Только один раз

Он не помнил, когда всё это началось. И, если быть честным, вряд ли хотел вспоминать.       Холодные, бездонные глаза цвета ночи следят за каждым его движением — слишком пристально, слишком внимательно, заставляя кожу на затылке неприятно покалывать. Под этим взглядом Перси невольно съеживается, чувствуя, как сердце медленно, но настойчиво поднимается к горлу. — Снова молчишь? — голос звучит низко, почти лениво, но от него по рукам пробегает холодок. Он проникает под кожу, заставляя Уизли опустить глаза и шумно сглотнуть. Темноволосый юноша лишь чуть кривит губы — даже не улыбка, скорее насмешливый жест. Он подходит ближе, совсем не спеша, будто прекрасно знает, что Перси не двинется с места. Тонкие, почти аристократические пальцы смыкаются на его челюсти, надавив ровно настолько, чтобы стало больно, и заставляют поднять взгляд. — Смотри в глаза, когда с тобой говорят, Перси, — шипит он, понижая голос до хриплого, опасного шёпота. И Уизли подчиняется. Его взгляд тонет в чёрных омутах, в которых отражается он сам — бледный и растерянный, почти испуганный. — Хороший мальчик, — Реддл едва заметно улыбается, ослабляя хватку. Пальцы плавно скользят вниз, коснувшись шеи и едва задевая короткими ногтями нежную кожу. Перси вздрагивает. Щёки и уши мгновенно вспыхивают предательским румянцем. Всё вокруг будто замедляется — Реддл чуть склоняет голову, на миг разорвав зрительный контакт, и наклоняется ближе. Теплое дыхание касается уха, и по спине бегут мурашки, такие яркие, что ноги едва не подкосились. — Ты же будешь послушным, да? — тихий шепот, почти невесомый, но от него внутри что-то болезненно сжимается. — Да, — едва слышно выдыхает Перси, закрывая глаза и отдаваясь моменту. Рука на его шее сомкнулась крепче, и всё вокруг исчезает — остается только он, этот голос и тёплое, пугающе притягательное прикосновение. — Я не слышу, что ты там промямлил? — голос снова становится резким, ломким, будто хлестнул по коже. Едва Перси успевает вдохнуть, как на шее вспыхивает боль — остро и неожиданно. Чужие зубы сомкнулись на коже так резко, что он дергается, прикусив губу, чтобы не вскрикнуть. Сдавленный звук всё равно вырывается. Несколько секунд он собирает дыхание, прежде чем начать говорить. — Я… я буду послушным, — выдыхает он торопливо, чуть громче, пытаясь перекрыть дрожь в собственном голосе. Он открывает глаза — и первое, что видит, была черная глубина чужого взгляда, нависшая так близко, будто могла сомкнуться вокруг него. — Уже лучше, — говорит Реддл тихо, почти одобрительно. Следующее мгновение и горячие губы накрыли его собственные. Поцелуй был требовательным, глубоким и обжигающим. Чужой язык прорвался внутрь без спроса, и Перси на секунду потерял дыхание. Холодные пальцы скользнули по его шее, цепляют завитки рыжих кудрей и резко дергают назад, открывая ему рот сильнее, чем он сам позволил бы. Перси стонет — приглушенно и беспомощно — и не зная, куда деть руки, осторожно кладет их на чужую талию. Тонкое, жилистое тело под его ладонями было тёплым, почти горячим, и от этого близость стала ещё более оглушающей. Он притягивает Реддла ближе, как будто расстояние между ними стало внезапно невыносимым. Но мираж распался так же резко, как возник.       Перси всхлипнул воздухом и судорожно вдохнул, распахнув глаза в темноте своей комнаты. Тяжело дыша, он уставился в потолок, пытаясь понять, где находится. Всё та же кровать. Всё тот же тихий шорох ветра за окном. Всё тот же запах старых страниц и полированной древесины — и ни следа горячего дыхания у уха. Эти сны преследовали его уже несколько дней — липкие, слишком яркие, слишком реальные. Они не давали ему ни выспаться, ни прийти в себя. Он с раздражением откинул одеяло и поставил босые ноги на ледяной пол, надеясь, что холод поднимется по ступням и вытравит из тела ту предательскую пульсацию, что тянет ниже живота. Но холод явно проигрывал. Взгляд цепляется за темную обложку дневника, лежащего на столе у дальней стены, — странно притягательную. Перси поспешно отводит глаза, и резко поднимается, стремясь как можно скорее прошмыгнуть в ванную. — Перси? — знакомый, тихий голос отзывается в его голове, едва он проходит мимо стола. Он вздрагивает. На мгновение жмурится, словно это может помочь, и рывком захлопывает за собой дверь ванной, отходя подальше от неё, как будто расстояние могло защитить его от самого факта… от того, что Том мог услышать, уловить хоть обрывок той мерзости, что терзает его ночами. В душевой он опускается на холодную плитку, позволяя ледяным каплям хлестать по спине. От температуры сводит плечи, но это только на руку — так легче дышать, легче не думать. Легче не чувствовать, как стыд поднимается где-то под рёбрами и расползается по груди тягучим, липким слоем. Ему почти хочется плакать — от унижения, от отвращения к самому себе, от бессильной злости.   Том Реддл был его другом. Пусть странным, пугающе умным, заключенным в страницы дневника, но другом. Тем, кто понимал. Тем, кто знал ответы там, где никто больше не мог помочь. Тем единственным, кто всерьез пытался разобраться в проклятии, опутавшем семью Уизли. И именно поэтому Перси никак не мог допустить, чтобы Том узнал о… таком. О снах, от которых его передергивало уже от одной мысли. О снах, в которых Реддл появлялся не тем, кем должен быть. Холодный душ немного отрезвлял, возвращал контроль над дыханием, сбивал жар, который никак не хотел уходить. Ещё пару минут — и он сможет вернуться в комнату, сесть за стол и открыть дневник с ровным лицом. Снова уйти с головой в исследование. Он должен вытолкать эти унизительные видения подальше, глубже, в такую тьму, где их не услышит и не увидит никто. Особенно — Реддл.       Пройдясь полотенцем по влажным волосам, он натягивает свободные серые домашние штаны и легкую футболку. Холод душа уже почти выветрился, уступая место знакомому внутреннему напряжению. — Ты долго. Что-то случилось? — в голосе Тома слышится лёгкая, почти лениво-игривая нотка любопытства. Перси делает вид, что не замечает ее. Он выдыхает резче, чем собирался, и проходит к столу. — Всё в порядке. Просто сон, — отмахивается он, притягивая к себе вчерашние записи. Пергамент приятно шуршит, но пальцы всё ещё немного дрожат. — Ты какой-то нервный, — замечает Том, и в этой фразе больше наблюдательности, чем укора. — Обычный, — отвечает Перси слишком поспешно, почти огрызаясь. Он сжимает пергамент так сильно, что тот едва не мнется в ладонях. Делает вид, что полностью погружается в написанное, хотя строки плывут перед глазами. — Хорошо-хорошо, мистер «я-справлюсь-сам», — фыркает Реддл. В голове тут же вырисовывается картинка: Том закатывает глаза и скрещивает руки на груди, как делал бы вживую, будь у него тело. Перси не отвечает. Он не может — любое слово сейчас будет звучать неправильно. Он снова просматривает записи, затем ещё раз — но строки упрямо расползаются перед глазами, будто насмехаются над ним. Всё, что вчера казалось многообещающим, сегодня превращается в очередной тупик. С досадой он отодвигает бумаги, выдыхая громче, чем собирался. В комнате становится тише — но это та тишина, где есть второй собеседник, и оба прекрасно знают, что разговор еще не закончился. Наверное, стоит заняться летним заданием из Хогвартса — хоть чем-то продуктивным, раз идеи закончились. Снова спрашивать Тома он не хотел. Тот наверняка уже что-то придумал, Том всегда что-то придумывал. Но сейчас это стало делом принципа. Хотя бы один раз он должен дойти до решения сам, без подсказок. Без того тягучего ощущения, что кто-то знает больше и держит его за руку. Но уставший мозг, обессиленный недосыпом, и всё ещё напряженное, не до конца остывшее тело только мешали сосредоточиться. Он слишком устал. Перси опустил лоб на прохладную поверхность стола; холод приятно впился в кожу, и зарождающаяся головная боль на миг отступила, как волна, уходящая вглубь. Он закрыл глаза. Просто на секунду. Просто чтобы дать себе вздохнуть. — Снова молчишь? — знакомая фраза разрезала тишину так резко, что Перси вздрогнул всем телом. Он резко отпрянул назад, будто получил удар, и распахнул глаза — слишком широко и слишком испуганно. — Ты слишком напряжён. Так не пойдёт. Мы не сможем продолжить работу, пока ты в таком состоянии, — голос звучит почти насмешливо, с тем тягучим оттенком, от которого у Перси невольно сжимается горло. Он резко поворачивает голову — и замечает краем глаза полупрозрачный силуэт, будто сотканный из лёгкого тумана. Том стоит у стены… и в следующую секунду исчезает, чтобы проявиться уже у него за спиной, настолько близко, что кожа на шее покрывается холодом. — Я помогу тебе. Но только сегодня, — шёпот обдаёт ухо ледяным прикосновением воздуха. Перси вздрагивает. Все это слишком знакомо, слишком напоминает его сны. От Тома исходит едва заметный холодок — не ветер, но что-то неживое, прозрачное. Тонкая полоска прохлады скользит по шее; за ней моментально вспыхивают мурашки, пробегая по коже до самого затылка. Он судорожно втягивает воздух. — Только один раз, Перси, — повторяет Реддл тихо, и в этом шёпоте столько же обещания, сколько предупреждения. И он чувствует — отчётливо, болезненно ясно — как сдаётся. Как тело реагирует быстрее и честнее разума, откликаясь на каждое едва заметное призрачное касание к открытым участкам кожи. Холод не должен был быть таким… обжигающим. Напряжение, которое ещё минуту назад давило на виски, стекает вниз, собираясь там, где он меньше всего желал его чувствовать. Перси сжимает край столешницы так сильно, что костяшки белеют, будто это единственное, что ещё удерживает его от того, чтобы рухнуть вперёд. Он хочет сорваться, вскочить и сбежать — лишь бы не чувствовать, как ноги предательски слабеют, а сердце глухо бьётся в ушах, будто зовёт его обратно в тело, которое уже не слушается. — Сними футболку, — голос звучит неожиданно приглушённо, словно издалека, и смысл фразы доходит до него не сразу. — Я не люблю повторяться. Ты же знаешь, — в тоне Реддла проступает раздражение, нетерпение, властная твердость, от которой у Перси внутри всё сжимается… и одновременно подталкивает подчиниться. Он судорожно разжимает пальцы, отрывая руки от столешницы. Его пальцы дрожат, когда он поддевает край футболки и за один неровный, но решительный жест стягивает её через голову. Ткань падает куда-то сбоку, уже неважно куда. — Так лучше, — Реддл произносит тихо, с почти одобрительной мягкостью, которая странно режет по нервам. Перси закрывает глаза, пытаясь хоть немного совладать с нахлынувшими ощущениями. Но стоит ему сделать вдох, как холод касается его коленей — тонкой, внезапной полосой. Он резко распахивает глаза и натыкается на тёмный взгляд напротив. Силуэт сидит прямо у него на бедрах. Перси почти жалеет, что не чувствует тяжести тела, которое видит перед собой. Было бы легче — или гораздо хуже — если бы это присутствие ощущалось по-настоящему. Он поднимает руку, чтобы прикоснуться к лицу, которое притягивает как магнит, но пальцы проходят насквозь — в ладонь впивается только обжигающий холод пустоты. Реддл усмехается и чуть отклоняется назад, словно давая ему возможность рассмотреть самого себя со стороны — растрёпанного, полуголого, откинутого на спинку стула, дыхание которого сбивается от одного лишь его присутствия. Холодные пальцы касаются его шеи — и движение плавно скользит ниже, по груди, к животу. Каждый призрачный след будто обжигает. И каждый раз, когда холод проходит по его коже, что-то в штанах болезненно дёргается в ответ, трётся о ткань, заставляя Перси выдыхать сипло, срываясь на приглушённый стон. Он снова зажмуривается, когда внутри что-то туго натягивается, почти болезненно, будто на пределе. Магия. Призрак тянет его магию — запоздалая мысль вспыхивает и тут же тонет в новом приливе ощущений. Холод, который окутывал колени, исчезает, словно его обрубили. Но в следующую секунду он резко всхлипывает — ледяные, но удивительно твёрдые пальцы обхватывают его естество. Одного внезапного, точного прикосновения хватает, чтобы вырвать из его горла протяжный, сдавленный стон. Перси едва удерживается на стуле. Он почти хнычет, не успевая осознать, как его бедра сами подаются вперёд, навстречу крепкой хватке, будто тело знает, чего ему нужно, раньше него самого. И вдруг — пустота. Прикосновения исчезают. Резко, без предупреждения, оставляя за собой болезненное эхо. Он разочарованно выдыхает, приоткрывая глаза в поисках силуэта… но никого не видит. Только воздух, чуть более холодный, чем должен быть. Но присутствие — есть. Оно висит вокруг, обтягивает пространство, почти касается кожи. — Сними, — голос звучит прямо в голове, хрипло, властно, так, что у Перси дрожат колени. Он даже не пытается сопротивляться. Судорожно подается вперёд, почти вскакивая, чтобы стянуть штаны вместе с бельём — быстро и неловко, будто боится, что промедление вызовет гнев или… лишит его этих ощущений. Он возвращается на стул, ещё не осознавая, что почти дрожит — от холода, от ожидания, от того, что его собственное тело будто живёт отдельной жизнью. Едва ткань падает на пол, воздух вокруг него меняется. Словно сгущается. Становится плотнее — и холоднее. — Вот так, — голос звучит довольнее, глубже, будто ему наконец дали то, чего он хотел. — Намного лучше. Перси не понимает, куда смотреть — силуэта нет, только колебание воздуха перед ним, но откуда-то справа вдруг ощущается движение, словно невидимая рука касается его бедра. Лёгкое, почти неуловимое — и именно поэтому обжигающе точное. Он всхлипывает. Это вырывается само, против воли. — Тише, — мягко произносит Том. — Дыши. И что бы там ни жило в этой голосовой вибрации — магия, приказ, забота или иллюзия — Перси действительно пытается дышать. Но выходит лишь прерывисто, шумно, почти жалобно. Холод вновь скользит по его коже — выше, ниже, как будто изучает. Призрачные пальцы проходят по внутренней стороне бедра, и он резко выгибается, хватаясь за край сиденья, будто это единственное, что удерживает его от того, чтобы раствориться во всём происходящем. — Хороший мальчик, — одобрительно шепчет Том, и Перси чувствует, как по позвоночнику проходит дрожь. — Не сопротивляйся. Он бы и хотел сопротивляться — но ноги дрожат, дыхание сбивается, а внутри всё тугое, горячее, натянутое до предела. Магия вибрирует под кожей, вспыхивает до боли яркими импульсами, тянется наружу, словно сама отдаётся в эти невидимые руки. Что-то касается его живота — холодное, уверенное — и Перси едва не вскрикивает. Он судорожно цепляется пальцами в край стола, стискивая его так сильно, что суставы белеют. — Том… я… — голос ломается, хрипнет, исчезает. — Ш-ш-ш… — шепчет тот. — Просто позволь. Перси снова закрывает глаза. Мир сужается до вдохов и выдохов, до дрожащего напряжения внизу живота, до призрачных касаний, которые становятся всё настойчивее. Он ощущает, как магия уходит, вырывается, будто растворяется в холодных руках, которые он даже не видит. Каждое прикосновение, каждый толчок воздуха будто вытягивает что-то из него — и вместо пустоты оставляет пульсирующее, нарастающее тепло. Воздух вокруг него буквально дрожит. Или это он дрожит — он уже не понимает. Касания становятся резче и сильнее. Увереннее. Он не выдерживает — запрокидывает голову, едва не ударяясь о спинку стула, открывает рот, чтобы вдохнуть, но воздуха не хватает. Всё сжимается внутри, стягивается, пульсирует — и он ощущает, как весь мир обрывается в одну ослепляющую вспышку, в острое ощущение конца и освобождения, слишком сильное, чтобы быть выносимым. И именно в этот миг Том шепчет ему в голову — тихо, почти ласково: — Вот так… Перси. Затем — холод исчезает. Воздух перестаёт дрожать. Комната проваливается в глубокую тишину. Перси остаётся в ней один.