Две далекие прекрасные звезды

Послушайте! Ведь, если звезды зажигают — значит — это кому-нибудь нужно? Значит — это необходимо, чтобы каждый вечер над крышами загоралась хоть одна звезда?! В.В. Маяковский

***

Гермес Аркадьевич зашёл в дом, разулся и повесил пальто на крючок в прихожей. Он вернулся с посиделки с Виктором, в самом начале тактично отказавшись от алкоголя, а потому сейчас будучи абсолютно трезвым. Было поздно, Маргарита ушла три часа назад, но все равно гробовая тишина насторожила Аверина, ведь в доме должен был остаться прежде шумный див. «Прежде» шумный, но все изменилось. Кузя вернулся из Пустоши. Прошло уже достаточно времени, чтобы адаптироваться заново — див вспомнил и самого Гермеса, и их друзей, со всеми хорошо общался, а уж стряпню Маргариты уплетал за обе щеки. Но то было тогда, когда Кузя находился в компании. А когда оставался один или с Гермесом Аркадьевичем, от которого скрывать состояние не было ни сил, ни толку, безжизненность спадала на него холодной волной, смывая улыбку с лица. Аверин конечно же это чувствовал не только через связь. Он видел пустой взгляд разноцветных глаз, устало бегающий по предметам вокруг. Он видел сгорбленную спину и опустившиеся уголки губ, от которых сердце колдуна обливалось кровью. Он знал, что до Пустоши, которая высосала из дива все соки, Кузя был счастлив — его позитивный настрой никому не удавалось сломить, его широкая улыбка, иногда почти что оскал, не сходила с жизнерадостного лица. И вчерашним вечером, когда Виктор позвонил Гермесу и позвал в гости, Аверин намеревался отказаться, вот только Кузя смог убедить его пойти — мол, много времени его сиятельство тратит за работой, а человеку, даже такому выносливому, жизненно необходимы домашние уютные вечера. И теперь, вернувшись, он очень пожалел о том, что оставил дива одного. — Знал же, не надо было идти... — сказал Аверин, до последнего надеясь, что ничего не случилось. — Кузя? Ответа не последовало. Он заглянул на кухню — может, Кузя настолько увлечен ужином, что забыл поздороваться? Но его там не оказалось, и это встревожило колдуна ещё сильнее. Он зашёл в гостиную и с облегчением выдохнул, когда обнаружил дива, сидящего возле окна и с широко распахнутыми глазами глядящего на небо. «Чем-то занят, цел» — легко улыбнулся Аверин. От шороха паренёк обернулся и, виновато почесав затылок, сказал: — Гермес Аркадьевич, простите, я не заметил, как вы пришли... — Ничего страшного, Кузя. Чем занимаешься? На звёзды смотришь? — казалось, последний вопрос огорчил дива, чего Аверин не ожидал и хотел меньше всего на свете. Со вздохом тот печально ответил: — Если бы на звёзды...видите, ни одной нет! Он указал пальцем на чёрное небо, на котором действительно не было звёзд. Казалось, тьма ночи поглотила их вместе с луной, которая так же отчаянно пряталась. — Сижу вот, жду, когда появятся, — расстроенно буркнул Кузя. До Пустоши Кузя любил природу — ее осеннюю листву, шуршащую под ногами, летние луга и поляны, пахнущие свежестью, красками растекающиеся по небу закаты, а больше всего бесконечные ночи за возможность созерцать серебряный блеск звёзд. А Аверин любил Кузю, по своему, по-особенному, — его улыбку и звонкий смех, от которого в миг все раны затягивались, его рыжие, яркие, как он сам, волосы, которые выглядели настолько мягкими, что с каждой секундой хотелось прикоснуться к ним все больше. А самое главное — он любил душу Кузи. Именно душу, которой, как многие думают, у дивов нет. Любил его внутренний мир и качества, присущие далеко не каждому человеку: способность видеть во всем красоту и искреннюю веру в добро. А потому один вид погасшего Кузи терзал Аверина, но в миг от сердца отлегло оттого, что парень нашел себе занятие. Колдун подошёл ближе, намереваясь положить руку ему на плечо, но вовремя себя одернув, и, разглядывая повнимательнее небо, воскликнул: — Кузь, так вот, видишь, звезда! — Где?! Тот проследил за движением указательного пальца и, приподняв уголки губ, завороженно прошептал: — Ага. А рядом, кажется, загорелась вторая. И в самом деле, на темном-темном небе засияли две тусклые, далёкие звезды. — Видимо они появляются только тогда, когда вы рядом, — заметил Кузя, любуясь огоньками, пока Аверин любовался им самим. Через минуту-другую глаза дива стали более стеклянными, веки томно, словно у кота, закрылись, будто ему стало скучно, а потом он и вовсе отвернулся от окна. По связи оба чувствовали накопившуюся боль друг друга, и в воздухе повисло напряжение. Аверин решился начать разговор на тему, которую избегал с самого Кузиного возвращения из Пустоши: — Когда я только пришел и увидел как ты смотрел на небо, во мне проснулась надежда. Надежда, что тебе стало лучше. Задушевные беседы давались мужчине нелегко, особенно сейчас, когда сердце разрывалось, глядя на молчавшего рядом Кузю. — Раньше ты любил звёзды... — Раньше я любил вас. Фраза, так неожиданно сказанная дивом, повисла в воздухе вместе с гробовой тишиной. Кузя прикрыл влажные глаза, но теперь уже от жгучего стыда. — Т...ты лю... — Аверин физически не мог произнести эти слова. Неужели, неужели все это время?... Див расценил выражение лица хозяина как предвестник наказания, которого, по его собственному мнению, он заслужил, поэтому слез с кресла и покорно опустился на колени. — Что ты делаешь? — Аверин ещё сильнее опешил от увиденного. — Ваше сиятельство, я нарушил субординацию и оскорбил вас. Меня нужно наказать. — Немедленно встань с пола, — сердце мужчины кольнуло от одной лишь мысли, что из-за сказанных слов Кузя готов был подставить себя плети, терпя наказание. Тем более не за что было его наказывать. Конечно, любой другой колдун и, возможно, здравый смысл сказали бы обратное, но чувство, не дававшее ему обидеть дива и смотреть на его страдания победило. Кузя неохотно встал, пряча взгляд. — Я не намерен причинять тебе боль. Тем более оснований для этого нет. — Гермес Аркадьевич... — Тише, позволишь? — Аверин бережно дотронулся до плеча удивленного дива: — Кузя, — как можно ласковее прошептал он, — Кузя, посмотри на меня. В горле у мужчины встал противный ком — в несмело поднятых глазах отражался...страх. — Ты меня боишься? Боишься моей реакции на твои слова? — глухо спросил колдун. — Очень боюсь, Гермес Аркадьевич, — едва слышно начал див. — Меньше всего на свете я хочу испортить вам жизнь, испортить наши с вами взаимоотношения...я не должен был говорить подобное... — Кузя чувствовал, как боль, словно от серебра, клокочет внутри, но к ней примешивалась волна сочувствия и...ласки? Неужели именно эти эмоции хозяина передавались ему по связи? И действительно, в глазах напротив, ровно как и в голосе, плескалась нежность вперемешку с тоской: — Ты любил меня раньше? А сейчас уже нет? Глаза дива округлились: — Вы серьезно говорите об этом? Но оба чувствовали, знали наверняка, что шутками здесь и не пахнет. — А...вы?... — Люблю, слишком сильно люблю, — улыбка расцвела на лице Аверина. Он предложил: — Может, присядем? Они заняли бордовые кресла друг напротив друга. Аверин пододвинул свое чуть ближе к Кузиному и осторожно взял его руки в свои: — Я вижу и чувствую, что тебя это тревожит. Знай, если захочешь, ты можешь выговориться мне в любую минуту. Все будет хорошо. — Гермес Аркадьевич, — из голубого глаза по щеке Кузи потекла слеза, которую колдун смахнул большим пальцем, — спасибо вам, спасибо...я вас любил и люблю. Вот только...это сложно объяснить. — Я не тороплю, — холод ладоней дива смешивался с тёплыми руками колдуна. Как же не хотелось их отпускать. — Я... — начал Кузя. — если дивы способны на это, до Пустоши я вас любил. Очень. Я жил этим. А после...понимаете, все, вообще все чувства притупились, как будто угасли, — он покачал головой. — Они всё ещё во мне. Просто...нужно время привыкнуть. Тем более для меня это сложно сейчас. — Почему же? Аверин догадывался о причине, но от этого ему легче не становилось. Опасения оправдались: — Мне снятся кошмары. Кошмары о том, как я теряю вас. Я бегу, срываюсь, кричу, но ничего не могу с этим сделать, — глаза дива давно блестели от слез, — а потом, когда просыпаюсь, понимаю, что вы целы, и как камень с души сваливается. Но все силы тратятся на эти сны, плюсом Пустошь... Днём при всех я ещё как-то могу скрывать состояние за улыбкой, но вечерами не выдерживаю. И если от Пустоши я постепенно отвыкаю, то от кошмаров не могу избавиться. Я боюсь засыпать. Во время рассказа сердце колдуна обливалось кровью. Заметив это, Кузя добавил: — Мне больно оттого, что я заставляю вас страдать — я же все чувствую. — Кузя, не говори так, — Аверин покачал головой, — не вини себя. — Гермес Аркадьевич, вы не разозлитесь, если я задам вам один вопрос? — спросил он смущаясь. Он боялся нарушить субординацию, перейти так называемую черту, которая по согласию обоих уже была пересечена, но все же не мог не попытаться. Див поднял взгляд на мужчину, аккуратно смахнувшего очередную слезинку с его лица. — Не разозлюсь. — Можно поспать с вами? Удивлёнными глазами Аверин смотрел на Кузю, который, казалось, был готов снова подставить себя плети. — Можно, Кузя. Аверин знал, что парень обрадовался, вот только к этой радости примешивалось сомнение, и он мог понять почему. Ему самому потребовалось много моральных сил, чтобы поддаться нежности, засевшей в сердце. Другие мало того что осуждали бы, так навесили бы клеймо сумасшедшего и направили бы в лечебницу, но какое дело до других, если оба искренны и если все останется в этих четырех стенах? — Не бойся, как хозяин я разрешаю. Ляжем вместе, поспишь зато не один. Я и сам этого хочу, — для пущей убедительности он добавил последнюю фразу, которая если и не означала приказ, то показывала положительное мнение на этот счёт. — Чаю хочешь? — Я сделаю, Гермес Аркадьевич, — заверил выглядевший менее взволнованно нежели минуту назад Кузя. — Вам с лимоном? — С лимоном. Я подготовлюсь ко сну, минут через пятнадцать приду. Оба вышли из гостиной, но там их пути ненадолго разошлись — один пошел в свою спальню, второй — в свою. Див переоделся в светлую рубашку и шорты для сна меньше, чем за секунду, и прошел на кухню готовить чай. Гермесу же понадобилось намного больше времени. Подготовив кровать, он направился в ванную комнату. Спустя минут десять водных процедур он, облачившись в бордовый халат, зашёл на кухню. На столе стояло две кружки черного чая, над которыми размеренно струился пар. Сам Кузя неподвижно стоял возле холодильника и глядел в окно, укутываясь в жёлтый плед с оранжевыми узорами, который спал с одного его плеча. Эта картина выглядела до того трогательно, что Аверин так и продолжал стоять в проходе и любоваться им, пока див сам не обернулся. — Что-то не так, Гермес Аркадьевич? — Все так, Кузя, все так, — колдун медленным шагом подошёл к нему и, бросив вопросительный взгляд и получив в ответ кивок, приобнял парня. — На что ты смотрел? — На небо, — Кузя повернулся к окну, а за ним и Аверин. — Видите, те две звезды всё ещё горят. — Действительно, горят. — выдержав небольшую паузу, Аверин спросил, стараясь вложить в эти два слова все сопереживание, что он испытывал: — Как ты? — Рядом с вами становится лучше, и звёзды теперь мне так же нравятся. Такие далекие, но такие прекрасные, — див развернулся так, что теперь они стояли друг напротив друга. — Надеюсь, сегодня буду спать спокойно. В качестве ответа колдун взял его за подбородок, бережно притянул ближе и накрыл своими губами чужие. Руками он зарылся в рыжие, с цветными прядками распущенные волосы, которые действительно оказались мягкими. Аверин чувствовал, как Кузя таял от прикосновений, да и сердце самого колдуна забилось с бешеной скоростью. Казалось, все тревоги и проблемы забыты в стенах сегодняшней ночи, когда оба наконец смогли обрести спокойствие. Нехотя разрывая поцелуй, мужчина ещё раз крепко обнял дива, подошёл к столу и, отпив из своей кружки слегка теплый чай, улыбнулся: — Допивай и пойдем спать. Надеюсь теперь кошмары всегда будут обходить тебя стороной, по крайней мере я сделаю все, чтобы оно так было.