Во всем виноват Пушкин

Ему донесли. Однажды в дверь его кабинета постучался, а затем и вошел молодой человек, один из секретарей главы Третьего Отделения, который, после поклона и недолгих расшаркиваний, глядя в пол, рассказал обо всем. Он сказал о том, что его руководитель выгнал всех своих подчиненных, как только увидел на пороге скандально-знаменитого поэта Пушкина. Что они говорили о чем-то на повышенных тонах, а затем «совершенно случайно» заглянувший в дверную щель секретарь увидел, как граф Бенкендорф прижимает Пушкина к стене, как растрепаны волосы Александра Сергеевича, словно в них только что побывали чьи-то руки. А затем, уже отстранившись, он услышал, о ужас, негромкий стон! На этих словах гонец, принесший плохие вести, замер. Он заметил, как потемнели глаза Его Императорского Величества, как его ладони схватились за край стола, как сжалась челюсть. Царь не позволил ему продолжить, резко произнеся: «Я понял. А теперь вон из моего кабинета!» Секретарь на секунду замер, не понимая столь сильной реакции императора Николая. Тот вдохнул воздух через плотно сжатые зубы, и его пальцы постепенно разжались, но лишь для того, чтобы уже под столом сжаться в кулаки. Затем Николай разжал челюсти, прикрыл на секунду глаза и окончательно взял себя в руки. Спустя секунду ничто уже не напоминало о ярости, что горела в каждой клеточке его тела. Он снова посмотрел на мужчину, который, сам того не зная, принес ему сведения об измене. То была не измена отечеству, нет-нет, это была измена душевная, заключавшаяся в преступлении произнесенных клятв и обещаний. В предательстве взглядов, которые они бросали друг на друга на пышных балах, когда не имели права показать своих чувств. Николай не мог поверить в предательство того, кому верил больше, чем самому себе, того, кому признался сам так открыто и прямо, того, от кого получил пылкие ответные признания. Да не мог ведь Александр Христофорович изменить тому, в чьи губы так страстно шептал признания в любви?! Ведь не мог! Однако император уже овладел собственными чувствами и сейчас лишь потемневший взгляд выдавал вихрь эмоций внутри. «Благодарю вас за принесенные мне сведения, господин Эрст. Та информация, что вы сообщили, является очень ценной. Я лично распоряжусь о денежном вознаграждении, соразмерном приложенным вами усилиям.» - Император кивнул, чуть улыбнувшись. «Сейчас вы можете быть свободны. Прошу прощения за былую резкость, сегодня был трудный день». - Да, да, Ваше Императорское Величество, - секретарь сложился в поклоне почти до земли. – Благодарю вас, Государь, я буду молиться за вас» - он попятился из кабинета и вышел, не переставая что-то бормотать о чести работать во дворце и видеть императора своими глазами. Николай встал из-за стола и подошел к большому окну, за которым медленно и величественно падал снег, высветляя раскинувшийся перед дворцом прекрасный сад. Однако сейчас император не восхищался красотой придворцовой территории и природы, не замечал покидающих здание людей – день близился к концу, темнота медленно поглощала сад. Так же как она поглощала и душу императора, который, глядя на падающие снежинки, чувствовал, что и сам падает сейчас куда-то вниз, в пустоту. Бенкендорф не знал, что и подумать. Император, ранее столь ласковый, столь страстный, что у графа порой захватывало дух от чувств, теперь отстранился. Когда на следующий день после разговора с Пушкиным Александр Христофорович направился в кабинет Государя для доклада, его не приняли, объяснив это тем, что император занят чрезвычайно важными делами. Бенкендорф несколько удивился, ведь ранее его всегда принимали и уделяли немного времени даже в самые загруженные работой дни, но зная о чрезвычайной занятости Николая Павловича, граф только посочувствовал императору. Однако подобное повторилось и на следующий день, и через день. Затем Бенкендорф решил настоять на встрече, апеллируя тем, что его доклад чрезвычайно важен. Разумеется, это было правдой, однако главной причиной все же было желание графа убедиться в том, что с его императором все в порядке. Однако в кабинете почему-то помимо Николая Павловича оказались Уваров и Сперанский. Они изъявили желание также выслушать доклад Бенкендорфа, поэтому Александру Христофоровичу не оставалось ничего иного, чем начать отчет. Сам император, как он успел заметить, был бледен, выглядел усталым и каким-то больным. От его вида что-то в груди графа заболело, ему захотелось подойти и размять его плечи, уложить его буйную голову к себе на колени и защитить от всех напастей и невзгод. Однако император был подчеркнуто холоден, он не реагировал на взгляды, бросаемые его подчиненным, практически не комментировал доклад и все время смотрел куда-то в окно. Когда обсуждение было закончено, он в самых вежливых выражениях выпроводил всех из кабинета. Граф не посмел возражать в присутствии посторонних и решил покориться, посчитав, что причина холодности действительно кроется в усталости и занятости. Однако дни сменяли друг друга, а Николай Павлович был по-прежнему все так же холоден. Он не реагировал на попытки завести беседу на мероприятиях, не давал согласия на аудиенции наедине, а все обсуждения велись в присутствии посторонних. По дворцу пошли слухи о странной болезни императора, из-за которой он всегда так отстранен, печален и не уделяет времени даже Бенкендорфу, к которому ранее, очевидно, благоволил. Спустя две недели граф не выдержал. Он и сам не мог спать в последнее время, просиживая часы за документами и книгами в попытках заставить себя не думать, что надоел императору, что перестал быть интересен. Однако он отказывался в это верить! Не могло так быть, чтобы ранее столь щедрый на признания и касания Николай теперь отстранился без причины. Однако была у Бенкендорфа одна идея, каким образом он мог бы вернуть привязанность своего императора и заслужить его прощение, в чем бы его прегрешение ни состояло. Он пришел к императору в конце дня, когда дворец уже был погружен в темноту, большая часть свечей на стенах были погашены и лишь из-за неплотно прикрытых дверей кабинета императора лился неяркий свет. Николай всё ещё работал, сидя на столе и внимательно вчитываясь в бумаги. Однако скрип двери заставил его поднять голову. При виде графа он, вместо радости, которой сам Бенкендорф, признаться, ожидал, поджал губы. Его глаза мигом превратились в угольки, которыми он прожег неожиданного посетителя. Затем он снова опустил голову, снова возвращаясь к бумагам, и произнес: «Граф, я занят. Зайдите позже». Однако Бенкендорф не мог уйти, не после того, как впервые за это долгое время увидел своего любимого императора наедине. Вместо этого он, сглотнув, закрыл дверь и приблизился к столу. Император снова поднял голову. «Граф, вы что, разучились понимать по-русски? Я занят. Могу повторить для вас по-французски, если так.» Однако в его глазах Александр Христофорович прочитал не раздражение, а боль и злость. Граф подошел еще ближе, почти вплотную к столу. Бенкендорф был удивлен, не понимая, чем вызваны эти эмоции, в чем причина злости его императора и его отстраненности. - Николай Павлович… - начал он. - Какое право вы имеете так называть меня!? Не забывайтесь, граф! – вскричал император. - Не после того, что вы совершили! Не после того, как...– он замолчал и вздохнул, пытаясь успокоить вспыхнувшую ярость. - После того, как что, Ваше Императорское Величество? – спросил Бенкендорф, тоже начиная злиться, а параллельно волнуясь еще больше. Что же он такое натворил, чтобы заслужить ярость императора?! - Вы смеете делать вид, что ничего не было! – прошипел Николай, его ярость теперь была заметна невооруженным глазом. – После всех ваших обещаний и признаний вы посмели предать меня, предать нашу… То прекрасное, что было между нами… И ради кого?! Какого-то выскочки поэта, клепающего стишки и призывающего к революции! – Николай разошелся настолько, что почти кричал к концу своей тирады. Он и сам не заметил, как встал из своего кресла и обошел стол. Теперь они стояли всего в шаге друг от друга, глядя прямо в глаза. Алекандр Христофорович был обескуражен. Он абсолютно не понимал, о чем говорил император, о какой измене шла речь. Да ведь он и виделся с Пушкиным только несколько раз, однажды в присутствии императора, затем еще несколько раз на балах, а затем в своем кабинете, когда этот наглец пытался добиться предоставления справки о благонадежности. При последней встрече они знатно поругались, крича друг на друга. Александр Христофорович, помнится, обвинил его в поддержке декабристов и намекнул на то, что в скором времени поэт может пополнить число отправленных в ссылку вольнодумцев. Затем Пушкин даже позволил себе неосторожное высказывание об императоре, назвав его Палкиным и сравнив по жестокости с Иваном Грозным. Такого оскорбления Его Императорского Величества граф уже не вынес, он толкнул поэта к стене и, глядя в упор ему в глаза, произнес самым ледяным тоном из возможных: «Думаю, Пушкин, вам необходимо научиться выбирать выражения. Иначе ваша жизнь будет чрезвычайно короткой и очень-очень несчастливой… Это я вам могу гарантировать.» Тогда Пушкин замер и, кажется, действительно пожалел о своих неосторожных словах. Однако затем, взяв себя в руки, этот поганец попытался вывернуться и, неаккуратно дернувшись, изо всех сил заехал головой графу по носу. Как Бенкендорф его только не проклял тогда! Однако сдержался, только застонал, а затем выматерился сквозь зубы. Однако, как ни странно, после этого они с Пушкиным наконец-то пришли к соглашению: поэт пообещал написать произведение о Петре Первом, а Бенкендорф взамен – ослабить цензуру. В эту секунду, вспомнив детали последней встречи с поэтом, граф наконец-то понял. Он вспомнил еле слышный скрип двери, когда они общались на повышенных тонах, а затем и шелест удаляющихся шагов. Неужели царь подумал… Император же истолковал его молчание по-своему. - Даже не будешь отпираться!? – от ярости, бурлившей в нем, Николай сам не заметил, как перешел на ты. – Признайся, почему ты с ним… В моем дворце...! Он наклонил голову, оглядывая своего подчиненного, и понимание, проявившееся на его лице, как и некая вина в глазах, сказали для него все без слов. - Как вы посмели предать мое доверие, граф!? - Николай Павлович, я… - Помните свое место, Бенкендорф! Как смеете вы обращаться ко мне так фамильярно после того, как спали с ним у меня за спиной! Император снова задержал дыхание, пытаясь успокоиться, но почему-то не выходило. Тогда он резко развернулся и снова сел в кресло, пытаясь притвориться чрезвычайно занятым бумагами. Выходило плохо. Бенкендорф же смотрел перед собой, пытаясь осмыслить то, что происходило. Его император, красивейший мужчина Европы, один из наиболее выдающихся умов современности и просто прекрасный человек, сейчас сомневался в себе, считая, что ему изменили. И с кем, с потомком арапа, с гнусным писакой, известным своими виршами, в которых призывал к свержению монархии! - Вы все не так поняли! – произнес он, только затем поняв, как избито прозвучала его фраза. - Ну конечно! Вы ведь его прижимали к стене не для поцелуя, а чтобы поправить воротник! Разумеется, как же я сразу не догадался! Не держите меня за идиота, граф! - Я прижал его к стене за то, что он позволил себе оскорбить вас, мой император, - возразил Бенкендорф, стремясь сохранить спокойствие. - Хватит мне врать! Я и не знал, что вы такой ужасный лгун, граф. Придумайте версию получше, которая объясняла бы, почему из вашего кабинета секундой позже донесся стон! – снова сорвался Николай. - Что? – Александр Христофорович уже собирался сказать о том, что уж это точно наглое вранье, когда вспомнил, как лоб Пушкина встретился с его носом, едва его не сломав. Он ведь и действительно наверняка застонал, он и сам не помнил, как отреагировал на внезапную резкую боль, прошившую почти все лицо. В эту же секунду Бенкендорф понял, что не сможет ничего доказать словами. Ему просто не поверят. Да и пересказ событий, произошедших на самом деле, звучал абсурдно, произносимый вслух. Поэтому граф решил действовать в соответствии с идеей, пришедшей ему на ум ранее, еще до визита в кабинет императора. Бенкендорф начал приближаться к Николаю, аккуратно обходя стол. - Если вы беспокоитесь о своей работе, - говорил между тем Николай Павлович, - вы можете не волноваться, несмотря на то что вы оказались просто отвратительным человеком, вы хороший управленец, и я не стану увольнять вас или ссылать. Просто отдалю от себя, не хочу ежедневно смотреть на человека, не оправдавшего моих надежд. Между тем Александр Христофорович уже обошел стол. Одним неожиданно сильным движением он развернул кресло императора на себя, из-за чего они снова столкнулись взглядами. Затем граф чуть улыбнулся разозленному императору и медленно, но плавно опустился на колени у его ног. Николай Павлович закашлялся. Он безусловно знал о том, что граф предан ему, однако тот никогда не проявлял подобострастия или излишней покорности, отчего вид его, стоящего перед ним на коленях, заставил что-то в его груди сжаться. Он не хотел, чтобы этот сильный и несгибаемый человек унижался, даже перед ним, самым главным человеком государства. - Ну что же вы, мой император, - проговорил между тем Бенкендорф, его голос звучал мягко и плавно, в нем слышалась небольшая хрипотца, от которой в животе у Его Величества, вопреки его собственному желанию, предательски потеплело. – Как же вы могли подумать, что я могу быть предан кому-то, кроме вас, мой император. Что я захочу целовать чьи-то губы, кроме ваших, прекрасных и идеальных. Между тем, он аккуратно положил руки на бедра императора, чего тот не заметил, поглощенный разговором, принимавшим странные обороты. - Как бы я мог, находясь в своем уме, желать кого-то, кроме своего императора, - продолжал граф, его голос тек, окутывал разум Николая, не давал размышлять, гасил ярость, оставляя только все нараставшее возбуждение. - Тогда как ты посмел целовать его, а не меня? – прошипел император, теперь в его голосе была не злость, а тоска. - Я не целовал. Никогда бы не осмелился я предать ваше доверие и любовь. Никогда не предпочел вам никого на свете, даже самого Бога. Нет на этой Земле никого прекраснее вас, мой император, нет никого, кого я бы хотел целовать, кроме вас. Никого, даже самого Господа, я не люблю так сильно, как вас! – горячо продолжал Бенкендорф, вкладывая в свои слова всю душу, понимая, что, возможно, это его последний шанс объяснить, заставить поверить, признаться, в конце концов, в том, что так долго хранил внутри. - Любишь? – переспросил император. Он смотрел на графа широко раскрытыми глазами, впитывая каждое его слово, стремясь не верить и все же веря каждому его признанию. - Не верю! – вдруг взбунтовался он с новой силой, протестуя скорее против собственного тела, предававшего его, чем против слов Бенкендорфа. Однако тот лишь как-то хитро улыбнулся, словно именно он здесь был правителем, императором и мог повелевать умами и сердцами. Хотя одним он повелевал уж точно. - Я вам докажу, мой император, - Бенкендорф облизнул губы, а затем его руки, прежде спокойно лежавшие на бедрах Николая, пришли в движение, быстро откидывая черные полы мундира, а затем ловко расправляясь с ремнем его брюк. Всего несколько секунд, и штаны императора расстегнуты, а единственной преградой между естеством императора и пальцами графа остается тонкое нижнее белье, не скрывающее возбуждения Николая. Александр Христофорович только довольно усмехается, а затем кончиками пальцев проходится по члену императора от основания до головки, на которой тут же выступает, впитываясь в ткань, капелька смазки. Император ахает, сжимая подлокотники кресла. Он не может осмыслить то, что происходит, то, как обычно сдержанный и холодный граф сейчас дьявольски-хитро улыбается, отодвигая кромку нижнего белья и… Да нет, это всё какой-то прекрасный, чудесный сон из разряда юношеских и горячих! Ведь не может же шеф жандармов, стоя перед ним на коленях и положив руки на бедра, сжимать ладонью основание, лаская, параллельно облизывая член и заглядывая в глаза, выглядя при этом словно самое прекрасное и изысканное видение, посланное чертями из преисподней! Граф, между тем, видя однозначную реакцию императора и не замечая протеста, активизируется, начиная облизывать с большим энтузиазмом, а затем и вовсе медленно и аккуратно опускается ртом на член, начиная посасывать, словно ребенок конфетку. - Ааагх.. – давится слюной император, он не может заставить себя отвести взгляд от темноволосой головы своего подчиненного, своего любовника, своего любимого, который, будто читая его мысли, поднимает глаза и смотрит прямо на него одновременно покорно и хитро, продолжая в то же время облизывать и насаживаться ртом на член, беря все глубже. – Господи, Александр… Граф довольно усмехается. Он не испытывает никакого отвращения и действует достаточно аккуратно несмотря на то, что он в первый раз берет член в рот. Да и чей член он мог бы ещё сосать, как не член своего императора, своего повелителя и своего любимого. Особенно сильно возбуждает графа выражение лица Николая Павловича, его чуть приоткрытый рот, полузакрытые глаза, которые, не отрываясь смотрят вниз, на него. Он словно воплощение порока, совершенный в том удовольствии, которое испытывает. Бенкендорф берет глубже и чуть не давится, но тихие полустоны, издаваемые императором, заставляют его продолжать, снова и снова насаживаясь на член ртом, несмотря на жгучую боль в горле и быстро уставшую челюсть. - Александр… Что ты... ммммм... творишь? – тихо шепчет Николай Павлович, все крепче сжимая подлокотники кресла и кусая губы, чтобы не стонать слишком громко, боясь привлечь внимание кого-то из подчиненных. - Доказываю, - граф на секунду выпустил изо рта член, по-кошачьи облизнулся, что заставило царя рвано вздохнуть, давя желание взять наглого шефа жандармов за волосы и снова насадить на член, чтобы не болтал попусту. – Что никогда не стал бы подчиняться и преклоняться перед кем-то кроме вас, мой император. – Он специально использовал это обращение, зная, что Николай питает к нему слабость. – Только вас я готов ласкать языком, только вас готов принять в свое тело. Для меня есть только вы. И я готов доказывать вам это так усердно и так долго, как вы пожелаете. С этими словами он снова лизнул член и стал ласкать его, помогая себе руками. Однако императора это не устроило. - Ах вот как, - проговорил он, тяжело дыша. – Тогда будь добр хорошо поработать ртом, - с этими словами он внезапно схватил Бенкендорфа за волосы и направил его рот на свой член, заставив взять сразу глубоко. Граф закашлялся, но не попытался отстраниться, а только ухватился за бедра императора для устойчивости. Тот, ухмыльнувшись, снова насадил его ртом до упора, а затем, не позволив отстраниться, начал мелкие движения взад вперед, трахая податливо подставленный рот до самой глотки. Бенкендорф начал давиться, но не протестовал, пытаясь дышать носом. Затем он перевел взгляд на императора и почувствовал острую волну возбуждения, прокатившуюся в животе. Лицо Николая выражало абсолютное удовольствие, затуманенные глаза, приоткрытый рот, с уголка которого, кажется, даже скатывалась капелька слюны. Он маниакально улыбался, продолжая использовать рот своего любовника. Затем император резко дернул графа за волосы, позволяя отстраниться. Бенкендорф закашлялся, по его подбородку текла слюна, из уголков глаз текли слезы, из-за того, что его заставляли давиться. Он, этот гордый граф, чье имя приводило в страх, чья холодность и отстранённость были притчей во языцех во всех уголках империи, сейчас выглядел воплощением порочной, вульгарной покорности. Он выглядел использованным, и это будило в Николае зверя. - Кому ты принадлежишь, Саша? – спросил он, чуть наклонившись вперед. Бенкендорф, чуть отдышавшись, преданно посмотрел в глаза императору и тут же заверил. - Я принадлежу только вам, мой император. - Чтобы я больше никогда не слышал ни о каких поэтах или еще ком-то, крутящемся рядом с тобой, понял?! Ты мой! - Да, мой император, - покорно кивнул граф, а затем снова насадился ртом на член своего государя, старательно ублажая его. - Какой послушный, - в голосе императора, помимо насмешки, прозвучало и что-то ещё. Какое-то злое, свирепое удовольствие. Его зверь, все эти недели постоянно рычавший и дравший грудь изнутри в ярости от того, что его любовник, его любимый, принадлежавший только ему, посмел захотеть кого-то ещё, наконец притих. Удовольствие все нарастало. Граф уже без подсказок брал в рот глубоко и старательно, да еще и постанывая при этом, как последняя шлюха, получая удовольствие от того, что его тело грубо используют, как пожелают. Николай снова сжал волосы Бенкендорфа в кулаке и насадил его на член, буквально трахая его рот и более не заботясь о чувствах графа. Тот, однако, не вырывался и не отстранялся. Только мычал, давился время от времени, но все так же покорно смотрел на императора. По его глазам, тоже застланным поволокой удовольствия, было видно, какое удовольствие ему приносит такое грубое обращение, как хорошо ему от резкости Его Величества Императора. Он чуть отстранился, но лишь для того, чтобы проговорить, почти касаясь зубами головки. - Я ваш слуга, мой император, и самое большое счастье для меня приносить вам удовольствие, - затем он снова насадился глоткой на член, и этого оказалось достаточно, чтобы Николай пересек грань. Он выплеснулся в рот и на губы графа, который не отстранился, несмотря на руку, предупреждающе потянувшую его назад и дающую возможность отодвинуться. Император продолжал сжимать в кулаке волосы Бенкендорфа, пока тот аккуратно и как-то по-кошачьи, облизывал губы и член, убирая все следы спермы и слюны. Затем он осторожно освободился от жесткой хватки Николая и сел прямо на ковер рядом, колени дрожали от напряжения и собственного возбуждения, которому он не уделял внимания, полностью сосредоточившись на том, чтобы доставить удовольствие своему императору. Николай покачал головой, оргазм прошел, и послеоргазменная нега разливалась по его телу, туманя голову. - Ты… просто восхитителен. Это было необыкновенно, признаюсь честно, - сказал он, чуть улыбаясь. – Даже возникает желание спросить...- он посерьезнел, а в глазах мелькнул огонек былой ярости. - Вы были первым, кому я доставил удовольствие ртом, - быстро сказал граф, не желая, чтобы у императора снова появились какие-то подозрения. – И последним, я уверен. - Хорошо, - злость ушла так же быстро, как появилась, император умиротворенно кивнул. - Ну, если вы больше на меня не злитесь, мой император, - вдруг протянул Бенкендорф, снова хитро улыбаясь, - может быть, вы поможете мне в одном деле? – в ответ на вопросительный взгляд он указал на собственный пах, где его узкие панталоны, модные в это время при дворе, натянулись и абсолютно не скрывали, в какой степени их хозяин был возбужден. - Разумеется, мой дорогой граф, - протянул император, так же хитро улыбаясь, - как тут не помочь, когда мой дорогой шеф жандармов страдает. Спустя какое-то время, когда все «проблемы» были решены, император с графом переместились в гостиную, где устроились на диване возле камина. Николай положил голову на колени Бенкендорфу, и тот гладил его по голове, проходе пальцами через непослушные кудри. - И все же, - вдруг начал император, - прерывая мирную и спокойную тишину, - почему из вашего кабинета донесся стон, когда вы были там с Пушкиным вдвоем? - Потому что он неуклюжий придурок, - буркнул Бенкендорф. Император посмотрел на него с удивлением и вопросом в глазах. – Он ударил меня лбом по носу, когда пытался отстраниться. Вот и весь секрет. Николай сначала замер, а затем расхохотался так, как не смеялся уже давно, с того момента, как перестал по-настоящему видеться с графом из-за этой глупой ссоры. Затем ему на ум пришла мысль, от которой он и вовсе сел и согнулся пополам от смеха. Только немного придя в себя и посмотрев на непонимающего ничего Бенкендорфа, он сказал, по-прежнему смеясь: «А ведь твой секретарь наверняка решил, что ты пытаешь Пушкина в кабинете, вот и пришел, чтобы доложить о твоем превышении полномочий. А я…» Он снова засмеялся, теперь уже за компанию с графом. - Каждый понимает в меру своей испорченности, - ухмыльнулся Бенкендорф, а затем поцеловал императора в уголок губ. - И всё же Пушкина стоит куда-нибудь выслать, от греха подальше, - задумчиво произнес Николай. – Ах да, мой дорогой граф, впредь я желаю, чтобы во время достижения пика вы называли меня Николаем или Колей, а не императором. В конце концов, я трахаю вас, а не моя империя, - и он поцеловал Александра, крепко прижав к себе и не давая возразить. Мои дорогие, ещё один фанфик по этой милой парочке уже у меня в профиле 😉