания, но за десять лет они с Тэхёном выучили ритмы друг друга. Если Тэхён сказал прикрыться, значит, у него есть ровно три секунды: отпрыгнуть, откатиться, выдернуть зонт и открыть его.       Зонт был покрыт слоем солнечного раствора, который можно поджечь при необходимости, но сейчас достаточно того, что он прикрывает Намджуна от разлетающихся ошмётков тени и не дает им пристать и паразитировать на нём. Они решили потратить целую канистру раствора и смазали почти всё своё имущество. Лучше так, чем однажды упустить зарождение тени, которая ночью выползет из рюкзака и сожрёт их.       Дождавшись, чтобы остатки тени рассосались, Намджун выпрямился и потянулся.       — Продолжишь так безрассудно геройствовать, и я поседею раньше времени, — пробурчал он, а Тэхён широко улыбнулся, опираясь на копьё, чей наконечник мерцал подобно спутнику.       — Не волнуйся, красавчик, тебе идет.       Волосы Намджуна серые уже десять лет. Он поседел за ночь, когда мир обрушился им на головы и ему пришлось обложить взрывчаткой офисное здание, в котором работал, и бросить спичку, чтобы спасти Тэхёна от первой Тени Высотки.       Отряхнув зонт, он сложил его и подошел к Тэхёну, схватил за плечи и развернул, проверяя, что кожа на лице не тронута и одежда нигде не разорвана. С Тэхёна станется скрыть рану или приставшую тень.       — Подпрыгни.       Тэхен подпрыгнул, и на земле остался бледный, но заметный отпечаток. Их тени снова начали расти.       — Вернёмся домой и будем отрезать.       Тэхён поморщился. Избавляться от собственных теней было больно.       — Пойдём по крышам? — предложил он.       Прыгать по крышам было сложнее, чем ходить по земле, даже зная наизусть карту крыш — любой дом мог внезапно обрушиться. И если это образовывало слишком большое пространство между домами, приходилось спускаться по стене на землю, а из окон всегда могла вылезти тень. И ладно, если это будет тень кровати или холодильника, или даже зародыш тени здания, но это могла оказаться тень человека, а с такими справиться было сложно. Тени людей часто сохраняли остатки сознания и чувств. Они были умные, злые и до ужаса голодные.       Но ближе к закату лучше было рискнуть и оставаться ближе к солнцу.       Они ползли вверх по стене здания, которое только что обезвредили. Несмотря на то, что они были уверены, что в нём нет теней людей и без собственной тени здание не сможет поглотить их, если они войдут и поднимутся по ступеням, они устали и не хотели рисковать. Но всё же, добравшись до пятнадцатого этажа, Тэхён залез в окно и обшарил квартиру в поисках чего-то полезного. Пока тот запихивал в рюкзак находки, Намджун защищался от стайки домашних теней: телевизора, пары полотенец и палочек карандашей или ручек, похожих на стаю тараканов.       Не у всех мелких предметов оживала тень. Намджуну доводилось разговаривать с другими выжившими, и самая распространённая гипотеза была, что оживало то, у чего было больше всего самосознания, что двигалось, в чём больше всего нуждались люди или звери, во что вкладывались эмоции.       Птицы были сбоем, исключением из правил.       — Как ты думаешь, почему у полотенец есть тень?       — Может, их владелец, вытираясь, представлял, что его обнимают? — предложил Тэхён, взвешивая банку консервированных ананасов и опуская в рюкзак. — Или они были ценным подарком.       Намджун выглянул наружу. Небо уже окрашивалось в розово-золотистый.       — Идём, скорее. — Он схватил Тэхёна и потащил к окну.       Без теней они были легче и быстрее. В этом была доля кармической справедливости. Если бы они не могли прыгать выше и бежать быстрее, от человечества не осталось бы и жалких крох.       Они перепрыгивали с крыши на крышу, если силы прыжка не хватало, то пользовались якорями. Намджун передвигался целеустремлённо и деловито, Тэхён — играл в человека-паука, раскачиваясь на тросе вдоль улиц и бренча содержимым рюкзака. Его отросшие голубые волосы трепал холодный зимний ветер.       Знакомый путь вёл их на юго-запад, вдоль реки, мимо возвышающегося пика Seoul Sky. В первые дни после масштабной ликвидации городских теней шли обсуждения, что башню стоит взорвать, потому что если у небоскреба снова вырастет тень, справиться с ней при оставшихся ресурсах будет почти невозможно.       Прошли годы, а башня всё ещё стоит. Дело не в том, что не хватает взрывчатки или что бороться с тенями с помощью солнечного раствора разумней, чем крушить остатки цивилизации. Для сеульских выживших разрезающий облака Seoul Sky стал символом их упрямой стойкости. Они будут жить.       Пробегая мимо, они всегда отдают ему честь взмахом руки.       Они добрались до Бонгчон-донг. Намджуну районы с низкими домами казались безопаснее, несмотря на узкие улицы, а Тэхён выбрал этот, потому что в жизни до читал манхву о призраке, который бродил по этим улицам.       Солнце, тяжелое и алое, будто и у него есть тень, уже касалось горизонта, когда они добрались до родной безопасной крыши. Тэхён сбросил рюкзак на продавленный диван, поспешил стянуть брезент с углей в жестяном мангале и сел на корточки, чтобы разжечь огонь. Следуя привычному порядку, Намджун включал лампы: висящие на стене пристройки, в которой они прятались, только если брезентовый навес не защищал от дождя и снега, гирлянды фонариков, расставленные по углам настольные лампы. Наконец он подошел к генератору и подключил к нему ближайшие уличные фонари.       В тихом спальном районе, где больше некому спать, вспыхнуло пятно света, отпугивая ночные тени. По всему городу как светлячки зажигались такие же пятна света там, где ещё теплилась жизнь. Свет — признак человечества, и, пролетев над ними сейчас, свободная птица или космический корабль из соседней галактики увидели бы открытую карту осаждённых крепостей, где остатки человечества гордо и упрямо продолжали жить.       ***       Тени пробудились второго января 2026 года, так по крайней мере утверждается. Намджун те дни помнил сумбурно, обрывками, хотя такую дату, как второй день года, можно было легко запомнить. Сейчас ему даже не вспомнить, праздновал ли он новый год, была ли ёлка с гирляндами, хлопки вылетающих пробок из бутылок шампанского и наполненные любовью и надеждами подарки и пожелания.       Он мог бы спросить у Тэхёна, что они делали за день до: Тэхён помнит всё до последней детали. Но Намджун не видел в этом смысла. Что было, то было. Та жизнь, те убитые мечты и огоньки на ёлке никогда не вернутся, так зачем о них думать?       Это случилось одновременно по всей Земле. Первыми ожили тени небольших предметов: как клыкастые змеи или стаи пираний они носились по городам, стремясь разорвать, сожрать и поглотить всё живое. Затем проснулись тени зданий: громадные монстры, которые вздымались, отрываясь от земли и стен, и поглощали целые мегаполисы-муравейники, если те не успевали отбиться от них взрывами, пожарами, прожекторами и вспышками ультрафиолетового света. Так пали Мехико-Сити, Аддис-Абеба, Берлин.       Последними подняли головы человеческие тени. Они набрасывались на хозяев, обволакивали кожу, проникали внутрь через нос и рот и убивали, всасывали кости, плоть и кровь, превращая мысли, чувства и воспоминания в горящие белые глаза и вечный голод. Миллиарды не успели вовремя оторвать собственную тень и бесследно исчезли.       Солнечную сыворотку изобрел человек, которого на корейском полуострове зовут Вспышкой. Когда она появилась, группа отчаянных храбрых добровольцев отправились на север, чтобы через Китай распространить формулу. Последний радиосигнал от них был принят спустя месяц, а затем их проглотила тишина, в которой не было ни радио-, ни интернетволн.       Узнать, спаслись ли люди в других странах, теперь было невозможно, оставалось только надеяться, что где-то, может, на южном полюсе, где в январе был бесконечный светлый день, выжила группа ученых, которая сможет найти способ избавиться от теней раз и навсегда.       Если это случится, они скажут, что это был шаг эволюции, чтобы люди стали свободными как птицы.       Вот только птицы — от попугаев до аистов — получили свою свободу даром, легко, ведь они веками рассекали небеса, катались на ветрах и ныряли в облака. Они могли и не заметить разницы. Люди же выжигали из себя тени огнём и кислотой, глотая слёзы и давя стоны, не чтобы взлететь, а чтобы выжить. ***       — Снимай сапоги. — Намджун закончил разогревать нож в костре, сдул с кончика лезвия похожий на снег пепел и кивком указал Тэхёну на диван.       — Может, я сам? — Тэхён всё хотел сам. Сам победить даже самую большую тень, сам выторговать порцию раствора, сам отодрать свою растущую тень. Он стремился справиться сам даже когда цена самости была кровью, страхом и забивающимся в горло пеплом.       Мир теней изменил всех выживших. Намджуна он пробудил от спячки — теперь в нём горел огонь, который Тэхён так упрямо откапывал в нём в прошлой жизни. В Тэхёне никогда не было искры или целого огонька. Он был человеком-фейерверком, звёздным дождём, который искрил в нём, взрывался громкими хлопушками. Этот звёздный фейерверк не могла проглотить и тень Бурдж-Халифы, не важно, сколько лап и пастей у неё выросло бы.       Тишина и тьма нового мира давила на Тэхёна, и каждый день он упрямо горел ещё ярче, ещё безрассуднее, доказывая, что им его не уничтожить. Намджун уже потерял счёт, сколько раз был готов повторно поседеть.       — Нет, не сам. — Не позволяя Тэхёну продолжить возражать, он рывком поднял друга на ноги, толкнул на диван и опустился перед ним на колени. Снял с покорного Тэхёна сапоги и разные носки и отложил их в сторону. Под ногами Тэхёна темнели два пятна теней. Они уже слегка дёргались, тянулись в разные стороны. Кожа Тэхёна была горячей, мышцы напряжены до предела, как перед прыжком.       — Было бы здорово однажды оторвать их и держать в аквариуме, как ядовитых лягушек, — как всегда, Тэхён болтал, чтобы отвлечься.       — Если однажды я увижу у тебя такую лягушку, то уже не поседею, а облысею.       — Я видел твои армейские фото, помнишь? Тебе идёт «ёжик»… А-а-а-а!       Без предупреждения Намджун прижал лезвие к пятке Тэхёна и дёрнул. Тэхён согнулся и вцепился в его предплечье, смаргивая выступившие слезы. Оторванная от тела половинка тени безжизненно шлёпнулась на пол. Подцепив её кончиком ножа, пока она не стала отдельной сущностью, Намджун швырнул её в огонь.       Тень вспыхнула с тихим криком, эхом голоса Тэхёна.       — Всё нормально, я продолжу?       Тэхён кивнул, и Намджун, ухватив его за лодыжку, полоснул по второй ступне.       Крови не было. Он поэтому и не позволял Тэхёну очищать себя самому, тот в своём рвении избавиться от тени не мог нащупать нематериальную границу между собой и тенью и резал плоть.       — Венди, Венди, я прищемил и оторвал свою тень! — Тэхён тут же вскочил и подпрыгнул. В первые часы после избавления от тени он становился таким лёгким, что казалось, он, как мальчик, который не хотел взрослеть, может взлететь к птицам.       — Осторожней, наверху темно.       Тени были тяжёлые, они не умели летать и нападать с неба, но Намджун считал, что осторожность лишней не бывает.       — Я поймаю птицу, Ким Венди, и устрою тебе царский ужин. — Прихватив винтовку с ночным прицелом, Тэхён забрался на крышу пристройки.       Вряд ли он действительно надеялся сорвать с неба птицу — это было отговоркой, чтобы не смотреть, как Намджун сам избавляется от своей тени. Было слишком тяжело видеть, как тот терпит боль, и тем более причинять её самому, даже если это необходимо.       Спустя полчаса тишину разрезал гулкий «бум», и Тэхён появился в пятне защитного света, держа за голый хвост обмякшее тело.       — С каких это пор крысы летают?       — Её нёс себе в гнездо огромный филин, и я отнял его добычу.       Тэхён опустился со второй стороны костра и принялся свежевать серую тушку.       Крысы стали частым ужином. Тени охотились и на зверей, и большинство городских животных сожрали в первые годы правления теней, крысы же, мелкие и шустрые, оказались самыми живучими. Мясо как мясо, Намджун сомневался, что оно сильно отличалось от любого другого.       Разделав и нанизав крысу на покрытый копотью шампур, Тэхен собрал шкуру и потроха и швырнул их в темноту.       — Раз, два, три, четыре... — Счёт прервали хлюпанье и хруст. На кровь сбежались тени.       — Они близко, — мрачно заметил Намджун, — скоро осознают, что здесь есть живые. Завтра переезжаем.       — Зачем? — Тэхён пожал плечом и добавил к крысиному шашлыку ананасы. — Строить новое убежище в другом районе так же рискованно. Лучше устроим здесь зачистку.       Он был прав, но в последнее время Намджун искал пути, которые уводили бы Тэхёна от прямого столкновения с тенями. Тэхён противился.       — Наверное, так будет проще. — Намджун вздохнул, смирившись.       Тэхён бросил на него неожиданно колкий взгляд.       — Ну да, ты всё продолжаешь выбирать то, что проще. — Он бросил шампур на покрывавшую половину мангала сетку.       — Тэ?       Обычно Тэхён не был таким. Ни в прошлой жизни, ни теперь. Он рвался вперёд, не слушаясь других, шёл напролом, отказываясь учиться на синяках и переломах. И хотя он считал всех, кто мыслил иначе, серыми, глупыми и скучными, он не плевался презрительным ядом. Что бы ни случилось, он был тем, кто будет тянуть к свету, а не бросать во тьме, глядя сверху вниз.       Закусив губу до побеления, он смотрел на отнятый у филина ужин.       Намджун подошел к нему и обнял.       — Что случилось?       — В той квартире был проигрыватель и диски, без теней, я взял их.       Музыка была драгоценной и опасной редкостью. Тени были глухими, но те, что раньше были людьми, чувствовали её. Тяжёлый рок, джаз, кей-поп — она манила их как свежий кусок мяса. Ради безопасности Тэхёну пришлось отказаться от неё, от части своей души и мечты, ради которой он был готов превращать свою прошлую жизнь в хаос и падение в бездну.       — Тэ…       — Я знаю, что ты скажешь. В городе слишком много теней, а за городом — ещё больше. Чтобы послушать музыку, нужно построить воздушный шар и взлететь… но там была A Night in Tunisia, оригинальная запись сорок шестого года.       Ступни Тэхёна отбивали призрачный ритм, пальцы заскользили по невидимым струнам. Ему было достаточно называть мелодию, чтобы оба услышали джазовые африканские мотивы, которых поддерживал ритмичный контрабас.       Воспоминания об этой мелодии чуть не заставили Намджуна плюнуть на осторожность и самому достать проигрыватель из рюкзака, ведь это была та самая мелодия…       — Мы не можем, я знаю, — Тэхён оборвал Намджуна на полувздохе, — тебе не нужно снова напоминать мне об этом. Я всё ещё хочу жить, даже так. Но мне сложно, сложнее, чем тебе. Ты ведь хотел такой жизни, когда ни к чему не стремишься, ни о чем не мечтаешь, потому что нет смысла, а раз смысла нет, то и вины не чувствуешь. Так легче. Так правда легче, я пытаюсь жить как ты. Без теней мы стали легче, и, если отбросить всё это, — он махнул рукой в сторону спрятанного на дне рюкзака, — вдруг мы и правда освободимся от всего и взлетим?       «Ведь мечты и желания — это неподъёмный груз, который раздавливает тебя в пыль» — так сказал ему Намджун, когда они только познакомились, ещё в прошлой жизни.       Если бы только Намджун смог найти правильные слова, он бы нанизал бы их на золотую нить как жемчуг и обвесил им лоб, шею и запястья Тэхёна, его разум, душу и сердцебиение, чтобы унять терзающий жар, что гонит его вперёд, хотя нет больше впереди никакого манящего света.       Но слов нет. Ещё тогда Намджун выбрал забыть о правильных точных и красивых словах, обменял их на безопасность, уверенность и спокойствие, которые десять лет назад сожрали тени.       Всё, что он мог — это сжать пальцы Тэхёна, на которых больше не было мозолей от пиццикато. ***       В мире, где тени были лишь серыми и черными пятнами, что тянутся за людьми и предметами, вытягиваясь к вечеру и съёживаясь при виде света, Ким Намджуну было двадцать четыре, и он устал.       У мечтаний есть срок годности, а у людей — внутренние мышцы, которые они качали, тянув их на себе. Намджун оказался слабаком, он сдался, по мнению окружающих, слишком быстро. Ради мечты нужно ложиться на рельсы реальности, пересиливать себя, затыкать уши и не слушать критику и сомнения. Каждый рождается, чтобы найти то, что может создать лишь он один и посвятить себя этому, а Намджун, видимо, был слабым звеном в глобальном плане, потому что решил, что его возвышенные эфемерные желания того не стоят.       Пусть другие пишут гениальные, но нишевые романы или порнушные бестселлеры. Намджун предпочёл больше не открывать ворд или заметки, а в дневнике писать не более, чем список покупок на ужин.       Так было спокойней. Так было счастливее.       Проще.       Просто ходить каждый день на работу в офис, сидеть за компьютером, отвечать на звонки и заполнять документы, отдавать чётко оговоренную часть себя за понятную постоянную зарплату, не волнуясь, что в следующем месяце ему будет нечего есть, потому что он недостаточно продуктивен, недостаточно талантлив и не понимает, как из творчества делать деньги. Возвращаясь домой, он мог читать то, что хотелось, а не то, что повысило бы его мастерство, смотреть сериалы, не ругая себя за то, что он отдыхает вместо того, чтобы писать.       Он просто был — не ради того, что делает. Настоящее было не ступенькой в ускоренном эскалаторе в будущее, оно было настоящим — всем, что есть.       И что, если он похоронил то, ради чего он, возможно, родился, и его имя никто не узнает и не запомнит? Зато он знал, что ему больше не придётся просить у других денег на аренду квартиры, потому что его «великий прорыв» снова задерживается, и превращать себя в слугу цели, отдавая ей всё, а получая лишь понукания и вечный голод.       Он имел право жить так. Мог считать это финальной точкой, пусть он и слишком молод, чтобы порасти мхом в своей зоне комфорта, ведь на то это зона и была комфортна. Это был январь двадцать пятого, за год до того, как людей перестало так остро волновать, что другие хоронят свой потенциал и используют его как салфетку вместо закладки.       Намджун засиделся в офисе. Он работал сверхурочно ради премии, на которую планировал купить маме подарок на день рождения. Время приближалось к полуночи, экран перед глазами плыл и размывался, от усталости логика перестала противиться и позволила воображению затопить сознание странными образами и обрывками сюжетных линий, которым аккомпанировала доносящаяся из коридора музыка.       Что-то джазовое и энергичное. В полночь в почти пустом офисном здании.       Потирая глаза и потягиваясь, Намджун поднялся, убрал с глаз тогда ещё черную челку и вышел из кабинета.       Снаружи песня звучала громче. Намджун ценил все виды искусства, но в музыке разбирался хуже, чем в остальных. По доносящими снизу звукам он смог определить, что это джаз, старая, потрескивающая запись, и что звучит он из динамика чужого телефона. А ещё кто-то увлечённо топал, не попадая в ритм. Здание было построено с открытым атриумом, и музыка поднималась с лобби до верхних этажей, отражаясь от стеклянных перегородок.       Подойдя к ограждению, Намджун опёрся на него локтями и посмотрел вниз.       Там, вооружившись шваброй вместо микрофона, топоча как выпивший медведь, кружил парень в форме уборщика. В нескольких шагах от него стояло ведро с мыльной водой, рядом на полу лежал телефон. Вокруг парня расходились бурые пятна отпечатков ног и брызги воды. Намджун был почти уверен, что тут было значительно чище до появления недоуборщика-недотанцора.       В песню ворвалось соло саксофона. Парень резко крутанулся, поскользнулся и шлепнулся на колено. Вскрикнул, но тут же перехватил швабру на манер виолончели, и заиграл на ней невидимым смычком.       Намджун улыбнулся. Пусть и было уже поздно и ему мешали работать, разве можно было наблюдать за таким представлением с кислой миной?       Уборщик почувствовал чужое присутствие, задрал голову и помахал рукой. Поскальзываясь по грязной мыльной луже, он поднялся и с ещё большим усердием и меньшей грацией дотанцевал окончание песни.       Если люди действительно рождаются для чего-то, то Тэхён был прирождённым артистом и прекрасно это знал. Он понятия не имел, как и куда направлять свой артистичный прицел, каждые несколько месяцев находил себе новое увлечение, будучи уверенным, что вот оно — дело его жизни. От классического танца — к хип-хопу, оттуда — к акробатике; затем пение; акустическая гитара — потому что так звучит душа поэта; каягым — из патриотизма и уважения к народному наследию; короткая попытка подружиться с вредной скрипучей скрипкой; и наконец контрабас.       — Я уверен, что найду то самое, главное быть в пути, каждый прожитый день — шаг ближе к цели, — он сказал Намджуну, пока они делили рамён с пивом в 7-Еleven, отмечая знакомство. Платил Намджун, не только как старший, но и потому что у Тэхёна банально не было денег.       Стал бы он мыть полы по ночам, если бы они были?       Тэхён был тем, кем Намджун решил не быть, и всё же он не вызывал презрения всезнающего или зависть ошибшегося. Намджун не считал, что его выбор можно натянуть на любого, чтобы избавить от лишних метаний и трудностей. Забрать у Тэхёна метания, рвение, решительность и шишки на лбу от хорошо знакомых граблей — и что от него останется?       Тогда он не был бы тем, кто выбрал работать по ночам, чтобы накопить на собственный контрабас и оплату ещё одного семестра в национальном университете искусств из четкой уверенности: или то и так, как я хочу, или ничего и никак.       — Но почему именно контрабас? На нем даже сольно не сыграешь, а если да, то это не понятные и популярные скрипка или виола.       — Это бас. — Тэхён мечтательно вырисовал жестом изгибы инструмента, похожего на монументальную деревянную госпожу, хозяйку трактира или атаманшу разбойников, — он подпора, каменная кладка, на которую опирается мелодия, чтобы не улететь. Если играть на нём высокие ноты, то они будут скрипеть, терять объём, чем ниже, тем мощнее, проникающе и медовее они будут звучать.       Как метафора контрабас Тэхёну не шёл. Сам он был флейтой или скрипкой. Легкий и стремительный, мечтающий о заоблачном и обладающий той красотой, что сразит любого, а не только ценителя. А вот как характерный нетривиальный и рискованный выбор — да.       И никто, тем более Намджун, не осудил его. В конце концов, Тэхену было всего двадцать один, единственно правильный возраст, чтобы загораться и бежать за мечтой, не думая о последствиях.       В старом мире они были вместе целый год, и если бы тени подождали ещё чуть-чуть, звезда Тэхёна не взошла, а стремительно взлетела бы, разрывая небосвод классической музыки и разбивая вдребезги границы жанров. Может, он бы завёл тренд брейкданса верхом на контрабасе и отправился в мировой тур.       Но тени не ждали никого, тем более что таких — ярких и потенциальных — были миллионы, и никому из них не сделали скидки. Их тени были такими же оголодавшими тупыми животными, как и тени тех, кто жил спокойно, не ожидая ничего, кроме заключительного сезона «Очень странных дел».       Тэхёна в том сериале зацепили экшен и тайны, Намджун купился на обещанную ламповую атмосферу восьмидесятых.       — Тебя бы съели первым в любом ужастике, — утверждал Тэхён. Даже устроившись на диване с попкорном, он продолжал пытаться спихнуть Намджуна с насиженного тёплого местечка, в котором он засел и отказывался покидать. Ему-то казалось, что марафон за мечтой — это единственный ответ на вопросы «зачем?», «как?» и «почему?».       — Ну и пусть, — жизненная философия Намджуна не допускала агрессивных споров, — напали бы со спины, проглотили за раз, а я и не заметил бы. Это лучше, чем несколько сезонов бегать, вопить, отмываться от слякоти и внутренностей монстров, чтобы в итоге всё равно заразиться смертельным вирусом и сдохнуть в мучениях.       Тут он оказался прав только частично. Не встретившись глазами со смертью, жуткими бездушными белыми дырами, не узнаешь, что нет ничего ценнее жизни, любой жизни, даже плоской и двухмерной.       У них был год. Впоследствии Намджун мог бы пожалеть, что упустил все шансы, которые ему даровала прежняя жизнь, что противился попыткам Тэхёна разжечь в нём огонь, но он считал иначе. Только так у них сохранились воспоминания о вечерах в кровати с пивом и чипсами, о неделе в Лондоне, с его театрами, парками, Темзой и Гарри Поттером, где они успели побывать не за счет пылкости и энергичности Тэхёна, а потому что работая бухгалтером, Намджун накопил деньги и выходные.       Тэхён успел целый семестр отучиться в университете и выучить партию контрабаса в A Night in Tunisia, потому что Намджун предложил ему съехаться и сэкономить на жилье.       Что бы Тэхён, давясь горечью и сожалением, ни говорил, у Намджуна не было причин сожалеть, ведь главное он сохранил. ***       Подул ветер, и небо заволокло облаками, тяжёлыми и низкими. В них лежали тонны снежинок. Они, похожие на птиц, воздушные, лёгкие и без теней, на землю всё же падают. Скоро пойдёт снег, он покроет толстым слоем взорванный, разбитый и покрытый плющом город, укутает его в холодное, душное одеяло, а теням будет нипочём — они передвигаются безмолвно, не оставляя хрустящих следов.       Свет фонарей отразился в облаках, небо стало рыжевато-лавандовым, светлым и холодным как рассвет, хотя до него было ещё далеко.       Намджун попытался вспомнить, какая сегодня дата. Он читал книги о заключенных в тюрьмах и лагерях, о брошенных на необитаемых островах, там говорилось о том, как важно считать дни, чтобы не сойти с ума. Наверное, декабрь подходил к концу.               День рождения Тэхена 30 декабря, Намджун не мог пропустить его, а раз не мог, значит, он ещё не настал. Десятый год правления теней пока не завершился.       Тэхён стянул с дивана стопку одеял и укрыл их. Огонь угасал, скоро от него останутся одни угли. Света фонарей хватит, чтобы держать на расстоянии тени, но всё же огонь дарил большую безопасность. Он был живым светом, который тоже кусался и стремился покрыть собой всё, и тени его боялись.       — Неужели ты не думаешь о том, что конец света стал для таких как ты избавлением? Если бы всё продолжилось, как есть, с будильником в шесть утра, пробками на дорогах и всем остальным, ты бы не стал через десять, двадцать или пятьдесят лет жалеть о том, как прожил свою молодость, что упустил все свои шансы стать большим, чем ты есть, стать настоящим собой? Тени спасли тебя не от груза мечтаний, а от тяжести вины за то, что бросил всё и отказался от них слишком легко.       Диск с любимой мелодией не мог заиграть, а потому тянул Тэхёна за язык, хотя его слова звучали совсем не как ночь безудержной, пьяной, счастливой пляски в Бостонском баре, где мечтают о саванне.       Одинокий контрабас, который продолжал тянуть на себе мелодию, когда ударные, саксофон и рояль давно затихли.       — Я не могу жить, как ты, — шёпот Тэхёна оседал искрами на шее Намджуна, — как мы можем продолжать идти, если впереди ничего нет? Ты это делал тогда, когда в будущем могло оказаться всё, что ты захочешь, и ты был счастлив. Я не верил тебе, но ведь это так — ты был счастлив?       Намджун задумчиво жевал крысиную лапу. Вкуса он не чувствовал.       Мог ли он ответить Тэхёну простым «да»? То, что дало Намджуну неоднозначный, может, трусливый ответ слабака, но ответ, который позволяет ему каждый день подниматься, не боясь жизни, для Тэхёна — проигрыш, казнь и нескончаемая пытка.       — Мне жаль. — Ночь впилась ледяными зубами в руку, как только он вынул её из-под одеяла, и запустил пальцы в небесно-голубые волосы Тэхена. — Я жалею обо всём, что было утеряно, потому что ты здесь, твоя музыка здесь, а ты не можешь коснуться её, понимаешь?       Конечно, Тэхён понимал. Они провели в этом опустошённом голодном мире десять лет, и если бы их сердца не бились в унисон, если бы страх одного не отражался в душе другого, если бы в тёплом дыхании и крепких объятьях они не держали друг друга, то давно стали бы белоглазыми тенями, которым нет дела до любви.       — Так всегда было — и тогда, и сейчас. Нет ничего, кроме этого момента. И если в этом моменте ты стремишься в будущее или убегаешь от него, то это то, что у тебя есть — бег. А мы и так бежим, завтра будем убегать от теней, бегать по блоку и очищать здания раствором. Но сейчас? Есть огонь, и мы сидим, и смотрим на облака, и у нас есть ананасы…       — И дохлая крыса, — добавил Тэхён.       — Которая побыла в небесах в когтях филина.       Тэхён вздохнул. Не было фразы, которая одним своим существованием могла изменить его природу. Целый язык был в их распоряжении, но это было бесполезно.       Позади раздался шорох.       Они подскочили. Тэхён схватился за прислоненное к стене копье, Намджун потянулся за катаной. В пятно света, беззвучно перебирая лапами, вплыла белая кошка.        У нее не было тени.       Кошка посмотрела на них сияющими изумрудными глазами, обошла кругом, села у мангала, и принялась вылизывать переднюю лапу.       — Съедим? — предложил Тэхен.       — Жалко её, — Намджун опустил оружие и осторожно протянул кошке кусочек жареного ананаса. Та обнюхала его и проглотила, — пусть поживет ещё.       — А потом съедим.       Тэхён бы ни за что не стал ловить и сворачивать шею кошке, которая сама зашла к ним в дом и села у огня. Она была не дичью на охоте, а нежданным гостем. Но это была такая ночь, душу сдавливало безысходностью и детской обидой на мир, и хотелось ударить жизнь в ответ, хотя бы словами. И лучше кошку, чем Намджуна — ей все равно.       — Слушай, Венди, — он пытался собраться и извиниться. Не было вины Намджуна в том, что ему легче, и, если бы ему было так же невыносимо, как бы они выстояли?       Тэхён не боялся нырять в гущу теней, чтобы прорубить им дорогу в новый блок, где могли оказаться выжившие и запасы солнечного раствора, а Намджун был на шаг позади, аккуратно подрезал их растущие тени, рассчитывал пути отступления, держал его как каменная скала, привязавшая к себе тонущую деревянную шлюпку.       Венди. Он считал себя Питером Пэном, который пришел в жизнь Намджуна, чтобы рассыпать по его кровати пыльцу и вытащить в окно, в небо, где первая звезда справа укажет на заветное желание. Без него Венди вырастет, зачахнет, забудет о всех детских радостях и играх.       Как же он ошибался! Это ему без неё никак.       — Я постараюсь…       — Постараешься что? Перестать быть собой? — спросил Намджун. — Ты не сможешь, и я не хочу этого. Просто… иди сюда.       Он взял Тэхёна за руку и подвел к краю крыши. Кошка поспешила за ними, словно её привлекли не свет и тепло, а два уставших человека, которые потеряли свои тени, но всё равно не могли взлететь.       — Как только взойдет солнце, отправимся вон туда, — Намджун указал на запад, в сторону аэропорта, — там должно быть тихо. Прихвати проигрыватель, я буду сторожить, пока ты слушаешь.       Обещание музыки было почти как она сама, тем, что она в себе таила. Жаром, близостью, готовностью сплестись пальцами и рискнуть.       Кошка мяукнула.       Тихо ухнув, над ними пролетела птица — может, тот филин, у которого Тэхён отнял добычу.       Тэхён хотел быть филином. Или лучше чайкой. Улететь высоко и далеко, туда, где на всё плевать, но не мог. Ему всё ещё снилась тяжесть контрабаса и ноющие пальцы. Иногда Намджун звал во сне брата или мать, и Тэхён пел ему, мурлыкал мелодии голосовыми связками вместо струн.       Он и правда не мог перестать быть собой. Намджун был той лёгкостью, которую можно найти в абсолютной приземлённости, а он — взмывал воздушным змеем с красивым узором, но без мотора обреченный упасть, как только ветер стихнет, в надёжные тёплые объятья.       Выгнув спину, несъеденная кошка тёрлась об их ноги и мурчала.       — Сейчас пойдет снег, — сказал Намджун, и снег пошёл, точно такой-же, как в мире до. Белый, как глаза человеческих теней и дружелюбная кошка. Такой же снег видели и динозавры, и для него это было утешением.       Снег не был светом, но тени испугались, прижались ниже к земле, спрятались в канализации и туннелях метро. Снег шёл, и под ним Сеул выглядел почти как десять лет назад, только огоньки уличных фонарей и ламп в квартирах можно было по пальцам пересчитать. Как будто вырубило электричество и город уснул.       Но лишь на миг. Стоит моргнуть, и всё станет как раньше.       Утром город пробудит разлетающаяся по пустому аэропорту Гимпо игра саксофона из далекого сорок шестого, которую подпирал увесистый и твердый бас. От громкого звука стаи птиц выпорхнут из гнёзд, заметаются кругами, но от их испуга на земле не останется следа — они избавились от теней, и больше не были частью мира, в котором смело играла музыка.