WILDER

Олли

Ёлки и дождь. Тепло. Так много тепла. Ощущение настолько приятное, что мне не хочется просыпаться. Хочется остаться здесь, в этом тепле, с этим знакомым запахом. Я цепляюсь за ускользающие остатки сна изо всех сил, потому что не хочу отпускать это ощущение. Не хочу, чтобы оно оказалось сном. Хочу, чтобы оно было реальным. Я больше не хочу мёрзнуть. Сознание медленно проясняется, и глаза сами собой приоткрываются, хоть я и сопротивляюсь этому. На секунду меня накрывает паника от незнакомой обстановки, но всё внутри тут же успокаивается, стоит мне уловить запах Итана — он здесь, повсюду: в постели, в комнате. Не понимаю, почему его запах так сильно меня успокаивает. Знаю только, что всё, что произошло вчера, будто сидит где-то на краю сознания: воспоминания живые, но не душат. Будто надёжно заперты за пределами этой спальни и этой хижины. Погодите. Спальни? Я хмурюсь, чувствуя, как на лбу собираются складки. Как я вообще оказался здесь, в этой кровати? Последнее, что я помню, – Итан перебинтовывает мне щиколотку, а за окном воет ветер. Осознание медленно накрывает меня с головой, и лицо начинает пылать, пока я утыкаюсь в мягкую подушку. Он, должно быть, перенёс меня сюда, когда я вырубился. Он отдал мне свою кровать. Мне — незнакомцу, которого случайно нашёл во время работы. Внезапное жжение в глазах застаёт врасплох, и я торопливо тру их, пока они не начали слезиться. Я сажусь, одеяло сползает и собирается на коленях тёплой тяжёлой грудой, и я не могу не оглядеться, жадно впитывая очередную грань жизни Итана. Спальня простая — только самое необходимое; кровать огромная, как будто здесь спокойно уместились бы человека четыре, а возле комода стоит деревянное кресло-качалка, заваленное, судя по всему, чистой, но так и не сложенной одеждой. От этой мелочи у меня почти вырывается смешок, и я замираю, пытаясь вспомнить, когда в последний раз мне вообще хотелось улыбнуться или расхохотаться из-за чего-то подобного. Он, наверное, уже на ногах — судя по приглушённым звукам, доносящимся откуда-то из глубины хижины. Я поднимаюсь, открываю дверь спальни и иду на звук, даже не успев осознать, что делаю. Шаги приводят меня на кухню. Итан стоит у плиты и готовит завтрак, в одних спортивных штанах и футболке, и эта простая домашняя одежда сидит на нём так, что почти неприлично просто стоять и пялиться. Я уже почти готов развернуться и тихонько ускользнуть обратно в спальню, когда он оборачивается. Его глаза расширяются, когда он меня видит, и секунду он просто смотрит, а потом лицо расплывается в тёплой улыбке, от которой внутри у меня что-то странно трепещет. Потому что он смотрит так, будто правда рад меня видеть. – Доброе утро, Оливер, – говорит он своим глубоким голосом. – Хорошо спалось? Ничего не болит после вчерашнего падения? – Я отлично выспался, спасибо. И ничего не болит, – отвечаю я с улыбкой и вижу, как его собственная на мгновение будто соскальзывает. Но я моргаю, и она на месте, так что, наверное, мне просто показалось. – Рад слышать. Иди, садись. Я как раз готовлю завтрак, – говорит он, снова поворачиваясь к плите. – Ты любишь панкейки? Вопрос застает меня врасплох, пока я опускаюсь на стул за круглым кухонным столом. – Я не уверен. Итан оборачивается, нахмурившись: – В смысле — не уверен? – Я никогда их не пробовал. Щёки вспыхивают от этого признания. Какой нормальный двадцатидвухлетний парень ни разу в жизни не пробовал панкейки? Добрые глаза Итана вдруг становятся внимательнее, взгляд впивается в меня с неожиданной, почти осязаемой интенсивностью. Но выражение лица быстро смягчается. – Тогда мне придётся постараться, чтобы они вышли чертовски хорошими. Не могу удержаться и улыбаюсь в ответ — его словам, и той серьёзности, с которой он их произносит. – Ну, мне не с чем сравнивать, так что никакого давления. Почему-то именно в этот момент тот самый панкейк, который он как раз собирался снять со сковороды, соскальзывает с лопатки и с громким шлепком приземляется на кухонный пол. Мы оба провожаем взглядом это эффектное падение, и, когда наши глаза встречаются, мне приходится прикусить щёку изнутри, чтобы не расхохотаться. – Сделай вид, что ты этого не видел, – стонет он. – Ничего обещать не могу. Итан хмыкает и продолжает печь панкейки один за другим, пока на тарелке не вырастает небольшая горка, которая угрожающе покачивается, будто вот-вот развалится. Стол передо мной чуть ли не ломится от еды и напитков — кофе, чай, апельсиновый сок. Зачем он всё это делает? Он правда всё это приготовил для меня? – Ешь, Оливер, – мягко говорит он, садясь напротив. – Ты, должно быть, умираешь с голоду, ты ведь почти ничего не ел вчера. От этой заботы в его голосе грудь сжимается так, что почти больно. Но я не позволяю себе застрять в этом чувстве и дать приготовленному им пропасть зря. Я накладываю горку панкейков, поливаю их мёдом — по его совету, — а он наливает мне стакан сока. С первым же кусочком у меня почти сами собой закрываются глаза от невероятно нежного и сладкого вкуса. Счастливый, довольный звук вырывается из горла раньше, чем я успеваю его сдержать — это невероятно вкусно. Итан улыбается мне поверх края своей кружки с кофе. – Вкусно? – Обалденно, – бормочу я с набитым ртом, уничтожая первый панкейк и тут же набрасываясь на второй. – Ты так говоришь только потому, что пробуешь их впервые? – спрашивает он с озорным блеском в глазах, и мне кажется, он меня поддевает. – Нет, я так говорю, потому что не помню, чтобы когда-то ел что-то настолько вкусное, – откровенно признаюсь я, проглотив. Он улыбается моему ответу, и я легко понимаю, что он доволен. От этой мысли у меня в животе всё переворачивается. – Рад, что тебе нравится. Ешь ещё, чтобы тебе стало лучше. Полный желудок творит чудеса. – Ты часто их готовишь? – украдкой бросаю на него взгляд, пока он разбирается со своей тарелкой. – Не особо. Обычно здесь только я, так что готовить толком не для кого. Он говорит это так буднично, будто нет ничего особенного в том, что он все это устроил ради меня, человека, которого знает меньше суток, хотя для меня это значит вообще всё. – Хочешь сказать, я твой подопытный панкейк-дегустатор? – спрашиваю я, надеясь, что голос не выдал, как меня трогает этот безумно заботливый жест. – Ты бы сильно возражал? – низко рычит он, разрезая яичницу и улыбается. – Ни капли, – отвечаю я. Он может кормить меня панкейками сколько угодно. Он усмехается, и этот звук заставляет меня на пару секунд уставиться на него, прежде чем я снова переключаюсь на свою тарелку. Дальше мы едим в комфортной, спокойной тишине, и впервые за долгое время она не кажется удушающей, не сжимает со всех сторон. Это не бездонная пустота, из которой нет выхода. Она просто… есть. Я останавливаюсь только тогда, когда понимаю, что не смогу проглотить ни кусочка. – Если закончил, я могу показать тебе, как пользоваться душем, а потом ещё раз сменю тебе повязки. Горячая вода пойдёт тебе на пользу. Я поднимаю на него глаза, наши взгляды встречаются, и… я понимаю, что больше не могу продолжать пользоваться его добротой. – Спасибо тебе, Итан, – вырывается у меня. – За всё. Это был лучший завтрак в моей жизни. На этот раз он не улыбается, но в его глаза возвращается та самая обжигающая интенсивность. – Тебе не за что меня благодарить, Оливер. Мне было приятно это сделать, – говорит он мягко, но твёрдо, и от этого тона меня пробирает дрожь. – А теперь, – продолжает он, подаваясь вперёд и опираясь предплечьями о стол, – не расскажешь, почему ты вдруг стал таким грустным? – Я не могу здесь оставаться, – слова срываются почти беззвучным шёпотом, из того места, где ещё теплится надежда, что всё могло бы быть иначе. – Мне нужно уходить. Стул с противным скрежетом отодвигается, когда я резко отталкиваю его назад и почти спотыкаюсь, вскакивая. – Оливер, подожди! Я мотаю головой, сердце колотится всё быстрее, но я не успеваю сделать даже двух шагов, как сильная рука сжимает моё запястье и останавливает на месте. Итан притягивает меня ближе, и я понимаю, что был прав вчера: он такой высокий и крупный, что, если захочет, то сможет полностью утопить меня в своих объятиях. Я поднимаю на него глаза, и от напряжения, клубящемся в его взгляде, мое дыхание перехватывает. Его рука по-прежнему не отпускает моё запястье, наоборот — мягко, успокаивающе водит большим пальцем по пульсу. – Я не знаю, что происходит, но ты не можешь уйти. Дороги перекрыты. Объявлено штормовое предупреждение о снегопаде. Сейчас опасно выходить наружу. Я уставился на него, почти не моргая. – Что? – хрипло выдавливаю я. В тёплых карих глазах Итана поднимается волна сочувствия, и он кивает. – Прости, Оливер. Ты пока не можешь уехать, но я обещаю, как только дадут добро, что дороги безопасны, я отвезу тебя куда захочешь. – В его голосе слышится почти мольба — как будто он думает, что проблема в том, чтобы остаться здесь… с ним. Господи, что же мне теперь делать? Я не могу оставаться здесь с этим добрым человеком, но всё равно киваю, потому что Итан выглядит таким взволнованным, и я не хочу видеть его таким. Не после всего, что он сделал: спас меня, согрел, накормил, дал почувствовать себя в безопасности. – Ладно, – шепчу я. – Тогда я приму душ. – Отлично, – откликается он, и я слышу облегчение в его голосе. Этого почти достаточно, чтобы я улыбнулся. Почти. Но, наблюдая, как он уходит за чистой одеждой для меня, я лишь молюсь изо всех сил, чтобы ошибаться, чтобы этот ледяной комок в животе наконец растворился. Чтобы у меня всё ещё было время.