Червивые

      Он видит её за кипой облепивших бумаг, которые ей всучила Ханджи. Высокий хвост — тугой настолько, что глаза лисьим прищуром смотрят. Жан топчется на пороге, притащив ненавистную слякоть под подошвами, которую Джианна заставит вытирать. А он против, разве? Рад. И причины искать, чтобы оттянуть свой уход, не придётся.              — Протри-ка всё потом.              Жан, оттолкнувшись от стены, игнорирует приказ. Как предсказуемо. Он её замашки все наизусть уже выучил, как и заготовил заранее ответы. Вот сейчас зашуршит бумагами, и едва Джей успевает спросить: «Как прошла тренировка?», — Жан уже плюхается на диванчик сбоку от стола и, закинув руки за голову, роняет скупое:              — Нормально.              Сейчас ехидно рассмеётся, думает. И слышит смех, как плохо смазанные петли дверей. Жан, наверное, ненормальный, раз считает его красивым. Иногда этот смех переходит в лай, а когда Джианна выпьет вина, проходится по ушам шёлком. Смех у неё разный — причина одна: он. Аж гордость распухает.              Прикрывает глаза, задержав дыхание. Она шуршит бумагами и встает с места. Тук, тук, тук. Сердце.              Джианна, уперев руки в бока, сейчас выгонит его за шкирку. Ведь к ней придёт…              — Скоро придёт Ханджи, — бросает деланно безразлично, распустив хвост. Проводит до затылка пятернёй и ерошит светло-каштановые волосы. Шоколад разведённый с молоком.              Пуговицы обычно расстёгнуты на две. Но не сегодня. Плохо отглаженный ворот с острыми складками приоткрывает вид на ключицы и ложбинку груди. Сегодня везёт, но увы, не только ему. Ханджи Зоэ вечером повезёт ещё больше.              Джианна рассказывает о том, как майор сегодня её похвалила. Какой она была красивой, и ещё чё-то как-то там. Жан перестаёт слушать её уже на второй минуте, думая о своём.              Их рутина складывалась постепенно, но началось всё, когда подслушал разговор сослуживцев про нового лейтенанта. Мол, её брат — Найл Док, в военной полиции, и что она здесь, спрашивается, делает? Да и фамилию безызвестную напялила, позорище. Одним словом — ненормальная. Если двумя — ненормальная дура. Разве человек иного склада ума пойдёт в разведчики?              Сам в военную полицию планировал, передумал. Тогда и заинтересовался, неужели есть и другие идиоты, отказавшиеся жить припеваючи? Оказалось, есть — Джианна Мейер. Повёрнутая на идее фикс — Ханджи Зоэ.              Засмотрелся на неё. Месяц, два, четыре. Увлёкся. Дозасмотрелся. Сейчас из её кабинета только за шкирку и выгонишь.              Действительно причина в Ханджи? Или нашла удобный предлог? Видит ведь, как исправно исполняет свои обязанности. Вернее, перевыполняет, как сейчас: по доброте душевной скрипит пером, делая чужую работу — перепроверяет провизию, следит за самокрутками командора, принадлежностями для уборки, лично следит за наполнением газа и точениемм клинков, даже после того, как их раз десять перепроверили. Но Джианна не говорит причину, почему душа здесь улеглась. Может, не доверяет, а может, сама ещё не понимает, что ей нравится быть нужной. Полезной. И за майором бегает, пытаясь что-то там заслужить. Признание, что она не чужая тень?              — Язык когда-нибудь сломаешь свой бескостный, — подошвой проходится по их рутине. Сегодня ему не хочется слушать о Ханджи. Сегодня он хочет её поцеловать.              Джианна вздрагивает, покорно замолкнув. Ведёт тонкой бровью, прикидываясь непроходимой дурочкой. Жан чешет щетину и замирает. Она проходит кончиком языка по нижней губе, протяжно выдыхая:              — Ты про Ханджи?              Старается скрыть смущение безразличным тоном, но её выдаёт одна-единственная мелочь. То, как произносит имя майора. Первый слог с придыханием, будто мягкое и сладкое тесто, которое недавно готовила Микаса по своему рецепту. Приторная сладость принцессы ему не понравилась, но мягкость Жан запомнил. Второй, чуть грубее, резче. Как её имя.              Она садится с краю дивана, на котором плюхнулась туша Жана. Толкает бедром, чтобы подвинулся. Жан кое-как устраивается на бок, но Джианна всё равно съезжает задницей с края вниз. Пыхтят, хмыкают, бросают друг другу вызов. Постепенно попытка поместиться превращается в кто-кого-выгонит.              — Я тоже хочу сесть, подвинься! — злобно бормочет, опираясь коленом в диван между его расставленных чуть в сторону ног.              — Захотела вдруг, когда я прилёг? Западло.              Джианна морщит забавно нос — всегда такая, когда думает над чем-то сложным. Жан совершенно «случайно» толкает её по колену и ловит в крепкие объятия.              — Что ты… — пытается вырваться, но Жан держит крепко, смещает руки на талию и ухмыляется от её растерянности. Джианна, когда так ярко краснеет, бесконечно забавная. И милая.              — Может, отдохнёшь?              Вьючная, с самого утра за столом. Джианна напрягается всем телом, но расслабляется, стоит ему уткнуть её голову себе в плечо.              — За троих работаешь, надеюсь, за троих жалование и получаешь.              Судя по горькой усмешке, за троих, увы, она получает только выговор. Устраивается поудобнее, елозя, и жарко дышит в шею. У него от этого под солнечным сплетением собирается трепет. Мажет, будто кто-то невесомо изнутри, заставляя мышцы живота сжаться. Они долго молчат. Жан гладит по волосам, параллельно вдыхая приятный запах.              Вдруг раздаётся женский смех. Следом — недовольный голос капитана, заставив обоих подскочить. Правда, обошлось, чужое присутствие не в кабинете, а за окном.              Микаса с Леви.              Как удержаться? За их взаимодействиями все разведчики наблюдают жадно, строят теории, почему Микаса всё своё время проводит в его кабинете. Две подсматривающие сплетницы-подружки — не исключение. Жан правда заходил как-то, и Микаса просто читала, лёжа на его диванчике. Джианна слегка приоткрывает шторы. Он закатывает глаза, отпихивая её в сторону, и дёргает широко, отводя в разные стороны. Зря осторожничают: капитан и принцесса, даже если кто-то кинет рядом громовое копьё, взрыва не заметят.              Леви снова учит Микасу боковому апперкоту. Сначала та пыхтит, пытается что-то противопоставить. Секунда — и падает на землю. Тяжело дышит, отказываясь вставать, смотрит вверх, раскинув руки и ноги в стороны. Как бы Леви ни пытался поднять — бестолку. Не хочет. Отнекивается минуты две, капризничает, затем по всему штабу разлетается визг. Протяжный, полный ужаса, звонкий и трёхбуквенный.              Ж у к.              — А капитан не любит лёгкие пути, да? — ухмыляется Джианна, прикурив. Но от окна не отходит. Больно интересно. Уточняет: — Я не про жука.              «Вот обнаглел», — скажет капитан, если увидит любопытных в окне.              Жан, уперевшись о подоконник локтями, присоединяется к просмотру. Капитан всё пытается достать с её волос это несчастное насекомое, которое, наверное, давно размозжили. Однако Микаса продолжает бегать по кругу вприпрыжку, игнорируя попытки Леви помочь.              — Ты про Микасу?              — Ага, — выдыхает вместе с дымом Джианна.              Жан падает щекой на шершавую ладонь и устало вздыхает.              Джианна сказала, что Леви, пока находился в Митрасе, выполнял приказ: возиться с какой-то принцессой из Хидзуру. Точнее, поставили перед фактом. Заставили? Да щ-щас. Прям уж.              Если это только приказ, зачем заставлять всех давиться приготовленными Микасой моти? Стоит вспомнить, Жана в дрожь бросает. То выпроваживает из офицерского крыла, даже если Жан пришёл к Джианне. То слёзы Микасы, как сейчас, рукой вытирает. Только вот, слишком долго не убирает ладонь с её лица и заправляет прядь за ухо. Слышал от Тизера даже (земля ему пухом, да примут все стены его соблазнения), что готовил ей. Сам. Осталось только курбеты ей показать.              Джианна кашляет дымом. Жан выпрямляется, не веря глазам. Переглядываются. Синхронно кивают. Будто одна мысль на двоих между ними проскакивает: да капитан уже в неё по уши.              — А капитан не любит доступное, — убеждается Жан, ухмыляясь.              Сколько разведчиц, шушукающихся, помнит. Те открыто засматривались, вздыхали, кто-то даже открыто предлагал себя. Шиш. Ноль интереса. Джианна смеётся, глядя на то, как жучок был пойман, а в качестве утешения (снова), Микаса получает взъерошенные на макушке волосы.              — Императриц азиатских ему подавай.              — Да уж. У сложных людей свои вкусы.              — Ага, — подхватывает Джианна. — И вычуры да закрутасы.              Джианна устраивается рядом, оперевшись на сложенные локти. Он не любит запах табака, но то, как она курит, даже не беспокоясь о его лёгких, толкает на дурацкий порыв. Совершенно дурацкий — Жан отбирает самокрутку, тушит на подоконнике, прямо в горшке её чуть увядших домашних цветов. Джианна ведёт бровью, щурит глаза, но в следующую секунду широко распахивает: Жан, обхватывая за молочную, чуть влажную от жары шею, впивается в её губы жёстким поцелуем. И плевать, что увидят. Пальцами зарывается в мягкие, чуть волнистые волосы. Куцые пряди спереди щекочут подбородок и нос. Жан перестаёт быть напористым. Не может так резко, до боли. Становится нежным, мягко пробует нижнюю губу, затем сминает верхнюю. Чуть отстраняется, сделав глубокий вдох — с ней даже как дышать забывает. Джианна тяжело сглатывает, даже не моргает. Как намертво застыла.              — Это неправильно… — облизывает она губы.              Чертовски. И Жан знает, что порежется об острые углы этого многоугольника.              — Я старше тебя, и… — договорить не успевает, Жан снова прижимается к губам Джианны, скользнув между ними языком и сплетаясь с её. Табак оседает на его губах непривычной терпкостью.              Он не интересуется её возрастом, пара лет не играют для него особой роли. Джианна отвечает робко, пробуя собственные запреты на вкус. Жан свободной рукой задёргивает шторы. Однако в такой позе у окна целоваться неудобно.              — Не возражаешь?.. — шепчет сбито он, сглатывая вязкую слюну.              Она кивает, садится на стол и опускает взгляд. Жан невольно любуется, разведя её ноги в стороны. Прижимается губами к родинке под губой. Во рту становится сухо — она тянется к нему сама. Играется, кончиком языка ведёт по нижней, верхней, ныряет в его рот и глубоко целует.       Жан победно фыркает: на этот раз она сдалась. Прямо в его руки. Он не знает, когда попался в сети этой полной неразберихи, но уверен: не распутаться так просто — только резать.              Желторотый в её понимании совсем. В своём же, не скрывает — избалованный, а поэтому отказы Джианны скорее вызов.              Помнится, не получил, чего хотел, лишь раз — красный леденец. Зубы болели, живот сводило. На завтра он его не нашёл, весь рынок с мамой обошли. Он ел разные конфеты, но очень хотел попробовать именно тот. И, склонив голову Джианны на бок, целуя глубоко, всего лишь на секунду, ох святая Роза, на секунду, подумал — его сладость вдруг сама растаяла на языке. Сейчас Жану хочется от гордости распухнуть в груди. Зваться гордо её рыцарем, когда спрашивают кто ты ей. Жан вечный кавалер в вальсе их жизненного безумия, носит её платок, клинки, амуницию, надо будет, выскочит в полный мороз в одном кителе — сбрую на её лошади проверить.              Она приглушённо стонет ему в рот, притягивая ближе. Жан морщится — в штанах твёрдо, а где можно трогать, где нельзя, чёрт его разберёт. Не животное же, хотя, хочется повести себя именно как оно. Поэтому, опираясь на вытянутых руках, сжимает край стола, впивается пальцами до острых костяшек. Услышал как-то жалобы разведчиц, что парни, распускающие во время простого поцелуя руки — самые омерзительные.              — Могу я… — отстраняется от неё ненадолго, гоняя воздух ртом. Прижимается к волосам — в нос бьют розы, как в палисаднике у его дома. Они пахли острее в ночной прохладе, Жан, как тогда, не может ими надышаться.              Жан смещает губы, выцеловывает линию её челюсти, мажет языком по трепещущей жилке шеи. В её горле ходит глоток. Джианна откидывает голову кверху, и ему, наконец, подсказывают, куда деть свои руки.              — Дверь… не заперта…ах… — Пальцы впиваются в её рёбра, прямо под грудями. Жан лезет под рубашку, хотя хочет под кожу, под кости, осесть там её табаком, от которого она так зависима.              Там, за их спиной, догорает закат, на самом краю горизонта рдеет узкая багровая полоска. Она освобождается от верхних пуговиц, правда пальцы мелко трясутся. Жан чуть ли не отшатывается, хотя опора под ногами крепкая. Под рубашкой ничего. Тяжёлая, светло-оранжевая — закат по ней мажет, с тёмными ореолами острых сосков литая грудь. С россыпью мелких родинок.       Во рту пересыхает от желания провести языком и собрать кончиком каждую. Больше Жан не мучает ни себя, ни её — накрывает одной рукой, несильно мнёт. Джианна на это действие дарит короткий и чувственный стон, и тут же кусает себя за нижнюю губу — будто ругает за реакцию.              — Не делай так, — предупреждает он.              Её взгляд из-за этой безобидной реплики темнеет. Старается не пялиться на соски как приклеенный, и вдруг цыкает на самого себя: что, сиськи не видел, что ли, раньше? Не вчерашний девственник, за двадцать уже. Однако бешено стучащее сердце будто смеётся над ним, бьёт по рёбрам, разбивая на слоги:              Из-вра-ще-нец.              — Плевать, — в штанах чертовски тесно, лишнее движение — всё там уже болезненно сжимается. Увидят, Жан пригласит посмотреть. Хотя таким никогда не грезил.              Джианна поднимает на него острый взгляд, игриво стреляя их блеском. Он вспыхивает, давится воздухом, не находясь с ответом. Знает, ненормальная, что хороша — и нагло пользуется этим с поволокой возбуждения в глазах. А Жан против разве? Только за.              — Чёрт, — шипит он, играясь с соском пальцами. Щипает, тянет на себя, щекочет самый кончик. С чёрным удовольствием смотрит, как меняется её деланно-спокойное выражение лица, как дышит часто, а тело, слепленное из его самых нескромных снов, дрожит в его руках.              Снова предупреждающе цыкает, когда она затыкает себе рот. Жан вбирает в рот правый сосок, продолжая терзать грубыми пощипываниями другой. Ведёт пальцами то невесомо, то дразнит самый пик. Ему хочется, чтобы не замолкая пошло стонала. Сбивала дыхание, его нежная, пока Жан будет в неё вколачиваться — совсем не нежно.              Его ласки хаотичные, склеенные между собой, непоследовательные. Ему хочется всего и сразу. Не разжёвывая проглотить, испить, даже не чмокнув предварительно губами. Джианна скрещивает ноги за его спиной, берёт за руку и показывает как надо. Вернее, как надо ей. Облизывает его ладонь длинным языком, ныряет им между указательным и средним, играясь. От липкой слюны на коже и от этого намёка бросает в жар, член в штанах снова дёргается. Когда так дышать начал, будто кругов пять вокруг леса намотал, не меньше? Не помнит. Как и не помнит, что снова притянув к себе — развязно и жадно целует. От влажных звуков их губ кружится голова, как после украденной в подсобке бутылки вина.              А потом…              Жана будто ошпаривает. Слишком ясно видит, что с ними случится потом: Джианна будет его избегать. Хочет ли он получить от неё секс сейчас? Смирится с тем, что больше не увидит её потом? Вообще. Пока не поздно, он успеет смахнуть всё на ошибку. Не хочется думать, что случится, если продолжат пылкое дело. Сердце и душа несносной принадлежат Ханджи, сколько слёзы вытирал её, прижимал заплаканное лицо к груди. Терпел размазанные сопли-слюни. А как иначе. Только уже подзаебался быть в её гардеробе жилеткой-Жан.              — Жан?.. — выдыхает вопросительно она. Его имя на её языке перекатывается, как спелая вишня, лопающаяся сладостью на языке. С ощутимой кислинкой. И он берет слова… точнее, мысли обратно. Раскис и опух он с Джианной. Размяк как хлебный мякиш. И от секса — он уверен — крышесносного отказался. Потому что…              — Жалеть же сама будешь.              Она распахивает глаза, когда Жан отрицательно качает головой. С мягкой улыбкой накрывает её голые плечи своим пиджаком. Джианна смотрит на него, ожидая подвоха.              Глаза — застывший шоколад в сгущённом молоке. Хорошо, что Жан сладкоежка. Правда, всё никак не вылечит ноющий иногда зуб на нижней челюсти. Странно сравнивать её с воздушной сладостью, если чаще всего лейтенант пахнет только табаком. Чужим, своим.              Мотнув головой, порывисто обнимает её. Вдыхает запах волос, теряясь в бутонах роз, главное не упасть целиком в этот куст из красного шёлка, шипов не оберешься. Она хихикает — щетина колется.              — Прости меня, я сама не знаю, что на меня нашло.              Возбуждение схлынет, появится глухая пустота, и гулять там сквозняком — Жан хочет в последнюю очередь. Смотреть же будет, как та падает в объятия другой. А эта другая покажет ему средний палец, перепутает, конечно, потом вытащит безымянный. Как говорил капитан: «хуй тебе и яйца в сковород». Ладно, он так не говорил. По крайней мере, не при Микасе.              «На, любуйся, моя жена, Кирштейн», — скажет громко Ханджи, а её хохот — рёв титанический, рябью по воздуху и слуху пройдётся. На свадьбу заскочи, подарок не забудь. Только хренушки вам, главнокомандующая.              Жан прижимается губами к её лбу. Целует так, как целует рукоятку своего клинка перед боем. Впереди ведь ещё немало сражений за Джианну. Повоюет ещё — произносит нечаянно вслух.              — Неугомонный… — хихикает она, как беззаботная девчонка в ответ.              Не угомонится, тоже верно. Пока не завоюет.