Золотая голова

Мне осталась одна забава:

Пальцы в рот-и веселый свист.

Прокатилась дурная слава,

Что похабник я и скандалист.

Мне осталась одна забава- Сергей Есенин

      Холод стелиться по темному, деревянному полу. Чуть острее посмотришь- блестят кристаллики инея, молодою травой прорастают сквозь дерево. Холодная, отстраненная луна глядит в единственное окошко комнаты, пускает лучи света по шелковым шторам, отливающим серебром. Брякает от ледяного, от чего-то неуютного ветра с севера распахнутая створка окна, что пускала его во внутрь. Скрипит длинными когтями сквозняк об пустые бутылки, чернеющие на полу. Пара штук, что отливала яркой зеленью днем, опускает бесконечные тени на пол, что подбирались к босым ногам поэта. Выплевывала синь на злотые кудри, утопавшие в ночной тени. На заваленном письменном столе серела бумага с черными кляксами, что упали с пера.       Есенин отрывает ладони от глаз. Сколько времени прошло с тех пор, как он сел за перо? Час, два? Он не считал, только чувствовал, как ночные тени подбираются к горлу. Как голова начинает неизмеримо болеть, отдаваясь в глаза биением сердца. Ступни неприятно колет иней: от них по всему телу проходит судорога, чтобы хоть как-то согреться. Но боль пригвоздила поэта к месту.       Звон в ушах прерывает шелест бумаги, сползшей со стола. Как бы не было больно отрывать затылок от спинки стула- это необходимо. Среди бездонно-чистых листов бумаги затерялись недельные наброски стихов и потерять их означало крах. А бумажка не хотела показываться, стремилась проскользнуть под дверь, словно не хотела открываться голубым, потемневшим от тревог глазам.       И все же попадается в цепкие похолодевшие пальцы, обречённо скулит подобно собаке. Чрез мгновение Есенин жадно вгрызается в огромные буквы, чернеющие под фотографией, с которой улыбается он сам. Похабник и скандалист. Заголовок впечатывается в голову, значится спусковым крючком для неконтролируемого смеха. От него перехватывает легкие, разливается резь по всей груди, что потихоньку начинает душить цепкими лапами поэта. Газета выбирается из пальцев Есенина, все равно шмыгает под дверь, пока он хватается за пшеничную голову, словно стараясь ледяными руками прогнать внезапный приступ смеха. Глаза застилает прозрачная пелена, сквозь которую мир начал плыть черно-синими волнами с длинными просветами звезд. Всего пару мгновений назад они казались прекрасными серебряными жемчужинами, а теперь они злобно смотрят исподлобья, жаждут проткнуть грудь своими острыми копьями, что тянут к стеклу.        — Забавный народ… Скандалист! Вот напридумывали! — прорывается по странному громко и отчужденно голос поэта. Он неприятно отскакивает от прозрачного оконного стекла, эхом отдается в голове. — А еще вчера готовы были руки обжигать поцелуями…       И странная змея тоски кралась по венам, ползла все дальше и дальше к сердцу. Словно затевала украсть что-то очень дорогое ему, то, что так отчаянно забирала распроклятая советская власть. Не чувствуя ног, Есенин добирается до белесой с черными разводами раковины, чтобы смыть дерущее горло чувство, которое не в силах заглушить даже алкоголь.        Холодная, до ожогов, вода остужает больную голову и нервы, что начали шалить последний год. Холодный мрамор очень успокаивающе оглаживает холодеющие ладони, лежащие на ней. Голубые глаза оставались отсветами синеватых капель в глубокой раковине, что поэт буравит взглядом стараясь найти связь с реальностью.        — Да и осталась одна забава-скандалить… — говорит сам себе Есенин, закручивая кран, чье журчание заполняло надоедливый звон в ушах.       Но стоило ему перевести взгляд на зеркало, как мышцы сковало подступающей к горлу паникой. Вместо отражения на него смотрела черная тень, так жадно сверкающая бездонными глазами, чья улыбка отдавалась крупной дрожью в руках. Нет больше пшеничных волос и небесно-голубых глаз, только зловещая бескрайняя пустота скалилась по ту сторону отражения. На голове ее вырисовывалась бескозырка, где-то глаза поэта обнаружили тонкое дуло пистолета. Животный страх блеснул в есенинских глазах. Ни мгновения не думая, Есенин бьет кулаком прямо в лицо страшной тени, рассекая тишину звоном бьющегося стекла. Нет теперь страной тени, нет сверкающих белых глаз, но паника все нарастала, сковывала движения настолько, что, сделав пару шагов от источающего опасность стекла, поэт падает на колени не в силах больше держаться. Он не замечает, как с костяшек темно-алыми каплями сочиться кровь, небольшими озерами падает на его светлые штаны. Даже не сразу замечает Айседору, вбежавшую в комнату и говорившую в полу крике. Все это будто происходит без слов под непрекращающийся звон и чей-то далекий смех.       Что смеется он сам Есенин понял только когда тонкие женские руки обвили его плечи, прижимали к груди. И то это был не смех, а нечто между нечленораздельным шептанием и прерывающимся дыханием.       Молитва ли это или просто набор букв женщина не понимала, но по обезумевшим глазам своего Сережи, что источали совершенно детский страх, по нервно трясшимся рукам она знала, что это вновь его видения. Возможно, это был единственный раз, когда Айседора пожалела, что не знала русский. Как донести до Есенина ее мысли, она не знала. Ей лишь оставалось нежно гладить золотые, осенние волосы, говоря нечто успокаивающе на неизвестном поэту языке.       — Золотая голова, — ласково по слогам произносит Дункан. Одна фраза на русском языке, что она имела в запасе, чтобы хоть немного привлечь внимание сходившего с ума поэта.       — Да, золотая голова… Изадора, скажи, если черти в душе гнездились, то могли ангелы жить в ней? Да?       Есенин смотрит на нее с такой надеждой, словно только она решает быть этому или нет. Почему-то отчаянно верит в нее. Только вот глаза Айседоры сверкают непониманием, она не может разобрать в этом вопросе слов. И поэта по голове внезапно ударило осознание, что ничто не спасет его. Ни от черной, распроклятой тени, ни от грехов, ни от самого себя.        Есенин вскакивает, вырывается из рук женщины словно ошпаренный. Несмотря на истеричные восклицания Айседоры он проходит меж стеклянных осколков, хватает со стола все исписанные стихами бумаги, сминая их в пальцах. Некоторые из бумаг слизнули невысохшие алые капли, точками оставшиеся меж сток.        — Господи, да чтоб за грехи тяжкие, положили меня в русской рубашке под иконами, — сам себе говорит поэт, захлопывая двери в свой кабинет. Последнее, что слышит Айседора в глухой ночной тишине-скрежет ключа в замке.