Wicked Game

Тени на шторах плясали длинными языками, поглощая последние отблески заката. Мейсса, устроившись в глубоком кресле, с трудом оторвала взгляд от сценария и посмотрела на ту, кто его держал. Рея читала вслух. Её голос, обычно отстранённый от реальности и слегка певучий, теперь был полон неожиданных интонаций, задерживался на словах, окрашивая их в оттенки, которых Мейсса сама не чувствовала, когда писала историю. «…и тогда она понимает, что цена за правду слишком велика», — закончила читать Рея, аккуратно сложив листы. — Интересно. Больно. Ты умеешь вскрывать души, Мейсса. «Спасибо, — выдавила автор в ответ, — но это всего лишь слова на бумаге». «Слова — это всё, что у нас есть. И карты». Рея внезапно улыбнулась и ловким движением достала из своего клатча колоду в тёмном бархатном чехле. «—Они могут рассказать о многом. Сыграем? На правду или действие.» Мейсса, всегда предпочитавшая держать контроль в своих руках, на мгновение замешкалась. Но вызов в глазах Реи был подобен тихому звону колокольчика — проигнорировать его было невозможно. Она кивнула. Первые раунды были лёгкими, воздушными. «Правда: ты что-нибудь воровала хотя бы один раз в жизни?» — спросила Мейсса, и когда в ответ она услышала «Твоё внимание, дорогая», она залилась румянцем. «Действие: если помнишь что-нибудь, сыграй мне», — сказала Рея, кивнув в сторону угла гостиной, где в полумраке стояло старое, полированное пианино. Единственное, что у Мейссы осталось в памяти с заброшенных уроков из детства— это первые такты «Собачьего вальса». Примитивная мелодия, идеальная для того, чтобы вывести из себя учительницу и рассмешить одноклассников. «Ты же понимаешь, на что подписываешься?» — предупредила она, уже поднимаясь с кресла. Рея лишь прикрыла веки, сделав вид, что полностью отдает себя на волю искусства: «Жду откровения». Мейсса села на жесткий табурет, приподняла крышку пианино с глухим стуком. На мгновение её пальцы, привыкшие только листать сценарии, сосредоточенно замерли над пожелтевшими клавишами. Потом она взяла первые аккорды. «Та-та-та-та-тан-тан-тан» — незамысловатый мотив зазвучал в торжественной тишине апартаментов. Мейсса старательно играла, сбиваясь на каждой второй ноте, но ни один мускул на лице Реи ничуть не дрогнул. Никаких смешков! Только пушистые ресницы медленно опускались и поднимались в такт этому музыкальному...недоразумению. И от этого контраста между нелепой мелодией и чуткой серьёзностью на лице Реи, внутри девушки что-то надорвалось. Сорвав руки с клавиш, она откинулась назад и залилась смехом — резким, грудным, тем самым настоящим смехом, который вырывается помимо воли. И только тогда, сквозь этот смех, она увидела, как уголки губ Реи предательски поползли вверх. По мере того, как темнело за окнами, они перешли на вино из погребов Офеля, и вопросы стали острее, касались страхов и мелких пороков. Игра была их полем боя, а карты — оружием. Мейсса, азартная и расчётливая, быстро поняла, что против Реи это бесполезно. Та играла так, будто вековую скуку развеивала за карточным столом. Мейсса проигрывала раз за разом. «Моя очередь», — сказала она, когда следующая партия наконец-то осталась за ней. Мейсса выбрала правду снова — ей нужны были ответы, ключики к этой загадочной девушке. «Что самое старое из того, что ты помнишь?» — выпалила Мейсса и только потом поняла, что звучало это слегка бестактно. Тишина затянулась. Взгляд отвечающей ушел куда-то вдаль, сквозь стены и время. «Я помню…» — наконец произнесла она так тихо, что Мейсса едва расслышала. — Чувство, что ты часть чего-то большего, даже если это “большее” — всего лишь кукольный театр в дождливую ночь. — Ответ был обманчиво прост и бесконечно сложен, он объяснял одновременно всё и ничего. Рея спросила, кого из живых Мейсса боится потерять больше всего. «Маму», — выдохнула та, и горло девушки сжалось. Её мать думала, что дочка исчезла, просто пытаясь пробиться в кино. …. «Ты слишком хочешь выиграть», — заметила Рея, перетасовывая колоду так, что карты сливались в тёмную ленту. — Это читается в каждом твоём движении. Скучно. Давай усложним? «Что ты предлагаешь?» «Дурак. На раздевание». Мейсса почувствовала, как по спине пробежал разряд того самого напряжения, что витало между ними с первого дня — что-то среднее между страхом и восхищением, если такое вообще существует. Она посмотрела на Рею: на её бледное, кукольное лицо, на тонкие, почти прозрачные пальцы. Это было безумием. «Идёт», — хрипловато произнесла Мейсса. Каждый их проигрыш оборачивался очередным слоем одежды, оставленным на роскошном персидском ковре. Сначала пиджак, затем туфли, бусы, гольфы. Рея снимала свои вещи с той же старомодной неспешностью, с какой делала всё. Когда Рея, проиграв (уступила ли она?), сняла по правилам игры свою шелковую блузу, обнажив черное кружево, вопросы повисли в воздухе уже не словами, а взглядами. Каждый шрам, каждая веснушка на коже Реи были немым вопросом к подруге: «А ты увидишь? Поймешь?» А Рея, в свою очередь, изучала Мейссу, сбрасывавшую очередную вещь после проигрыша, с таким вниманием, будто читала самую увлекательную книгу. Её завораживала далеко не нагота, а та искренняя уязвимость, с которой Мейсса шла на риск. Лучшее развлечение за последнее время. Сидя в кресле, подобно древней богине, Рея изучала Мейссу. Её взгляд был далёк от того, как жадно оценивают всё мужчины. Медленный, внимательный, он скользил по изгибу ключицы, от которой веяло непривычным для собственного тела теплом. Мейсса, застигнутая врасплох этим созерцанием, замерла. И сама будто впервые по-настоящему посмотрела на девушку, сидящую напротив. Она увидела, как при свете лампы веснушки на переносице и щеках Реи казались золотой пылью, рассыпанной по кварцу. Мейссе захотелось разгадывать не карты, а её: прикоснуться подушечкой пальца к едва заметному следу от золотой повязки, понять, где заканчивается образ и начинается человек. Смыть красные тени с век, чтобы увидеть, какого на самом деле цвета тоска в её глазах. Взгляд Мейссы блуждал по изящной линии талии, по фарфоровым плечам, которые казались такими уязвимыми под лентой лифа старого фасона. Она видела, как медленно поднимается и опускается грудь Реи, и этот ритм был гипнотически спокоен, в отличие от её собственной бешеной дрожи. Вопросы окончательно растворились в пространстве между ними. Мейсса потянулась за очередной картой, и ранее спрятанный пиковый валет выскользнул из складок дивана, падая на ковер немым укором. Она застыла, глядя на улику своего маленького, отчаянного обмана, затем медленно подняла глаза на Рею. Та уже не обращала внимания на карту. Она смотрела на Мейссу. И в её зачаровывающем взгляде был лишь тихий, зарождающийся восторг. Её губы тронула улыбка, будто она нашла ответ на самый главный, не заданный вслух вопрос. «Кажется, — прошептала Рея, и её голос был похож на прикосновение, — самые честные ответы начинаются, когда слова заканчиваются».