Пять рукопожатий

…Но возвращался, как домой,

В простор меж небом и Невой.

Не дай мне Бог,

Не дай мне Бог,

Не дай мне Бог другого.

Белла Ахмадулина «Романс о Петербурге»

Яркое майское солнце заливало Александровский сад. Солнце сверкало в каплях росы и рассыпало радуги над искрящимся фонтаном. Солнце пробивалось сквозь листья кленов и каштанов, кидало на изумрудную траву ажурные тени. За деревьями солнце пускало зайчики по поверхности Невы. И еще одним солнцем, жарким, медным, блистал вдалеке купол Исакиевского собора. Игорь Селезнев, новоиспеченный директор Космозоо, запрокинул голову и зажмурился. Он очень любил Ленинград, любил Исакий, и Александровский сад, и Адмиралтейство, и острый, свежий запах невской воды. Как хорошо, что Громозека выдернул его из Москвы. Повод — Громозека отыскал какие-то легендарные подвески, принадлежавшие Екатерине Великой, и собирался явить их благодарным ленинградцам — так вот, повод Селезнева не слишком интересовал. Но как же чудесно хотя бы на два дня вырваться из рабочей рутины, пройтись по Невскому, взглянуть на лучшую из оград, подставить лицо ветру на стрелке Васильевского острова… — Здорово, правда? — спросил он. Двухлетняя Алиса не ответила. Она сидела на бортике фонтана, болтала ногами и ела эскимо. Ей все нравилось. — Алиса, — продолжал Селезнев, — а знаешь, кто это? Он показал рукой. — Верблюд, — молвило прелестное дитя, радуя родительское сердце раскатистым «ррр». Подумало и уточнило: — Бактриан. Селезнев ощутил себя на вершине блаженства. — Совершенно верно! — воскликнул он. — А дядя над бактрианом — это Николай Михайлович Пржевальский. Ах, какой выдающийся это был человек! Вот послушай… На руке у него вдруг запиликал коммуникатор. Селезнев принял звонок. С экранчика коммуникатора на него смотрела незнакомая женщина. Лоб и щеки у нее были испачканы сажей, на носу царапина. — Я говорю с профессором Селезневым? — спросила женщина взволнованно. — Это правда, что вы сейчас в Ленинграде? Селезнев подтвердил оба предположения. — Какое счастье! — воскликнула женщина и нервным движением еще больше размазала сажу по лицу. — Профессор, прямо сейчас у нас в зоопарке рожает фиксианский мухокол. Мы вывели посетителей, а самку постарались устроить в медблоке, но она вырвалась и засела в директорской. Она в сильном стрессе, никого к себе не подпускает, роды затянулись. Пожалуйста, если у вас есть возможность… — Разумеется! — пылко воскликнул Селезнев. — Я немедленно… Взгляд его пал на Алису, и он осекся. Фиксианский мухокол, конечно, не так опасен, как ракопаук с Пандоры или малый эвридикский дракончик, но, без сомнения, входит в десятку самых неприятных обитателей зоопарков. Даже в спокойные моменты он весьма тяжел в общении, а уж если животное напугано и плохо себя чувствует… В общем, двухлетнему ребенку не место на родах фиксианского мухокола. Особенно такому активному и решительному, как Алиса. Куда можно срочно пристроить младенца в чужом городе? Громозека? Нет, он занят своими подвесками. Профессор Волынский? Кажется, он в экспедиции… В растерянности Селезнев посмотрел налево, направо. Мимо шли веселые, радостные люди, которым не нужно было никуда пристраивать детей. Взгляд Селезнева зацепился за чью-то светловолосую макушку. По дорожке четким строевым шагом двигался широкоплечий молодой человек в парадном кителе Космофлота. Селезнев знал этого бравого космолетчика очень хорошо: это был его сосед по даче. Однажды — впрочем, сосед был тогда значительно моложе — Селезневу довелось снимать его с вишни, с которой он не мог спуститься самостоятельно. — Я выезжаю! — выпалил он в коммуникатор. И в полный голос заорал: — Сева! Сева, здравствуйте! Какая неожиданная встреча!.. Всеволод Буран, уже успевший засветиться на страницах газет как Первый капитан, степенно шествовал по набережной Мойки. Изначально он хотел показать своей спутнице Дворцовую площадь и Александровскую колонну, но передумал: сегодня на Дворцовой оказалось ещё больше народу, чем в обычный выходной. Здесь готовилось какое-то представление, роботы-строители носились туда-сюда между стайками галдящих туристов и быстро возводили сцену. Всеволод решил, что ребенку нечего делать в такой толчее, и выбрал более спокойный маршрут. — Ты, Алиска, молодец, — говорил он. — Когда я тебя видел в прошлый раз, ты была похожа на кабачок, а теперь — на человека. Этого курса и придерживайся. Алиса семенила рядом, держа его за палец, и слушала не очень внимательно: она сосала леденец. Всеволод за неимением леденца грыз ноготь. Да, тон его был весел, но душу тяготило некоторое беспокойство. Случилось так, что после сложного рейса к Альфе Центавра Всеволоду дали двухнедельный отпуск для восстановления сил. Он решил употребить время с пользой и принялся изо всех сил ухаживать за молодым и подающим надежды космозоологом Эллой, которая очень ему нравилась. Дело продвигалось туго: их отношениям явно недоставало романтики. Элла была настоящим фанатом своего дела, поэтому безвылазно торчала в тимирязевских питомниках, где проходила практику. Всеволод пробовал встречаться с ней там, но в питомниках постоянно кто-то орал, мычал и трубил (а кого-то еще и тошнило), и объясняться в любви в таких обстоятельствах было решительно невозможно. Он пытался выманить пассию в более подходящее место — и иногда ему это даже удавалось. Но стоило ему распахнуть объятия, чтобы перейти к главному, как Элле звонили, и она стремглав мчалась обратно в питомник. Пару раз, чтобы не возвращаться в авральном режиме, она брала какую-нибудь живность, которую нужно было кормить или лечить по часам, с собой. Но проблему это не решало. Как, скажите на милость, прижимать к сердцу любимую девушку, если за пазухой у нее сидит разъяренный вуканатский дикобраз? Поэтому когда Элла сообщила, что в выходные летит на конференцию в ленинградский зоопарк, Всеволод понял, что это его шанс. Что бы ни произошло в тимирязевских питомниках за время ее отсутствия, вряд ли Элла сорвется туда посреди поездки. И Всеволод устремился следом за мечтой. — И, Алиска, — говорил он доверительно, — я очень надеюсь, что твой папа заберет тебя обратно прежде, чем конференция у нее закончится. Потому что младенец на свидании — это, конечно, лучше, чем вуканатский дикобраз, но только потому что у него нет игл. В остальном же это… Батюшки! Гляди-ка, кум милый мой, что это там за рожа? Алиса не узнала цитату, но захихикала и посмотрела туда, куда в радостном изумлении указывал Всеволод. Объект его внимания — очень высокий молодой человек, смуглый и золотоглазый, стоял над Мойкой и, облокотившись о парапет, созерцал проходившие мимо катера. В его позе было что-то байроническое. — Какая удивительная встреча! — воскликнул Всеволод, приближаясь. — Разве, Кимушка, ты не должен сейчас быть на Эвридике? — Эвридику пришлось отложить, — отвечал Ким, пожимая протянутую руку. — Я сейчас нахожусь на ответственном задании, но подробностей рассказать не могу, я дал подписку о неразглашении. — Тут он сделал паузу, давая собеседнику возможность проявить интерес. Но собеседник не проявил, и Ким продолжил: — Ты, Сева, возможно, слышал, что сегодня днем чумарозский археолог… На руке у Всеволода запиликал коммуникатор. С экранчика смотрело самое дорогое (не считая маминого) женское лицо. — Севка, — начала Элла, не здороваясь, — ты представляешь, в зоопарке случилось какое-то ЧП. Всех выгнали и не пускают обратно. Конференцию перенесли, так что, если ты готов, можем встретиться прямо сейчас… — Я готов! — выкрикнул Всеволод. И, прикрыв коммуникатор ладонью, спросил: — Кимушка, как по-твоему, для чего нужны друзья?.. Алиса сосредоточенно швыряла декоративные монетки, целясь в статую Чижика-Пыжика. Маленький робот, похожий на краба, бродил по дну Фонтанки и собирал монетки тех туристов, кто в Чижика не попал. Ким, скрестив руки на груди, сурово взирал на эту идиллию. — Послушай, Алиска, — говорил он, — не подумай, пожалуйста, что я злюсь на тебя или на твоего отца из-за той выходки с синеперым голавлем. Нет, я не держу обиды. Твой отец ученый, а для ученого естественно идти к цели, не считаясь с человеческими жертвами. Мне хорошо знакомо это чувство… Алиса слушала его без должного внимания. Теперь она кидала монетки в робота, который, собрав на дне небольшой клад, с трудом полз вверх по гранитной облицовке набережной. — …В общем, — продолжал Ким, — дело не в этом. Но я, Алиска, сейчас нахожусь на задании. Операция секретная и очень опасная… Робот ухитрился поймать очередную монетку на лету и, утратив точку опоры, медленно сполз в воду. Алиса издала радостный возглас и захлопала в ладоши. — Как ты, наверное, знаешь, сегодня днем на Дворцовой будет торжественное мероприятие. Археолог с Чумароза — мой знакомый, кстати — отыскал драгоценности, принадлежавшие русской царице, Ольге или Февронии, как-то так ее звали. И хочет представить их публике. Космические пираты задумали похитить эту уникальную историческую ценность. Их необходимо остановить. Для совместной операции выделены лучшие сотрудники Космофлота и ИнтерГПола. Меня попросили присоединиться к команде для усиления. В любой момент обстоятельства могут потребовать от меня перейти к активным действиям. А как я к ним перейду, если мне надо за тобой следить?! — Я в Чижика попала, — парировала Алиса. И, подумав, добавила: — Из семейства вьюрковых. А ты попадешь? — Ха! — откликнулся Ким, на некоторое время забывая о возложенной на него великой ответственности. — Как два пальца… в смысле, давай монетку! Он прицелился, размахнулся — и застыл с поднятой рукой, устремив взгляд вдоль набережной. По Инженерному мосту к ним приближался прохожий, на ходу энергично размахивавший пятью руками. Уже одно это делало его фигурой весьма заметной. В шестой руке он держал коммуникатор и говорил громко и довольно холодно: — Да, я понял, что вы прилетели только на один день. Я обязательно с вами встречусь. Нет, прямо сейчас я не могу. Да, у меня уже есть на сегодня планы, а вечером я с удовольствием… Ну как хотите! Он нажал «отбой», поднял глаза и встретился взглядом с Кимом. Раздражение немедленно ушло с его лица, сменившись широкой улыбкой. — Ким! — воскликнул он. — Какая неожиданная встреча! — И я рад тебя видеть, Третий, — отвечал Ким, пожимая одну из шести рук. — Тебя уже выпустили из больницы? — Мне еще неделю нужно будет являться на процедуры. Но в целом все уже хорошо. В Джанелидзе отличные врачи. Вот смотри! — И Третий торжествующе покрутил у Кима перед носом средней левой рукой. — А кто это с тобой? — А, это Алиса, — отмахнулся Ким. — Послушай, Третий, как жаль, что ты еще не до конца выздоровел. Иначе я бы пригласил тебя составить мне компанию в одном деле. Операция очень секретная, мне даже пришлось дать подписку о неразглашении… — Тогда ты, конечно, не должен мне ничего рассказывать, — сказал Третий очень серьезно. — …Само собой, ведь любая утечка может обернуться провалом всей операции. Видишь ли, космические пираты… Тут его коммуникатор проиграл первые такты из народной песни «Наша служба и опасна, и трудна». Ким принял звонок. На экране возникло усатое и слегка цыганское лицо инспектора Милодара, восходящей звезды ИнтерГПола. — Янсон, — воскликнул Милодар, — где тебя носит? Почему я не вижу тебя на площади?! Мы только что получили уточненную информацию: преступников будет двое, мужчина и женщина. Твоя задача — останавливать и досматривать любой транспорт с таким составом пассажиров. Приступай немедленно! — Понял-принял! — по-военному четко ответил Ким. Лицо его заострилось, глаза блеснули охотничьим азартом. — Третий, к сожалению, я вынужден тебя покинуть, меня зовет долг. Пожалуйста, позаботься об этом ребенке! И, произнеся эти торжественные слова, он длинными скачками понесся прочь. Третий проводил его задумчивым взглядом. Затем посмотрел на Алису. Она посмотрела на него в ответ и спросила: — Тебе в больнице лишние ручки пришили? — Не совсем, — ответил Третий, подавляя зарождающуюся панику. Он понятия не имел, как вести себя с земными детьми. Тем более — как себя вести, если тебе вручили земного ребенка и не сказали, где его родители. Что ж, подумал он. По крайней мере, я знаю, чем полагается заниматься в Ленинграде. А вслух сказал: — Идем, Алиса. Я поведу тебя в музей. В холле Русского музея можно было одолжить легкую прогулочную коляску, чтобы обалдевший от обилия культуры младенец ехал спокойно и не отвлекал родителей нытьем. Третий воспользовался этой опцией и теперь шагал по корпусу Бенуа, толкая коляску перед собой и постигая русское изобразительное искусство. — Знаешь, Алиса, — говорил он задумчиво, — все-таки вы, земляне, удивительные существа. Я уже давно с вами общаюсь, и очень близко, и все равно многое остается для меня непостижимым… Алиса никак не прокомментировала это заявление: она дремала. Но Третьему собеседник и не требовался. Он привык быть один. — Вот, например, дружба, — продолжал он. — У нас на Фиксе это понятие уже давно устарело. Относиться к одному мыслящему существу лучше, чем к другому, доверять кому-то больше, чем остальным — какой в этом смысл? Но у вас, землян, все не так. Дружба управляет вашей жизнью. Да что там, ваша дружба управляет и моей жизнью тоже. Казалось бы, у меня были на сегодня определенные планы, и что в итоге? Я брожу по музею с чужим ребенком, потому что об этом попросил мой друг. Причем это даже не его ребенок. Видимо, его тоже попросили… Он вошел в зал, где, если верить табличке, проходила выставка художников Казахстана, и остановился. Всю дальнюю стену зала занимал огромный триптих, который сразу притягивал к себе взгляд. На картинах были песок и небо, очень много песка и неба, и перечеркивающие их белые облака и белое полотнище парашюта. А перед триптихом застыл одинокий посетитель — невысокий щуплый человечек, над головой у которого закручивалась беспросветно-черная воронка. Третий почему-то даже не удивился. Он тихо подошел и встал рядом. Некоторое время они в молчании рассматривали картины. Потом Третий сказал: — Привет, Крыс. А Крыс ответил: — Здорово, Третий. Они еще помолчали. Третий думал о том, как точно и тонко художник, запечатлевая землю, сумел рассказать о космосе. Затем Крыс сказал: — Что это за детеныш с тобой? — Это знакомых, — ответил Третий уклончиво. — Ее зовут Алиса. Коммуникатор у него на руке тренькнул. Под обвиняющим взглядом музейного робота-смотрителя Третий принял звонок и поднес аппарат к уху. — Да, — сказал он. — Да. Хорошо, я понял. Вы не можете найти Дворцовую площадь. И уточнить дорогу ни у кого не можете. И посмотреть карту тоже. Хорошо, я сейчас подойду. Он нажал «отбой» и повернулся к Крысу. — Наверное, моя просьба тебя удивит, — начал он, — но больше мне не к кому обратиться… — Короче, — сказал Крыс, осознав, что в таком темпе они будут тащиться через Марсово поле целую вечность. — Меня ждут, так что давай пошевеливайся. — Но у меня ножки устали, — возразила Алиса. Крыс удивился. — У меня дома, — сообщил он, — дети никогда не устают. Усталых детей съедают усталые взрослые. Алиса похихикала над таким диковинным обычаем и ответила: — А меня, когда я устаю, папа берет на ручки. — И, видя замешательство собеседника, добавила: — Пожалуйста! Еще никто и никогда не стремился к Крысу на ручки. Но Третий капитан попросил его позаботиться об этом детеныше, и он ответил: «Ладно». А если крокрысец сказал — крокрысец сделает. Крыс сдался, подхватил Алису под мышки так, что она радостно взвизгнула, и усадил себе на шею. Алиса огляделась — вид, может быть, открывался не такой впечатляющий, как с шеи капитана Кима, но тоже вполне достойный — и сообщила: — А еще, когда я устаю, мне папа рассказывает сказки. — Какие ещё сказки? — спросил Крыс тоскливо. На Крокрысе жанр устного творчества существовал. Но долгими вечерами, когда над убежищем ревели пылевые бури, крокрысцы пересказывали друг другу не вымыслы, а самые что ни на есть реальные истории, в центре которых обычно была чья-то ужасная смерть, и лучше даже не одна. Крыс подозревал, что такие рассказы и взрослому неподготовленному землянину слушать не надо, не то что ребенку. — Про животных! — сказала Алиса, и это направило его мысль в новое русло. Он приободрился и спросил: — Знаешь, как устроен пищеварительный тракт марсианской пиявки? Алиса не знала. — Это очень интересно. Обычно пищеварительный тракт у кольчатых червей однонаправлен и организован довольно примитивно, но в случае марсианской пиявки… Алиса оказалась благодарным слушателем. Сходя с Троицкого моста, Крыс слегка запыхался, но зато успел рассказать не только про марсианскую пиявку, но и про жизненный цикл Internecivus Raptus, в миру больше известного как «чужой». Эта сказка Алисе очень понравилась, особенно та часть, где промежуточная форма взламывает грудную клетку носителя и выбирается на волю. Едва они ступили на землю Заячьего острова, лекция прервалась, потому что с острова громогласно бахнула пушка. Крыс, не ожидавший подвоха, пригнулся и схватился за бластер. Алиса, которая от этого маневра едва не полетела наземь, с размаху стукнула его подбородком по макушке и захохотала. Убедившись, что никто не бежит в укрытие и произведенный выстрел, по-видимому, часть какой-то местной традиции, Крыс зашагал по брусчатке Петропавловской крепости. С одной из скамеек навстречу ему поднялся очень тучный человек, облаченный в черный латексный костюм. В одной руке он держал стаканчик с кофе, а в другой — пышку. — Ну наконец-то! — воскликнул Весельчак У (это был именно он). — Крыс, где тебя космические черти носят? И что это за ребенок с тобой? Ты не говорил, что у тебя есть дети… — Это не мой, — быстро ответил Крыс. — Мне просто дали его на время. Ладно, я готов. Куда мы пойдем? В музей космонавтики? — Музей космонавтики! — рассмеялся Весельчак. — Забудь, тут есть кое-что получше. Тебе это точно понравится. Да будет тебе известно, что здесь находится самый большой и подробный… На руке у Крыса завибрировал коммуникатор. Крыс сделал Весельчаку знак замолчать и принял звонок. — Ты же в Ленинграде? — деловито спросила с экрана очень красивая женщина с чёрными волосами. — Отлично, дуй на Дворцовую, мне срочно нужна помощь. — Вам же должен был помогать Бесноватый. — Бесноватый взял самоотвод. У него страх сцены. — Не понимаю, мамаша, зачем вы его с собой таскаете. Это не пират, а какой-то медицинский справочник неврозов. — Короче, — молвила красавица, и в ее голосе прорезалась сталь, — ты должен быть на площади через пять минут, иначе вся операция насмарку. И выгляди, пожалуйста, как фаворит Екатерины! — Как кто? — переспросил Крыс. Но пиратская Мамаша уже повесила трубку. Крыс задумчиво смотрел в погасший экран. Он понятия не имел, кто такая Екатерина и как выглядит ее фаворит. В Русском музее на стенах висели какие-то мужики в камзолах. Возможно, это и были фавориты. Но Крыс разглядывал их не очень внимательно. Да и вообще, превращаться по памяти — провальная затея… — А как же музей? — спросил Весельчак с обидой в голосе. — Мы же договорились сходить вместе!.. — Родителям, — сказал Крыс наставительно, — надо помогать. Вон, своди в музей Алису, потом расскажете, что там было. У вас есть час с небольшим. И, не оглянувшись, он почти рысью устремился по аллее. Впереди под сенью деревьев он заприметил памятник высотой в человеческий рост. Человек на бронзовом стуле выглядел немного странно, но зато был в камзоле. Лучше такой образец, решил Крыс, чем никакого. Весельчак проводил товарища печальным взглядом, доел пышку, вытер пальцы о латекс и протянул руку новой знакомой. — Ну, пойдем, Алисочка, — сказал он. — Надеюсь, в музее пыток нет возрастных ограничений. — А ещё, — голос Громозеки далеко разносился над Дворцовой площадью, — рассказывают про государыню Екатерину такой случай… Согласно плану, государыня Екатерина в сопровождении графа Орлова должна была появиться на сцене сразу после того, как Громозека закончит рассказывать публике историю подвесок — момент этот, к слову, наступил минут двадцать назад. По всей видимости, за условным кулисами у артистов возникла какая-то накладка, и теперь Громозека, как мог, тянул время. И все сильнее нервничал, потому что исторические анекдоты екатерининской эпохи у него уже заканчивались. Наконец застучали по мостовой копыта, и из арки Главного штаба выехала богато украшенная карета, влекомая четверкой орловских рысаков. Толпа раздалась в стороны, и кучер направил экипаж по образовавшемуся коридору. Послышались аплодисменты и восхищенные вздохи, зрители вытягивали шеи, чтобы не пропустить ни секунды удивительного зрелища. В особенности же шеи вытянули двое инопланетных гостей, разместившиеся в почетном первом ряду. Это были высокопоставленный посланник Фикса, прибывший в Ленинград с дипломатической миссией, и его духовный ученик. Не отрываясь, оба смотрели на черную воронку, закручивающуюся над облучком. Карета остановилась возле сцены, лысый кучер спешился. В его фигуре пристальный взгляд и раньше мог уловить нечто странное, но теперь, когда он выпрямился в полный рост, даже самым ненаблюдательным зрителям стало очевидно, что туловище у него слишком длинное, а голова слишком маленькая. Что-то неправильное проступало и в лице его, похожем на посмертную маску. Толпа как-то притихла. Странный человек открыл дверцу кареты и подал руку с неестественно длинными пальцами сидевшей внутри женщине. Громозека откашлялся. Он чувствовал ответственность за культурно-исторические впечатления, которые получали люди на площади. — Товарищи, — произнес он громко. — Перед вами сам император Петр Первый. Таким его увидел скульптор Михаил Шемякин. Разумеется, Петр сопровождает Екатерину исключительно в метафорическом смысле, как продолжательницу его великих государственных замыслов. Они жили в разное время и в реальности никак не могли встретиться… Екатерина выбралась из кареты и поднялась на сцену. Толстый слой белил и румян, напудренный парик и огромные фижмы не могли скрыть, что она очень красива. Зрители снова разразились аплодисментами. Громозека, взмахнув щупальцами, изобразил куртуазный поклон, как он себе это представлял. — Ваше императорское величество, — начал он торжественно. Екатерина подала изящную ручку, и Громозека смущенно ее пожал. Взгляд глубоких черных глаз жег его, как огонь. Под этим взглядом Громозеке стало жарко. Он совершенно позабыл торжественную речь, которую приготовил заранее, смешался, покрылся потом — что было для его вида в принципе нехарактерно — протянул ей бархатную подушечку, на которой переливались усыпанные бриллиантами подвески, и выпалил: — Это вам! Екатерина благосклонно улыбнулась, и Громозека воспарил к небесам. Дальше по сценарию они должны были рука об руку войти в Эрмитаж и там под вспышками фотокамер поместить подвески в специальную витрину. Но, видимо, сценарий снова поменялся. Екатерина подняла подушечку над головой, демонстрируя подвески толпе, а затем медленно и торжественно сошла со сцены. Нескладный Петр поддержал ее под локоть и помог забраться в карету. Вскочил на козлы — и орловские рысаки развернулись в узком пространстве перед сценой и рысью устремились прочь. Народ проводил карету бурной овацией. Затем все взоры обратились к Громозеке. — Они сейчас вернутся, — пробормотал тот. — Наверное, государыня просто захотела прокатиться вокруг Зимнего. Сейчас она вернется… Нарядный экипаж весело катил по широким ленинградским проспектам. Пешеходы уступали ему дорогу и провожали восторженными взглядами. Многие думали, что попали на съемки исторического фильма. Внезапно перед мордами коней, словно из ниоткуда, возникла высокая и широкоплечая фигура. Крыс изо всех сил натянул вожжи, чтобы рысаки не затоптали отважного прохожего, не пожелавшего убраться с дороги. — Стойте! — выкрикнул смельчак и заглянул в окошко кареты. — Приказ ИнтерГПола! Послушайте, э… — Он на секунду замешкался, не зная, как обратиться к прекрасной незнакомке, но тут же нашелся: — Послушайте, королева, у меня приказ досматривать любой транспорт… Пиратская Мамаша побледнела так, что этого не скрыли даже белила. Она никак не ожидала, что ее инкогнито так быстро раскроют. Положение спас Крыс. — Эй ты, холоп! — рявкнул он с облучка. — Ты как разговариваешь с царственной особой? Ким уставился на него. Мысль его лихорадочно работала. Он видел перед собой человека в очевидно историческом костюме, и человек этот явно чувствовал себя в Ленинграде хозяином. Вывод был очевиден. Лицо Кима посветлело. — Извините, товарищ Ленин! — выпалил он, отступая. — Не признал. Проезжайте, пожалуйста. Надежда Константиновна, в добрый путь! И карета помчала дальше. Следуя указаниям, Крыс углубился в запутанные проулки Апраксина двора и некоторое время петлял там. Наконец его пассажирка постучала в стенку кареты, давая знак остановиться, и он натянул вожжи. Спрыгнул с козел и извлек матушку из экипажа. Пиратская королева уже освободилась от платья — под ним оказался летный комбинезон — и парика, и теперь стирала с лица грим. — Вот что значит — мамины гены! — сказала она довольно. — Молодец, сынок, отлично вписался. Зачем только ты в такую образину превратился? Этот фаворит, Орлов, вроде собой был хорош… — Мамаша, гоните мою долю, — перебил Крыс. Мамаша осеклась и переспросила: — В смысле? Ты разве не безвозмездно родной матери помогаешь? — Безвозмездно я вас сейчас обратно отвезу. Мамаша вперила в сына суровый взгляд, но под ответным немигающим взглядом жуткой рожи авторства скульптора Шемякина быстро стушевалась. — Все соки из матери выпил, иждивенец, — пробормотала она. — На, подавись! Своих подопечных Крыс нашел на пляже под стеной Петропавловской крепости. Босая Алиса бегала по мелководью, брызгала водой из игрушечного бластера и кричала: «Пиу! Пиу!» Весельчак же, развалившись в шезлонге, благосклонно наблюдал за ней из-под полуприкрытых век и иногда издавал долгий тоскливый вой. — Я авиабомба, — пояснил он изумленному товарищу. — Мы с Алисочкой отлично сходили в музей. Ну-ка, Алисочка, скажи, что мы любим? — Мы любим помучить, потерзать! — выкрикнула Алиса и прощально окатила толстого пирата невской водой. — Пока, дядя Весельчак! …Народ на Дворцовой все не расходился. Люди оживленно обсуждали таинственное исчезновение императрицы вместе с подвесками. Громозеку опрашивал сотрудник ИнтерГПола. Великий археолог отвечал рассеянно и все время поверх головы собеседника поглядывал на арку Главного штаба. Он все еще надеялся. — Это ужасно, — шепотом обратился Третий к своему спутнику. — Я должен сказать ему, что похитители не вернутся. — Нет, не должен, — отрезал Попечитель. — Ты слишком много общался с представителями иных рас и слишком близко к сердцу принимаешь их нелепые горести. Нас это не касается… В этот миг Третий тоже глянул в сторону арки — и вдруг заметил там знакомый силуэт. — Я вас ненадолго оставлю, — сказал он твердо. — Нет, это никак нельзя отложить. Нет, вы не потеряетесь. Просто ждите меня на этом месте. И он стремительно зашагал через площадь. …Когда Крыс передавал Алису с рук на руки, она вдруг расстроилась и крепко обхватила его за шею. — Не уходи, пожалуйста! — попросила она и шмыгнула носом. — Мы еще увидимся? — Не исключено, — сказал Крыс, смущенный таким искренним порывом. — Подбери сопли, Алисочка, сильные не плачут. На вот, возьми и не реви… Третий, чего ты лыбишься? — Ничего, — ответил Третий, даже не пытаясь убрать с лица улыбку. — Спасибо тебе. …Ким не глядя протянул Алисе свободную руку. В другой руке он держал коммуникатор. В коммуникаторе неистовствовал инспектор Милодар. — Янсон! — ревел он, яростно топорща усы. — Что ты наделал?! Ты был в шаге от поимки преступников, ты мог их задержать, а вместо этого ты их отпустил!.. Ким смотрел на Милодара непоколебимым взглядом человека, постигшего смысл жизни. — Послушай, шпик, — промолвил он, дождавшись микропаузы. — Да что ты понимаешь? Я Ленина видел! …Всеволод и Элла, облокотившись на перила моста, смотрели на проползающий внизу прогулочный катер. — Третий раз! — говорила Элла. — Ты представляешь? В третий раз этот сухарь Селезнев отклонил мою статью, потому что, дескать, она выглядит неубедительно. Он мне так в рецензии и написал: предположение о существовании живой туманности, видите ли, недостаточно обосновано. Нет, каково? Я ему… Всеволод понял, что не может больше терпеть. — Элла, — сказал он внезапно осипшим голосом. — Знаешь, как называется этот мост? — Как? — Поцелуев. — А, — сказала Элла задумчиво. И вдруг вся, ото лба и до выреза платья, залилась густой краской. Всеволод потянулся к ней. Она прикрыла глаза и потянулась ему навстречу. Их губы уже почти соприкоснулись, когда между ними вдруг воздвигся прелестный златокудрый младенец. А волевой голос над их головами произнес: — Прости, Сева, что я мешаю тебе целоваться, но есть время разбрасывать детей, и есть время собирать. — Ой, — сказала Элла, открывая глаза. — Какая чудесная девчушка! Ты чья? — Я папина! — ответила Алиса. — Это дочка С… — начал было Ким. Но Всеволод, не желавший, чтобы имя опального профессора прозвучало всуе, оперативно ткнул друга локтем в бок и закончил за него: — Соседа. Это дочка моего соседа по даче. Кимушка, давай ты пока расскажешь Элле про свою тайную миссию, а я быстро доставлю ребенка по назначению и вернусь, а? — Легко! Вы представляете, Элла, я Ленина… …А еще спустя час профессор Селезнев и профессор Громозека сидели в гостиничном номере и заливали печаль. Громозека налегал на валерьянку, а Селезнев, как образцовый родитель, ограничился компотом. Алиса ползала по ковру у них под ногами и играла в луноход. — Как же так? — бормотал Громозека, и из глаз его катились дымящиеся слезы. Он был совершенно раздавлен. — Ты понимаешь, Селезнев, это были не просто какие-то там бриллианты. Они бесценны именно в историческом контексте, редчайший артефакт эпохи, и их… их просто… Селезнев ободряюще сжал его щупальце. Он очень переживал за друга. — Надо же, — сказал он, чтобы отвлечь Громозеку от тяжелых мыслей, — какие твердые научились делать леденцы. Алиска, кажется, уже час его сосет, а он все не кончается. Тут оба они нагнулись и заглянули под стол. А Алиса посмотрела на них из-под стола и сказала: — Не расстраивайся, Громозека. Сильные не плачут. На! И протянула на ладони замусоленную алмазную подвеску.