На своем месте

Город дышал утренней рутиной, как огромное, ленивое существо. Тротуары впитывали мерные шаги сотен людей, их лица сливались в серую, безликую реку. У каждого был свой маршрут, свои заботы, но все вместе они создавали фоновый гул обыденности. День был как день — спокойный, размеренный и ничем не примечательный. Но не для него. В этот унылый поток, словно яркая молния в свинцовую тучу, врезался вихрь. Он не бежал — он летел, едва касаясь земли. Скейт под его ногами был не просто доской на колёсах, а продолжением его воли, сконструированным и усовершенствованным до идеала монстром скорости и манёвренности. Казалось, сама физика сдалась ему, и вот-вот он оторвётся от асфальта, оставив внизу законы тяготения и скуки. Это был Изуку Мидория. Но тот Изуку, которого знали полгода назад, умер. Вернее, его старая оболочка — робкая, тщедушная, вечно вздрагивающая от собственной тени — рассыпалась, и из неё, как феникс, вырвался на свободу кто-то совершенно иной. Его волосы, теперь цвета сочной молодой травы, развевались за ним, как стяг. В ушах глухо бушевала драйвовая музыка из наушников, во рту беззаботно болталась конфета на палочке, а через плечо была перекинута объёмная сумка, набитая так, что из неё проглядывали странные металлические детали, большое количество, исписанных новыми изобретениями, чертежей. Но главное — его лицо. Оно светилось безудержной, заразительной улыбкой, которая кричала миру: «Я жив! И это невероятно!» Шесть месяцев. Всего полгода. Ровно сто восемьдесят дней назад этот самый парень шёл по тому же маршруту, съёжившись, стараясь занять как можно меньше места, его мечты о геройстве казались слепой, почти болезненной фантазией. Что же изменилось?

***

Всё началось со столкновения. Буквального. Город только что пережил небольшое землетрясение. Нет, не природное. Геройское. На промзоне, что в паре километров отсюда, схлестнулись «Ледяной Гигант» и «Молотобоец». Отголоски той битвы докатывались и сюда, в виде далеких раскатистых ударов и нервной вибрации в воздухе. Изуку Мидория, едва не спотыкаясь, сворачивал за угол, его глаза были прикованы к потрепанной тетради в его руках. Страницы были испещрены стремительной скорописью, диаграммами и вопросительными знаками. «…ударная волна от молота создает зону низкого давления, которую Гигант использует для конденсации влаги в ледяные шипы… но энергозатраты колоссальны, стабильность…»— мысли неслись вихрем, почти сбивая его с ног. Он только что наблюдал за финалом стычки с крыши соседнего здания, и теперь спешил зафиксировать все детали, пока память не стерла уникальные нюансы. В ушах еще стоял грохот, смешанный с восторженными криками толпы, но его ум уже анализировал, разбирал, искал закономерности и слабые места. Он не увидел ее. Вернее, он не увидел ничего, кроме своих мыслей и асфальта под ногами. Столкновение было не мягким ударом, а оглушительным лязгом, звоном металла и болезненным «Уф!», вырвавшимся из его легких. Тетрадь вылетела из рук, страницы беспомощно захлопали на ветру. Изуку отлетел на пару шагов, чуть не приземлившись в лужу, и замер, инстинктивно скорчившись и запустив свой привычный, отточенный годами механизм извинений: —П-простите! Я не посмотрел! Виноват, я совершенно не туда… я… Голос его замер. Он поднял голову. Перед ним стояла девушка. Примерно его возраста, но казавшаяся больше из-за того, что она удерживала в руках… это. Конструкцию из полированных (и местами обугленных) стальных труб, пучков разноцветных проводов, мерцающих энергетических ячеек и двух здоровенных излучателей, похожих на раструбы громкоговорителей. От аппарата валил легкий, едкий дымок, пахнущий озоном и перегревшимся пластиком. Устройство явно весило больше, чем она сама, но она держала его с упрямой, почти безумной решимостью. Ее розовые волосы торчали во все стороны, будто она только что сунула пальцы в розетку, а пара огромных желтых глаз, светящихся неестественной энергией, была прикована не к нему, а к дымящемуся стыку на одной из труб. — Ой! — выдохнула она, даже не взглянув на него по-настоящему, ее голос был резким, быстрым, как треск статического электричества. — Ты чего под ноги путаешься? Видишь же, человек важный груз несёт! Стой, не уходи! Изуку, собиравшийся уже подобрать тетрадь и раствориться в толпе, сделавшись максимально незаметным, замер. Его аналитический мозг, всегда голодный до деталей, мгновенно переключился с геройской битвы на этот дымящийся шедевр инженерной мысли. Он проигнорировал боль в боку, проигнорировал смущение. Его глаза бегали по устройству, сканируя, вычисляя. Принцип охлаждения явно страдал, перегрузка конденсаторов налицо, но идея-то… идея гениальна! —Э-это… портативный криогенный эмиттер? — невольно сорвалось с его губ. Искры в ее желтых глазах вспыхнули так ярко, что, казалось, можно было обжечься. Она наконец-то оторвала взгляд от своего детища и уставилась на него. — Ты что, шаришь? — ее тон сменился с раздраженного на заинтересованный, почти восторженный. Она небрежно, но с нечеловеческой силой опустила устройство на асфальт, который треснул под весом. Аппарат грозно зашипел. — Он, конечно, сейчас больше на портативную бомбу похож, но да! А откуда знаешь? Они просидели на холодном асфальте у стены сорок три минуты. Изуку, забыв про робость, сыпал терминами, теориями, предположениями, чертя пальцем схемы прямо в пыли. Она, назвавшаяся Хатсумэ Мэй, слушала, кивала, спорила, и ее паяльник время от времени шипел, прижигая контакты прямо на месте. Она вытаскивала из других карманов то кусок припоя, то крошечный конденсатор, то изоленту. Ее мир был карманами, полными спасения для любой технической неожиданности. Прохожие обходили их стороной — двух чудаков, окруженных дымящимся металлоломом и ожесточенно спорящих о квантовом туннелировании электронов в полупроводниках. Это был их первый диалог. Неловкий, начавшийся с падения и боли. Громкий, перекрывавший гул города. И абсолютно, ослепительно блестящий. В тот день столкнулись не просто два человека. Столкнулись два мира — мир безудержной, взрывной инженерии и мир тихого, всепоглощающего анализа. И от этого столкновения родилась искра, которой было суждено разжечь настоящее пламя.

***

Их встречи перестали быть случайностью. Они стали необходимостью, как воздух для дыхания. Вначале это были «случайные» пересечения маршрутов, потом — обмен чертежами через мессенджеры, испещренными восклицательными знаками и криками «А ЕСЛИ ТАК?!», а вскоре сложился негласный график: после школы — сразу в гараж. Гараж. Для Мэй это была мастерская. Для Изуку он быстро стал святилищем. Старая, пахнущая бетонной пылью и машинным маслом пристройка к дому её родителей была завалена до потолка деталями, схемами, полуразобранными механизмами. Воздух здесь всегда вибрировал — от гудения паяльной станции, шипения сжатого воздуха из шлангов или от взрывного смеха Мэй, когда очередной эксперимент заканчивался небольшим, но эффектным пожаром. Этот запах — едкий озон после короткого замыкания, сладковатый машинный масла и что-то ещё, неуловимое, что Изуку втайне называл «запахом гениального безумия» — стал для него ароматом счастья. Родители, поначалу настороженные, быстро сдались. Инициатором, как это часто бывает, выступила мама Изуку, Инко. Встретив однажды рассеянную и перепачканную мазутом Мэй на пороге, она не испугалась, а улыбнулась и пригласила её на обед. Мэй, с привычной прямотой, заявила, что ей нужен Изуку, а не еда, но от домашних котлет не отказалась. После этого визита две матери как-то незаметно нашли общий язык в тихих вечерах за чаем, делясь смесью тревоги и гордости за своих неугомонных, одержимых детей. Их дружба не была про болтовню и посиделки. Она была про титанический, шумный, захватывающий процесс созидания. Они могли молчать часами, каждый над своим участком работы, и это молчание было громче любого разговора — оно было наполнено гулом мысли, скрежетом напильника, ритмичным постукиванием клавиатуры. Именно в один из таких моментов, когда Изуку, сгорбившись над чертежом мобильного щита, в сотый раз вздыхал о недостижимости геройского факультета, Мэй опустила сварочную маску на лоб и сказала голосом, заглушавшим шипение дуги: — Изуку-кун, герой — это, конечно, зрелищно, ярко. Но знаешь, что по-настоящему круто? — Она на секунду прервала сварку, и её жёлтые глаза, увеличенные стёклами маски, уставились на него с почти физической интенсивностью. — Круто — это тот, кто даёт герою шанс не облажаться. Вот например, ты видишь слабые места там, где другие видят только суперсилу. Подавайся на факультет поддержки! Мы с тобой такие штуки смастерим, что всем этим крутым парням и девчонкам будет за честь стоять в очереди за нашими детками! Она вернулась к сварке, оставив его с открытым ртом. «Мы». Это маленькое слово прозвучало не как предложение, а как констатация факта. Оно врезалось в сознание, стало фундаментом, на котором можно было строить что-то новое. «Мы с тобой». Не «ты один», а «мы». Это стало его мантрой, тихим щитом от старых сомнений. Изуку начал готовиться. Серьёзно. И если с теорией и изобретательством проблем не было, то его тело по-прежнему оставалось хрупкой оболочкой для могучего ума. И здесь им неожиданно помог… хлам. Идеи у них рождались быстрее, чем возможности их реализовать. Им нужны были детали. Много, редких, дешёвых, а лучше — бесплатных. Слух, пущенный кем-то из таких же энтузиастов-одиночек, привёл их на заброшенный муниципальный пляж Дагоба. Это место было не просто свалкой. Это была гробница технологий прошлой эпохи, настоящая золотая жила, заваленная ржавым железом, выброшенной промышленной электроникой и обломками техники со всего города. Их тренировки родились из прагматичной необходимости и быстро превратились в испытание на прочность. Алгоритм был прост до безобразия и тяжел до изнеможения: пробраться через хаос ржавых корпусов и битого стекла, найти среди гор металлолома нужную шестерёнку, неповреждённый блок управления или целый сервопривод, погрузить это сокровище на самодельную тележку (собранную, разумеется, тут же из найденных же колёс и труб) и тащить через полгорода, в гору, к гаражу Мэй. Это повторялось каждый день. Без выходных. Под беспощадным палящим солнцем, превращавшим металл в раскалённые плиты. Под ледяным осенним дождём, который делал груз скользким, а землю — топкой грязью. Они таскали коробки передач от старых автомобилей, моторы непонятного назначения, титановые пластины от списанных геройских костюмов, потускневшие, но всё ещё ценные оптические сенсоры. Изуку выкладывался на все сто. Он хотел стать сильнее, чтобы не подвести Мэй. Он не мог увидеть, как она одна тянет очередной двигатель, в то время как у него дрожат руки. Он упирался плечом в холодный, шершавый металл, утыкался ногами в землю, чувствовал, как горят мышцы спины, рук, ног, как предательски дрожат колени. Но вместе с болью приходило и странное, первобытное удовлетворение. Он чувствовал, как напрягаются и постепенно привыкают к нагрузке волокна. Каждый преодолённый километр был маленькой победой. Он не заметил изменения. Не заметил, как перестали проступать под футболкой контуры каждого ребра. Не сразу осознал, что его старая, некогда мешковатая одежда теперь натягивалась на плечах и предплечьях, а джинсы стали тесны в бедрах. Он жил в мире схем, пайки и следующей цели — дотянуть, донести, найти. Понимание пришло случайно. После особенно грязной возни с разборкой какого-то промышленного генератора, Изуку, чтобы отмыть лицо от мазута, зашёл в крошечную, захламлённую уборную в углу гаража. Он включил воду, и струя пара на мгновение запотела старое, с трещинами зеркало над раковиной. Он машинально провёл по нему рукой, стирая конденсат. И увидел Незнакомца. Высокого парня с спокойным взглядом. Его плечи были квадратными, линия челюсти — чётче, а поза — не ссутуленной попыткой исчезнуть, а простой, уверенной стойкой. В его зелёных глазах, уставших, но ясных, горела не прежняя тревожная лихорадка, а сосредоточенный, почти что инженерный свет. Изуку моргнул. Незнакомец в зеркале моргнул в ответ. Он медленно поднёс руку к лицу. Зеркальный двойник сделал то же самое. Это был он. Но не тот Изуку, что когда-то боялся собственной тени. Это был кто-то другой. Кто-то, кто вырос (когда он успел вырасти с 166 до 180?), закалился и пришёл в себя. Кто-то, кто мог не только мечтать о подвиге, но и нести на своих плечах тяжесть, необходимую для его свершения. Он долго стоял, глядя на своё отражение, прислушиваясь к доносящемуся из гаража довольному бормотанию Мэй, что-то паяющей на столе. Потом вытер лицо, нацепил на голову свои очки, глубоко вдохнул воздух, пахнущий озоном и возможностями, и вышел обратно — в свой храм, к своей работе. К их общему будущему.

***

Школьная жизнь для Изуку превратилась в размытый, монотонный фон, вроде статичного шума за окном. Стены класса, прежде давящие и полные незримых угроз, стали просто нейтральным пространством между важными пунктами его нового расписания. Он появлялся в дверях почти одновременно со звонком, врываясь с улицы с легкой одышкой и с головой, настолько забитой формулами расчёта нагрузки на композитные материалы и чертежами гироскопических стабилизаторов, что в ней не оставалось места для школьных событий. После последнего урока он исчезал первым. Его ум, тренированный месяцами, уже в середине последнего урока прокладывал оптимальный маршрут: кратчайший путь к выходу, расчёт траектории, чтобы избежать столкновений с медлительными одноклассниками, анализ «слепых зон», где его не заметят. Он двигался не как жертва, крадущаяся вдоль стен, а как эффективный механизм, выполняющий манёвр. Его цель была ясна: гараж, курсы IT (где он учился не просто программировать, а создавать прошивки для своих устройств) или, что было самым весёлым, совместные курсы самообороны. Для Кацуки происходящее было личным оскорблением. Его вечная тень, его личная тренировочная груша для вымещения злости — Изуку — внезапно перестала функционировать. Сперва Кацуки думал, что это временный бунт, новая глупая уловка. Он пытался задираться, перегораживал ему дорогу в коридоре своим широким плечом, орал что-то про «слабого Деку», требуя привычного, дрожащего внимания. Но Изуку… не реагировал. Совсем. Он не вздрагивал, не опускал глаза, не пытался увернуться. Он просто… шёл дальше. Его взгляд скользил по Кацуки, как по неодушевлённому препятствию — столбу или двери, — и тут же возвращался в какую-то внутреннюю, невероятно интересную точку. В его зелёных глазах горел новый огонь — не страх, не вызов, а всепоглощающая увлечённость. Однажды, после особенно провальной контрольной (не у Изуку, а у него самого), Кацуки вышел из школы в раскалённом, чёрном настроении. Ему срочно нужно было «разрядиться», найти кого-то, на ком можно сорвать злость, чтобы восстановить шаткое внутреннее равновесие. И его взгляд упал на одинокую фигурку, сидящую на лавочке у школьного забора. Хатсумэ Мэй. Она сгорбилась над каким-то маленьким устройством, её пальцы двигались с неестественной, почти пугающей скоростью. От паяльника в её руке тонкой струйкой тянулся дымок, а она что-то быстро и невнятно бурчала под нос: «…анод-катод, анод-катод, чёрт, перепута». Кацуки фыркнул, и его привычная, оскаленная усмешка тронула губы. Идеальная мишень. Чудачка, подружайка никчемного Деку. Сейчас он пройдёт мимо, толкнёт её плечом, устройство полетит на землю, и он бросит что-нибудь колкое. Мелочь, но станет легче. Он направился к ней, набирая скорость. В трёх шагах Мэй вдруг подняла голову. Её глаза сверкнули диким, расфокусированным огнём человека, с головой погружённого в свою работу. Пальцы правой руки машинально вращали увесистый разводной ключ — привычный жест, как у других крутят ручку. Кацуки встретился с этим взглядом. В нём не было ни страха, ни вызова — лишь полное безумие. Взгляд скользнул к ключу, способному как затянуть гайку, так и сломать кость. Вспомнились слухи о «взрывоопасной» изобретательнице с окраины. «Нафиг надо. Лишние проблемы», — мелькнуло у него. Фыркнув от раздражения, он резко свернул и прошёл мимо. С того дня он стёр Изуку из своего поля зрения. Дороги разошлись по взаимному безразличию. Для Изуку, поглощённого чертежами и микросхемами, это стало самой окончательной победой.

***

К вступительным в Юэй они подошли, как к очередному тесту оборудования. Спокойные, собранные, единый механизм. Теорию сдали блестяще. На практическом для факультета поддержки творился хаос, в центре которого они и были. Половина их устройств с треском, дымом и фейерверком искр вышла из строя, но вторая половина работала так, что экзаменаторы качали головами то в ужасе, то в восторге. Зачисление пришло на телефон одновременно им обоим. Они прочли сообщения, подняли глаза друг на друга — и без слов поняли всё. Сегодня — их день, их праздник. Они отправились в огромный торговый центр, рай для инженера. Огромный торговый центр жил собственным шумным дыханием: гул вентиляции, перекличка автоматических объявлений, ритм шагов тысячи людей. Но для них этот многоголосый хаос становился музыкой — каждый отдел, каждая витрина были как мини-цех, приглашение к новым идеям. Они обходили магазин за магазином, двигаясь с азартом исследователей. Мэй с восторгом сравнивала плотность тканей спецкомбинезонов, проверяла застёжки, гнула гибкие вставки, будто выбирала партнёров для будущих проектов. Изуку же тщательно взвешивал инструменты на ладони, слушал качество щелчков, пробовал хват — и каждый раз взгляды их встречались, рождая тихие смешки. Наконец, когда всё было найдено — лёгкие огнеупорные комбинезоны с умными карманами, очки с ударостойкими линзами, крошечные контейнеры под детали и даже ультракомпактный набор для пайки — их сумки оттягивались так, будто они унесли половину магазина. Центральный фонтан сиял в закатных лучах: золотистые блики прыгали по воде, отражались в плитке под ногами, играли на стёклах очков, болтающихся у Мэй на шее. Поток людей вокруг словно стал тише; мир, казалось, сделал шаг назад, давая им пространство. Изуку остановился, выдохнул — не тряским, не рваным, а спокойным, собранным, будто внутри все гайки наконец затянуты. Он посмотрел на неё немного сверху вниз, но взгляд был мягким, уверенным. —Мэй. Знаешь, без тебя ничего бы небыло. Ни ЮА, ни новых идеи, ни цели в жизни, вообще ничего. Хочу у тебя кое что спросить. Хочешь быть не только моим партнёром по мастерской, но и моей девушкой? На её вечно оживлённом лице, появилось новое выражение — лёгкая растерянность и тёплый, нежный румянец. Искры в глазах смягчились, стали похожи на солнечные зайчики. —Изу-кун, — тихо сказала она, ударив его кулаком по плечу, но без привычной силы. — А то как? Я ведь тебя ещё с того дня, когда ты мою детку разобрал на запчасти глазами, в свои планы внесла. Конечно, хочу. Мир в тот миг не перевернулся. Он просто стал идеально отлаженным механизмом, где каждая шестерёнка встала на своё место.

***

И вот он летел. Скейт гудел под ногами, пейзаж мелькал с невероятной скоростью. Его причёска — ещё один их совместный проект — была произведением искусства: выбритые виски с тонкими, ажурными косичками, а прямые (Мэй всё-таки уговорила его на химическое выпрямление для «более аэродинамичного вида») зелёные волосы собраны в низкий хвост, который хлестал по спине в такт движению. Он перепрыгнул через перила, сделал сложный трюк на трубе, смеясь от восторга. Он не просто ехал в школу героев. Он нёсся навстречу будущему, которое они с Мэй выковали своими руками, пропаяли микросхемами и вытащили из груды ржавого хлама. Он был лучшей версией себя — не герой, а гений поддержки, изобретатель, лучший парень самой прекрасной девушки во всём мире. И этого было более чем достаточно, чтобы заставить самый скучный день сверкать.