Кровь

      Было темно.       Такая темнота, что казалось, будто сам воздух в этой каменной утробе мира сгустился до состояния черной, непроглядной смолы. Глаза уже который час напряженно вглядывавшиеся в черноту, должны были давно привыкнуть, но нет — они обманывали его, рисовали в пустоте фантомные движения, смутные тени от выжженного воображения. Виной ли тому три бессонные ночи в седле, пока он карабкался по скалистым хребтам этих безлюдных земель к востоку от Цитадели, или же та хроническая, въевшаяся в кости усталость, что сопровождала его всю взрослую жизнь — он не знал. Знать он должен был одно: то, что он искал, было здесь.       Он опирался ладонью о шершавую, холодную и мокрую поверхность стены пещеры, медленно продвигаясь вперед. Его сапоги из мягкой кожи почти не шумели на сыром каменном полу.       Согласно слухам, наводкам пастухов и обрывкам полузабытых легенд, именно здесь, в этой глухой системе пещер, скрывался зверь. Охотился он ближе к ночи, предпочитая тьму, и тварь эта, судя по всему, была очень умна. Умна настолько, чтобы не использовать для загона добычи свой главный козырь — огонь. Черная чешуя делала его невидимым в ночи, а двигался он с поразительной для своих размеров тишиной, крадучись к овчарням и одиноким хуторам беззвучно, как призрак, оставляя после себя лишь обугленные кости да всепроникающий запах страха.       Если это был действительно он, то за годы скитаний он должен был превратиться из юного детеныша дракона в настоящего ужас. Арагорн осторожно втянул носом воздух, пытаясь отсечь запах сырости, плесени и собственного пота.       Да, чутье его не подвело.       Воздух был пропитан едва уловимым, но отчетливым запахом пепла. Не свежего, а старого, въевшегося в камень, смешавшегося с влагой, но тем не менее — пепла. Он усмехнулся в темноте, и звук этот был сухим и безрадостным. Умен. Черт возьми, умен. Выбрал эту сырую нору, где тепло его тела рассеивалось в холоде, а дыхание не клубилось паром на холодном воздухе, выдавая местоположение.       Шаги Арагорна отдавались в тишине глухим, негромким эхом, сливаясь с вечным, меланхоличным аккомпанементом падающих где-то в глубине капель. Его собственное дыхание, ровное и тренированное, казалось ему сейчас оглушительным. Все это — и шаги, и дыхание — кричало о его присутствии. Но в ответ была лишь пустота. Ни низкого рычания, ни свиста гигантских легких, ни скрежета когтей по камню. Ничего. Эта тишина была хуже любого рыка.       Логика, выученная за годы опасных скитаний, кричала, что нужно разворачиваться и бежать без оглядки, пока не поздно. Но Арагорн лишь сильнее сжал в потной ладони подвеску, который держал. Несуразно богато сделанная из валирийской стали и украшенная лунным камнем. Острые края впивались ему в ладонь, и эта боль, знакомая и отрезвляющая, заземляла его, отгоняла призрачный страх. Он шел дальше.       Шаг. Пауза. Еще шаг. Еще.       И тогда он замер, затаив дыхание. Не от страха, а от предельной концентрации. Тишина… Тишина… И снова это. Ему не показалось. Дыхание. Не его. Глубокое, медленное, влажное, с легким сипящим присвистом на вдохе. Оно было совсем рядом. Слишком близко. И при этом — ниоткуда. Оно висело в воздухе, исходило будто из самой темноты.       Арагорн плавно, с бесконечной осторожностью, начал разворачиваться, отпуская подвеску, который болтался на кожаном шнурке, обмотанном вокруг запястья. Правой рукой он потянулся за спину, под плащ, к увесистой рукояти меча, висевшего на поясе. Доставать его он не стал — лишь коснулся холодной гравированной стали, ощутив привычный укол уверенности. Тело само собой приняло низкую, пружинистую стойку, готовое в любой миг либо броситься в атаку, либо отпрыгнуть в укрытие, которого здесь не было. Надежда была лишь на скорость, на удачу и на то, что поток пламени не настигнет его быстрее, чем он сделает три шага к выходу, который уже терялся где-то сзади в черноте.       — Kōttos, — прошептал он в темноту, и его голос, тихий и хриплый, зазвучал странно-торжественно. — Kōttos… Morgul.       Влажное дыхание впереди на мгновение прервалось. В тишине послышалось едва уловимое движение, легкий скрежет, будто гора сама пошевелила каменными плечами. Используя эту микроскопическую заминку, Арагорн сделал шаг назад. Потом еще один. Он не видел глаз, но чувствовал на себе тяжесть взгляда. Это был почти физический груз, давящий на плечи, заставляющий сердце биться с бешеной частотой. Каждый его нерв был натянут как струна.       И тогда тишину разорвало. Низкое, гортанное рычание, исходившее не из глотки, а, казалось, из самой глубины земли, прокатилось по пещере. Оно было таким глубоким, что Арагорн почувствовал его вибрацию в груди и в зубах. И следом, в черноте, на уровне двух человеческих ростов от пола, вспыхнуло тусклое, пульсирующее багровое свечение. Оно просвечивало сквозь чешую, будто раскаленные угли в гигантской кузнечной печи. Дракон набирал в легкие огонь.       С языка чуть не сорвалось ругательсто, которое он успел сдержать.       — Lōgor! — крикнул Арагорн уже громче, вкладывая в слово всю силу.       Свечение не погасло, но и не вспыхнуло ярче. Оно замерло, пульсируя в такт дыханию чудовища. Что-то смутило его. Арагорну показалось, что огромная черная форма в темноте чуть склонила голову набок, будто прислушиваясь. Верить в это было безумием. И это безумие длилось лишь долю секунды.       Он уверовал. И это была ошибка.       Арагорн резко развернулся и бросился бежать, не глядя под ноги, полагаясь на память и удачу. И тотчас мир взорвался.       Оглушительный рев, от которого содрогнулись стены и с потолка посыпались камни, ударил ему в спину. За ним пришел свет — слепящий, яростный, всепоглощающий. Арагорн почувствовал на затылке, на спине адский жар, как будто он вплотную подошел к распахнутой дверце пекла. Огненный поток ударил в потолок прямо над тем местом, где он только что стоял. Каменная кровля пещеры с грохотом обрушилась, на миг перекрывая свет и обдавая его градом пыли и осколков. Он бежал, спотыкаясь, кашляя, почти ослепший от контраста.       Сзади гремело, рычало, ломалось. Дракон, разъяренный тем, что добыча ускользает, рвал и метал. Арагорн, вынырнув из узкого прохода в более широкий тоннель, увидел вдалеке тусклый прямоугольник ночного неба — выход. Возле самого входа, у стены, лежал его массивный походный ранец из толстой кожи и прислоненный к нему тяжелый железный подсвечник, который он оставил входя в пещеру.       Мысль пронеслась мгновенно. Он рванулся к выходу, на бегу сгребая ранец в охапку. Дракон уже выдирался из-под обвала, его черный силуэт, подсвеченный изнутри алым заревом, заполнил тоннель. Арагорн, не оборачиваясь, изо всех сил швырнул тяжелый ранец и подсвечник назад, в сторону чудовища. Послышался глухой удар, звон металла о камень и новый, еще более свирепый рев. Дракон на миг задержался, возможно, сбитый с толку — посчитал ли он шумящие предметы атакой? Одурачила ли его темнота? Неважно.       Этих секунд хватило. Арагорн выскочил из пасти пещеры в холодную, объятую звездами ночь и покатился по каменистому склону, кубарем летя вниз, цепляясь за чахлые кусты, пока не затормозил, ударившись спиной о валун. Воздух вырвался из легких свистом. Он лежал, не в силах пошевелиться, глядя в черное небо, а его уши все еще были оглушены ревом.       И тогда он увидел это.       Из пролома в скале, из клубов дыма и пыли, вырвалась огненная река. Она била в небо ослепительным столпом, озаряя окрестные холмы мертвенно-багровым светом. И в этом свете, обрамленный огнем и дымом, как демон из самых страшных легенд, предстал он.       Гигантская голова на длинной, мускулистой шее. Чешуя — чернее ночи, впитывающая свет, но отливающая в отсветах плама кровавым багрянцем. Грудь и горло все еще светились изнутри, как тлеющий уголь. А глаза… Глаза, отразившие звезды и пламя, были не просто желтыми или красными. Они были ярко-янтарными. Безумными, яростными.       Арагорн, задыхаясь, приподнялся на локте. Боль во всем теле, адреналин — все это растворилось в одном всепоглощающем чувстве. Это была не радость. Радость слишком проста. Это было торжество, смешанное с ужасом, с благоговением, с холодным осознанием того, какую именно силу он только что разбудил.       — Это правда ты. — прохрипел он, и в его голосе звучало что-то похожее на смех.       Дракон, удовлетворив свою ярость огненным залпом, не стал вылезать дальше. Он втянул голову назад, в темноту пещеры, но янтарные глаза еще долго горели во тьме, неотрывно следя за человеком, лежащим на камнях внизу. Потом они медленно угасли, и только запах гари и пепла напоминал о том, что здесь обитает не призрак, а сама плоть и кровь ушедшей эпохи.       Арагорн медленно, следя за разваленным входом в пещеру, поднялся.       Он нашел его.

***

      Погода перед отъездом в Хайгарден стояла хмурая, под стать её настроению. Не низкое свинцовое небо, предвещающее скорый, очищающий ливень, а именно хмурая, серая пелена, растянутая над городом унылым, непроглядным полотном. Стояли тучи — не быстрые, гонимые ветром, а тяжёлые, неподвижные, будто вылепленные из влажной золы. Джейхейра, сидя у окна в своих покоях, пока служанки суетились вокруг, пересчитывала их от скуки. Одна, вторая, третья… они сливались в одно пятно, теряли очертания, а она снова пыталась поймать взглядом край, уступ, хоть какую-то особенность. Бесполезное занятие. Как и многое в её жизни сейчас.       Смотреться в зеркало не хотелось. Отчасти потому, что лицо её казалось ей чужим — бледным, с тщательно скрытыми тенями под глазами, которые никакие притирания не могли полностью убрать. А отчасти — из-за платья. Его надели на неё, и в этом не было её выбора. Цвета их дома. Чёрный бархат, подобный глубокой ночи, и алое шелковое шитье, кровавыми прожилками пронизывающее мрачную ткань. Красное и чёрное. Знамя Таргариенов. Знамя её мужа. Знамя её отца. В этом сочетании было столько истории, столько крови и пепла, что платье давило на плечи тяжелее любой кольчуги.       Джейхейра никогда не питала особой любви к теме фракций. Зелёные, Чёрные — эти слова отзывались в памяти не политическими дебатами, а криками, запахом дыма и палёного мяса, слезами матери. И всё же, стоило увидеть в зеркале это сочетание, как перед глазами вставал другой образ: её бабушка, королева Алисента.       Ясный, как клинок, вызов, брошенный в лицо принцессы и всему, что та олицетворяла. Была ли война объявлена тогда, в тот миг, когда ткань скроилась и была сшита? Или она началась раньше, в тот миг, когда Алисента решила этот вызов бросить?       Джейхейра цыкнула, отгоняя эти думы, как назойливую муху. Голова и без того шла кругом от предстоящего путешествия, от необходимости снова быть на виду у всех. Копаться в прошлом, выискивая там виноватых и точки невозврата, было занятием не просто бесполезным, но и изнуряющим. Уж увольте. Ей хватало и настоящего.       Весь процесс её приготовления проходил в неестественной, давящей тишине. Служанки перешёптывались, подавая друг другу шпильки, застёгивая многочисленные крючки на корсете, поправляя складки. Их шёпот был похож на сухой шелест мышиных лапок за стенами — настолько тихим, что его смысл угадывался не словами, а интонацией. Они боялись потревожить то хрупкое, грозовое спокойствие, что висело в её покоях. Хотя, Джейхейра не показывала своего недовольства явно, не кричала и не разбивала флаконы. Она просто сидела, отрешённая, погружённая в себя. И никто из её приближенных не удивлялся — ни две служанки, ни Флорис, стоявшая чуть поодаль и наблюдавшая за процессом с привычной, материнской строгостью во взгляде. Все давно знали: Джейхейра была из тех людей, что копалась в своих мыслях гораздо дольше и усерднее, чем разговаривала.       Было ли ей обидно, что Эйгон так легко позволял вольности своим сёстрам? Да. Обидно и горько. Это было естественным чувством для жены, чьё место при муже так открыто оспаривалось. Но в то же время она уже… привыкла. Словно к хронической боли, которая то затихает, то накатывает с новой силой. Они с Эйгоном жили параллельно, пересекаясь лишь на официальных церемониях и в этой проклятой спальне, где тишина между ними густела до плотности валирийской стали.       Могло ли это испортить её репутацию? Однозначно, да. Уже портило. Сам факт, что Дейнейра Веларион ехала с ними на турнир в Хайгарден, не будучи ни её фрейлиной, ни родственницей Эйгона по крови, был кричащим нарушением всех приличий. Это был намёк, настолько прозрачный, что его могли разглядеть даже слепые в самой дальней деревне Вестероса. На королеву махнули рукой. На неё махнули рукой ещё тогда, когда после первой крови неё не появилось признаков беременности и Эйгон исправно исполнял супружеский долг, хотя на деле они только отворачивались друг от друга по разные стороны и притворялись спящими. Репутация её, как королевы-матери, наследницы, угасла, не успев разгореться. И что могло опустить её ниже? Ничего. Она уже достигла дна этой глубокой, холодной ямы общественного мнения.       Джейхейра не была дурой. Она видела, как лорды на пирах подсовывали Эйгону своих дочерей, кузин, сестёр. Видела, как их взгляды скользили по ней, оценивающе, словно смотрят на бракованный товар. Дейнейре повезло, её не просто подсунули — её благословили сами сёстры Эйгона, Рейна и Бейла, столь им наверное обожаемые, что он позволял им всё, включая и это — попустительство своей официальной жены с его немого разрешения.       Думать об этом было всё равно что добровольно падать глубже и глубже в кроличью нору, где стены были выложены шипами из сплетен и косых взглядов. Джейхейра с силой вырвала себя из этих размышлений, вернувшись к облакам за окном. Хмурая, серая масса медленно ползла по небу. Все ждали дождя. Он навис над городом обещанием, томлением, но не проливался, держа в напряжении и людей, и землю. Эта предгрозовая духота была повсюду.       Когда последняя шпилька была воткнута в сложную причёску, а на шею повешено тяжёлое ожерелье с трёхголовым драконом из черного оникса и рубинов, Джейхейра лишь мельком, без интереса, глянула на своё отражение в зеркале в полный рост. Чужая женщина в траурно-кровавых тонах смотрела на неё пустыми глазами. Она развернулась и, не дожидаясь чьего-либо разрешения или сопровождения, вышла из покоев, бросив Флорис на ходу:       — Я хочу посетить Септу перед отъездом.       Её личный стражник, сир Рикон, без слов выступил из тени коридора и последовал за ней, его шаги, обутого в тяжёлые сапоги, глухо отдавались по каменным плитам в такт лёгкому шуршанию её платья.       Великая Септа встретила её прохладой и густым, сладковатым запахом ладана, воска и старого камня. Её собственная, маленькая септа в замке осталась позади. Здесь же, в этом огромном, пустынном пространстве, под взглядами семи ликов богов, она чувствовала себя одновременно ничтожно малой и странно освобождённой от своего титула.       Одну за другой она зажигала свечи у малого алтаря Матери, шепча имена. Поскольку она не могла навестить бабушку Алисенту в Цитадели, где ту медленно пожирала старческая дряхлость и помешательство, это было самым близким, что она могла сделать. Бабушка, набожная до фанатизма, никогда не заставляла её молиться.       Пока твоё сердце чисто, в этом нет необходимости, детка, — говорила она, гладя её по голове. Единственное, что Джейхейра помнила о молитвах из детства — это как она стояла рядом с матерью, держа её за тёплую, мягкую руку, и с благоговением смотрела на море трепетавших огоньков, пока мама и бабушка тихо шептали слова молитв. Теперь горькая мысль пронзила её: возможно, во всей Великой Септе не хватило бы свечей, чтобы почтить память всех, кого она потеряла.       Первая свеча — за её брата, который всегда был первым в её сердце и чьё место теперь занимала пустота, холодная и беззвучная.       Вторая — за мать, Хелену. Да простят её боги за то, что она не смогла ничего сделать, кроме как наблюдать.       Третья — за дядю Эймонда, который однажды, к ужасу матери и септы, посадил маленькую Джейхейру к себе на плечи и показал ей Вхагар. Его смех тогда был громким и искренним.       Четвёртая — за дядю Дейрона, того, за кого она в детстве, увлечённая сказками, мечтала выйти замуж. Эта мысль заставила её губы дрогнуть в подобии улыбки, быстрой, как вспышка света в темноте.       Её рука дрогнула, прежде чем зажечь последнюю свечу. Она представила его лицо. Не то, каким оно было в последний раз, когда она видела его живым — красивым, с мутными глазами, — а то, каким оно стало после. Лицо, покрытое шрамами от ожогов, глаза, в которых, казалось, застыл безмолвный ужас перед той адской агонией, что вела его в могилу.       Ты всё ещё носишь в себе его кровь, — прошептала она себе, и пламя чиркнуло, ожило, затанцевало на фитиле. — И его грехи. Свеча была за отца. Он был ей любим. И воспоминания о нём — вызывали в ней тоску ещё более горькую и безысходную, чем память обо всех остальных. Ибо любить его было преступлением перед перед ним, учитывая что она была теперь женой племянника от ненавистной им сводной сестры.       Отступив на шаг, она увидела, как к ней приближается одна из септ, пожилая женщина с добрым, морщинистым лицом.       — Надеюсь, мы будем удостоены чести видеть вас чаще, моя королева, — почтительно склонила та голову.       Джейхейра выдавила на лицо что-то, отдалённо напоминающее улыбку.       — Так и будет.       Она лгала. И септа, вероятно, знала, что она лжёт. Джейхейра посещала септу в замке едва ли не каждый день, когда выдавалась свободная минута от взглядов прислуги и докладов. Она искала там не благословения, а тишины. Но тишина эта всё чаще наполнялась голосами прошлого, и покоя не приносила.       Когда она вышла из прохладного полумрака Септы на ступени, её верный страж Рикон, стоявший как изваяние, произнёс глухим, лишённым эмоций голосом:       — Кареты уже готовы, ваша величество. Король уже ждет вас.       Она потеряла счёт времени, уйдя в себя. Мысль о том, что Эйгон, возможно, ждёт её, казалась странно забавной. Он? Ждал её?       — Боюсь септа была бы недовольна, прерви я молитву, — сказала она с налётом игривости, которой не чувствовала.       Рикон просто сделал шаг, указывая направление, и они двинулись к воротам Красного Замка.       Там царила оживлённая, но чётко организованная суета. Выстроились в ряд кареты — королевская, более роскошная, с гербами, и несколько попроще для свиты и багажа. Лошади, сильные и ухоженные, били копытами о брусчатку, фыркали, отдавая в холодный воздух клубы пара. И у самой первой кареты, уже заняв позицию, стояли трое: Эйгон, Визерис и… она.       Дейнейра Веларион. Серебряные волосы девушки, заплетённые в сложную, но изящную косу, казалось, ловили каждый проблеск бледного света сквозь тучи и отдавали его мягким, внутренним сиянием. Она стояла рядом с Визерисом, слушая что-то, что тот говорил, и её улыбка была лёгкой, естественной, как будто она здесь и на этом самом месте — самое правильное и уместное существо во всём мире. Её присутствие было таким очевидным, таким ярким пятном в этой серой предгрозовой картине, что Джейхейра почувствовала, как внутри что-то сжимается в холодный, твёрдый комок.       Она старалась избегать Дейнейру, когда она стояла прямо перед ней. Чтобы не чувствовать этого неловкого ступора, этой смеси жалости к себе и раздражения на невинную, по всей видимости, девушку. За эти жалкие несколько дней в её сознании за Дейнейрой уже прочно закрепился статус «замены». Она не делала этого осознанно, не злилась на саму девушку — она её попросту не знала. Но мысль о том, для чего её привезли, была настолько очевидной и настолько привычной в придворных играх, что статус этот приклеился сам, как репейник к платью.       Что было странно — за всё это время её пребывания они разу не пересеклись. О Дейнейре она знала лишь из щебета слуг, которые не умолкали, восхищаясь «солнечной девой», «улыбкой, способной растопить лёд», «той самой, что сумеет унять тоску в сердце нашего короля». От этих слащавых эпитетов Джейхейру слегка подташнивало. Она не удивилась бы, узнай, что за всем этим стояли Рейна и Бейла, которые вполне могли умело прятать свою протеже от глаз законной королевы, параллельно устраивая ей «случайные» встречи с братом.       Всё, что она знала о Дейнейре Веларион, умещалось в несколько скудных фактов: дальняя родственница по линии Веларионов, шестнадцати лет от роду, уже завоевавшая симпатии половины обитателей Красного Замка, о чьей красоте барды, говорят, слагали песни. Ну разве не идеал? Разве не та, кем должна была быть она, Джейхейра, и не стала?       Да и да.       А что могли рассказать Дейнейре о ней? Что королева пьянствует на пирах, уходя в себя и осушая кубок за кубком, когда к их столу подходит очередной лорд с почтительным поклоном и скрытым любопытством? Что она молча, как статуя, сидит рядом с Эйгоном во время приёма пошлин, однажды чуть не заснув от смертельной скуки? Что её улыбка на людях натянута и неестественна? Что наедине с королём она язвит больше, чем говорит и для этого ей хватает всего одной чаши вина? Что она при всём этом регулярно посещает септу, притворяясь набожной? Что она — дочь человека, который заживо сжёг мать нынешнего короля?       Список её недостатков и «преступлений» можно было продолжать бесконечно. От одной этой мысли Джейхейра еле сдержала гримасу, когда подошла ближе.       Лицо Визериса, всегда живого и насмешливого, просияло при её виде.       — А вот и наша потеряшка! Видишь, брат, тебе не стоило беспокоиться, — он рассмеялся, и его взгляд скользнул с Джейхейры на Эйгона, который стоял, отстранённо наблюдая за подготовкой последней повозки.       Леди Дейнейра совершила безупречный, почтительный реверанс. Платье её было нежных, пастельных тонов, подчёркивающих серебро волос и синеву глаз.       — Ваша светлость. Для меня большая честь наконец познакомиться с вами, — её голос был мелодичным, а улыбка — очаровательной, настолько яркой, что Джейхейре на миг показалось, будто вокруг девушки и вправду расцветают невидимые цветы. Искусство? Или природный дар?       Джейхейра ответила кивком, бросив на Дейнейру беглый, оценивающий взгляд с ног до головы.       — Для меня большая радость, наконец, познакомиться с вами лично, — её собственный голос прозвучал ровно, без теплоты. — Вижу, вы правда поедите с нами.       Дейнейра ответила с лёгкой, заученной, как показалось Джейхейре, непосредственностью:       — Да, принцесса Рейна решила, что мне будет лучше путешествовать по суше. Стыдно признаться, но в прошлый раз меня жестоко укачало на корабле.       Получше оправдания не нашлось? — мелькнуло в голове Джейхейры. Кто из Веларионов, родившихся и выросших на приливах и отливах, может страдать морской болезнью? Она встретилась взглядом с Визерисом, и в её взгляде читалась тонкая, почти невидимая колкость.       — И вправду неприятная напасть, — сказала она, нарочито-наивным тоном, словно и вправду не ведала, почему Дейнейра здесь.       Визерис, как ни странно, бросил на неё острый, изучающий взгляд. Неужели, он тоже уже успел за короткое время проникнуться симпатией к этой девушке?       — Я буду ждать вашего возвращения, леди Дейнейра, — он улыбнулся девушке, и та слегка покраснела, смущённо рассмеявшись.       Эйгон, наблюдавший за этим обменом любезностями, слегка приподнял брови, едва заметное движение, но Визерис его уловил.       — И, конечно же, возвращения моего брата и его дорогой жены, — добавил он, и в его голосе зазвучала знакомая, лёгкая насмешка.       Смех, резкий, едва не сорвался с губ Джейхейры. Вся ситуация была до абсурда странной и неловкой. Как королева, она должна была бы взять Дейнейру под свою опеку, проявить заботу о юной родственнице. Но у неё не было ни малейшего желания брать на себя такую ответственность, играть в старшую подругу для той, кого готовили на её место.       Спасибо богам, что меня не заставили, — пронеслось в голове. Ей не напоминали ей о приличиях, не настаивали, чтобы она пригласила Дейнейру под свое крыло. И в этой молчаливой снисходительности была своя, толика благодарности.       Командир королевской гвардии отдал приказ. Лошади тронулись, увлекая за собой первую из повозок свиты. Эйгон подошёл к дверце их кареты — массивной, лакированной, с гербом — и откинул скобу. Без слов, он протянул ей руку. Молчаливое приглашение. Джейхейра на миг заколебалась, затем положила свои пальцы на его ладонь. Его пальцы были привычно холодными, но хватка — твёрдой, сильной. От этого неожиданного, делового прикосновения по её телу пробежала мелкая, противная дрожь, которую она тут захотела подавить. Он помог ей подняться на подножку, их тела на мгновение соприкоснулись — её плечо, затянутое в бархат, коснулось его груди в дублёном камзоле. Запах — кожи, холодного металла, чего-то глубокого и древесного, что всегда витал вокруг него.       Невольно всплыла память: банкет в честь именин Визериса. Она снова напилась, пытаясь заглушить тоску. И, потеряв осторожность, среди всеобщего веселья, под столом, её нога намеренно, медленно провелась по его икре. Он тогда едва дрогнул. Не отвел ноги. Но и не ответил. Просто бросил на неё минутный взгляд и отвернулся, приказав больше не подавать ей вина, и продолжил вскоре разговор с лордом на противоположной стороне стола.        Что он почувствовал тогда? Отвращение? Презрение? Или… ничего? Последняя мысль была самой мучительной.       Она устроилась на мягких подушках у того окна, что было дальше от него, жалея, что не может поехать с кем-то другим. С Флорис, например, которая путешествовала в одной из повозок позади вместе с Лирой. Она вспомнила неодобрительный, почти матерински-строгий взгляд Флорис, когда та узнала, что Джейхейра тайно взяла Лиру, и почувствовала лёгкое, тёплое угрызение совести. Флорис опекала её, как только могла, в этом змеином гнезде. И в то же время было тепло и чуть забавно — у неё был хоть кто-то, кто заботился без скрытых мотивов.       Лёгкая, почти неуловимая улыбка тронула её губы, пока она смотрела в окно на проплывающие мимо стены замка. Но тут же она ощутила на себе взгляд. Тяжёлый, изучающий. Она замерла, затем медленно, с величайшим для себя самообладанием, вернула лицу привычное бесстрастное выражение.       Нам предстоит сидеть здесь несколько часов, — напомнила она себе. С прошлой попытки поговорить он ясно дал понять, что не горит желанием поддерживать беседы. И всё же, украдкой, она бросила на него быстрый взгляд.       Эйгон смотрел прямо на неё. Не в окно, не на свои руки. На неё. Внимательно, без всякого выражения, но с такой пристальностью, что по её коже снова пробежали мурашки. Затем, словно удовлетворившись чем-то, он так же медленно отвернулся, уставившись в своё окно. И что это было? Испытание? Проверка на прочность?       Ладно, не важно, — мысленно отмахнулась она. — Главное — держать язык за зубами. Хотя бы вначале. Если вообще заговорим.       И всё же, может, не стоило перед дорогой, в попытке унять дрожь в руках и сбить комок в горле, выпивать почти полный графин золотого арборского? Эта мысль, как назойливая муха, жужжала в голове. Вино согрело изнутри, притупило острые углы тревоги, но теперь приходилось напоминать себе о необходимости держать себя в руках, контролировать каждое слово.       — Не кажется ли вам, что вы слишком много времени проводите в Септе? — произнёс Эйгон, первым нарушая тишину, как раз в тот момент, когда карета, миновав ворота, выехала на ухабистую дорогу. Он не смотрел на неё, всё так же наблюдая за проплывающими за окном постройками Нижнего города, но вопрос повис в воздухе, острый и неожиданный.       Джейхейра помолчала минуту, давая себе время собраться с мыслями и подавить первую, ядовитую реакцию. Он следит даже за этим? Хотя, чего тут удивляться. Он всегда был в курсе её передвижений. Знал, во сколько она ложится, встаёт, ест, гуляет по саду. Ему докладывали всё, и первое время, когда она только осознала масштабы этой слежки, её охватила детская, глупая обида. Обида на недоверие. Теперь же… теперь ей было просто наплевать. Скрывать ей было нечего. Ну, почти нечего. Были тайные послания в Старомест к мейстерам, вопросы о здоровье бабушки. Была Лира. Но в целом — пусть смотрит. Пусть знает, как она скучает, молится и пьёт в одиночестве. Может, это даже скрасит ему жизнь.       — Забавно, — наконец сказала она, и голос её прозвучал чуть хрипловато от долгого молчания. — Моя септа была сегодня другого мнения. — Только не это, прикуси язык, пока не поздно. Но слова уже лились сами, подогретые вином и затаённым раздражением. — Она дала мне наставление как раз о том, что мне стоит почаще молиться богам, дабы очистить душу. — Она не могла остановиться, чувствуя, как уголки её губ против её воли поднимаются в саркастичной, кривой ухмылке. — Но, конечно, ваше королевское величество будет более правым в этом вопросе, нежели служительница богов.       Эйгон устало, почти неслышно вздохнул. Наконец он перевёл взгляд с пейзажа на неё, откинувшись на спинку сиденья. Он не выглядел раздражённым. Скорее… утомлённым. Утомлённым ею, этой вечной игрой в колкости. Он молча смотрел на неё, и в этой паузе ей бы следовало извиниться, или просто замолчать, давая тишине снова опуститься между ними, как занавес. Но она наклонила голову набок, и ухмылка на её лице стала ещё шире, когда она заметила знакомое движение его руки. Пальцы левой руки потянулись к правой руке, где на тонкой золотой полоске обручального кольца был выгравировано солнце. Он начал медленно вращать кольцо. Привычка. Нервная привычка, которую он неосознанно проявлял, когда был чем-то обеспокоен или раздражён.       Откуда в ней бралась эта минутная, опасная бравада? Это желание каждый раз испытывать его терпение на прочность, дразнить, как мальчишка дразнит спящего пса палкой? Злость? Безысходность? Желание вызвать хоть какую-то реакцию, кроме этого ледяного равнодушия? Всё вместе?       — Если вы так обеспокоены духовенством, — начал он ровным голосом, — вы могли бы остаться в Королевской Гавани.       Джейхейра не сдержала короткого, сухого смешка, уже не пытаясь остановить себя в мыслях быть кроткой. Он выгоняет её? Это чтобы он мог провести время в дороге наедине со своей драгоценной любовницей, не отвлекаясь на неудобную формальность в лице законной жены?       — Ты меня прогоняешь? — выпалила она, сбросив формальности, как ненужные оковы. К чему они, если кроме них в карете никого не было? Ни даже служанок.       Эйгон, казалось, даже не заметил её перехода на «ты». Он легко, словно отмахиваясь от детского лепета, проигнорировал и колкость, и нарушение этикета.       — Я всего лишь проявляю уважение к твоей… любви к вере, — произнёс он, запнувшись в конце, подбирая слова. — Хайгарден — место шумное, полное празднеств, турниров и пиров. Думаю, тебе не будет привычно в этой среде без возможности уединиться в тишине септы. Я предлагал альтернативу.       Джейхейра прикусила внутреннюю сторону щеки, чтобы не выругаться. Боль, острая и отрезвляющая, на миг приглушила волну ярости. Она просто смотрела на него, пока наконец не сумела выдавить слова, поубавив явную желчь, но оставив лёд:       — Брось, Эйгон. Как будто меня хоть раз по-настоящему спрашивали, хочу я чего-то или нет. — Она улыбнулась, но это была улыбка-гримаса, и её пальцы судорожно сжали складки платья, чтобы не начать ломать их, не выдать дрожь. В её словах не было лжи. Её не спрашивали, когда толкнули в руки врага, выдав за него вместо обещанного брата. Не спрашивали, хочет ли она быть королевой. Не спрашивали, готова ли она родить наследника. Не спрашивали, согласна ли она на то, чтобы его сёстры распоряжались при её дворе. Её не спрашивали ни о чём. И от этого осознания злость была такой всепоглощающей, что её едва не тошнило.       Эйгон следил за ней. Его пальцы всё так же вращали кольцо. Его взгляд, холодный и аналитический, скользил по её лицу, задержался на плотно сжатых губах, на дрогнувшей челюсти, опустился ниже — на шею, где пульсировала жилка, на руки, впившиеся в ткань. Он видел её гнев. И, кажется, изучал его, как мейстер изучает редкий симптом болезни.       — Не притворяйся, что ты здесь единственная неизменная страдалица, — произнёс он почти шёпотом, но в тишине кареты каждое слово прозвучало громко, как удар колокола. Пауза, тягучая и давящая, повисла между ними. — Ты делаешь это специально? Чтобы раззадорить? Чего ты вообще добиваешься, Джейхейра?       Видя себя так? Унижая его? Унижая себя? Она и сама не могла дать внятного ответа. В трезвом состоянии, при людях, она была тихой, почти невидимой. Но стоило остаться наедине, стоило капле вина растопить лёд на языке, как из неё вырывался этот яд. Может, это было наследственное? У её отеца, также развязывался язык под элью, он язвил, бормотал самому себе что-то. Она ненавидела это сходство.       — Меня опекают и ругают как ребёнка, — сказала она, глядя куда-то мимо него, в угол кареты, где тень колыхалась в такт движению. — Но даже ребёнку, думаю, со временем позволяют чуть больше свободы, чем мне.       Эйгон не дал ей закончить. Короткий, сухой, лишённый всякой веселости смех вырвался из его груди.       — Всё же, я всегда забываю, — сказал он, и в его голосе впервые зазвучало что-то, кроме усталости и холодности. Что-то тёмное и горькое. — В моменты, подобные этому, ты умеешь смешно пошутить.       Джейхейра сжала пальцы так, что кости затрещали, пытаясь унять волну злости, поднявшуюся от его смеха. И сама засмеялась в ответ — коротко, резко, не особо заботясь что лицо скорее всего походило на не скрываемое раздражение.       — Думаю, я всё же не превзойду в этом деле твоего отца, — выпалила она, и слова сорвались с языка прежде, чем разум успел их остановить. Она уже ясно видела, что через секунду пожалеет, но поток жёлчи был сильнее. Горький осадок вина, обиды и многолетнего молчания требовал выхода. — Я до сих пор не могу забыть его первую… шутку. — Она улыбнулась, широко и неестественно, откидываясь на подушки, будто делясь забавной историей. — Как он приказал обезглавить моего брата. Мне до такого, конечно, далеко.       Наступила тишина. Не просто пауза в разговоре, а густая, абсолютная, звенящая тишина, которая вобрала в себя даже стук колёс о камни и ржание лошадей снаружи. Она давила на уши, на лёгкие, вытесняла воздух. Джейхейра отвела взгляд в сторону, уставившись в окно, но уже ничего не видя. Весь её пыл, вся ярость мгновенно ушли, уступив место леденящему, животному страху. Не страху физической расправы — Эйгон не был жестоким в привычном смысле. Но страху перед этой тишиной, перед тем, что она сорвала какую-то последнюю, невидимую печать.       Он заговорил не сразу. И когда всё же сделал это, его голос был тихим, ровным, но в нём была сталь.       — Не ты одна потеряла в той бойне близких, Джейхейра, — сказал он, и каждое слово падало, как камень в бездонный колодец. — И не стоит бередить старые раны, особенно те, что никогда не заживут. Это… бесполезно.       Джейхейра промолчала. Она сжалась внутри себя, упорно глядя в окно на мелькающие деревья, ставшие размытыми пятнами зелени и серого неба. Она кусала губу, чтобы не выкрикнуть в ответ, что у него, по крайней мере, осталась семья. Брат, сёстры, племянники. А у неё — лишь безумная женщина за тридевять земель да призраки в зеркале. Что боги, если они есть, несправедливы как последние сволочи. Но слова застряли в горле комом.       — Поумерь свою гордыню, — добавил он уже через мгновение, и в его тоне прозвучало что-то похожее на приказ. — Она тебя не украшает. И не помогает.       Джейхейра тяжело, сдавленно вздохнула, будто воздух в карете стал вдруг густым, как сироп. И наконец, медленно, повернула голову, чтобы посмотреть на него. Эйгон сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на неё всё с той же бесстрастной маской. Маской, которая, как она теперь понимала, скрывала не равнодушие, а колоссальную, изнурительную усталость от всего: от короны, от прошлого, от неё. Эта мысль почему-то злила её ещё сильнее.       — Остановите карету! — крикнула она, не выдержав, не в силах больше дышать этим воздухом, насыщенным ненавистью, обидой и невысказанными упрёками. Её голос, неожиданно громкий, прозвучал почти истерично.       Эйгон вздрогнул, его брови поползли вверх от искреннего удивления.       — Что ты делаешь?       Но она уже не слушала. Карета с визгом тормозов и ржанием испуганных лошадей остановилась. Джейхейра вскочила на ноги, выпрямив спину, чувствуя, как внутри всё закипает — гнев, унижение, отчаяние. С неё хватит. Он же сам этого хотел? Он намекал, что ей лучше остаться? Что ж, пожалуйста. Она уйдёт. Пешком, если надо. Арагорну, уже был внесен залог от её имени, её присутствие не было критически важно. Делать ей в Хайгардене, среди этой лжи и показного веселья, было нечего.       В пекло Эйгона и его девицу! — пронеслось в голове. Пусть делает, что хочет. Пусть женится на ней, если сможет аннулировать их брак. Она не обременена великой любовью к нему, чтобы так цепляться за этот фарс. Пусть хоть убьёт её здесь, на дороге. Или она сама по дороге назад наткнётся на разбойников и сгинет. Видят боги, все в этом королевстве, кажется, только этого и ждут — чтобы она наконец перестала быть неудобным напоминанием.       Особенно горькой, язвящей мыслью что она, глупая, пыталась… учиться. Да даже взяла к себе бывшую проститутку! Унижалась, задавая смущённые вопросы. Всё ради того, чтобы хоть как-то растопить лёд между ними, чтобы он взглянул на неё не как на врага, а как на женщину. А ему это было и не нужно.       Джейхейра бросила на него последний взгляд, полный всей накопленной боли, и потянулась к скобе двери.       — Я вернусь в замок. Вам видно так будет спокойнее.       Она толкнула дверь, и в карету ворвался поток холодного, влажного воздуха, пахнущего пылью и приближающейся грозой. Она уже собиралась спуститься на подножку, как вдруг железная хватка снова сомкнулась на её плече. Не грубая, но невероятно сильная и неумолимая. Эйгон, явно не прикладывая сил, потянул её назад, усаживая с такой лёгкостью, будто она была тряпичной куклой.       — Пусти меня! Ты же сам хотел, чтобы я осталась. — её голос сорвался, дрожащий от ярости и беспомощности.       Но он даже не взглянул на неё, глядя в лицо появившемуся у окна встревоженному вознице.       — Продолжаем путь, — произнёс он твёрдо, и в его голосе не было места для пререканий.       Возница замешкался, его взгляд метнулся от разгневанной королевы к королю, но ослушаться приказа он не посмел. С почтительным, испуганным кивком он исчез с виду, и через мгновение карета дёрнулась и снова покатила вперёд, дверь захлопнулась от толчка.       Джейхейра оказалась вновь на сиденье, но теперь не напротив, а почти рядом с ним, сбитая с толку его внезапным движением. Он не отпускал её плечи. Пальцы впивались в бархат платья, и сквозь ткань она чувствовала жар его ладони, контрастирующий с ледяным выражением его лица. Она часто дышала, грудь вздымалась под тугой шнуровкой, пытаясь сдержать новый прилив гнева, понимая, что это бесполезно. Она была в ловушке. В буквальном и переносном смысле.       Эйгон держал её, не давая отодвинуться, и смотрел ей прямо в глаза. Его взгляд был привычно нечитаемым. В нём не было ни гнева, который она ожидала, ни насилия. Было что-то другое. Что-то тяжёлое, сосредоточенное. Он будто видел не её саму, а что-то сквозь неё. Затем его взгляд медленно, почти невесомо, сполз с её глаз. На её сжатые, побледневшие губы. На подрагивающую челюсть. Опустился ниже — на её шею, где бешено стучал пульс. И задержался там, где вырез платья обнажал начало груди, где кожа вздымалась и опускалась в такт её прерывистому дыханию.       Она застыла, парализованная внезапностью этого молчаливого изучения. В воздухе повисло нечто густое, тягучее, абсолютно новое для них. Это был не гнев. Не ненависть. Это было… внимание.       И так же медленно, как опустился, его взгляд поднялся обратно к её глазам. Он встретился с её растерянным, испуганным взглядом. И в его глазах что-то дрогнуло. Что-то треснуло в той ледяной маске. На миг она увидела не короля, не врага, не равнодушного супруга. Она увидела свое отражение.        И в этом взгляде была такая бездна тоски и такого же непонимания, что у неё перехватило дыхание.       Затем он отпустил её плечо. Резко, будто обжёгся. Отвернулся. Отодвинулся на своё место, к своему окну, и уставился в пейзаж, ставший теперь просто размытым пятном красок. Его профиль был напряжён, челюсть сжата.       Больше они не разговаривали. Несколько часов пути до первой запланированной остановки прошли в полной, оглушительной тишине. Но это была уже другая тишина. Не прежняя, привычная, пустая и холодная. Эта тишина была густой, насыщенной, будто наполненной невысказанными словами, обнажёнными нервами и тем странным, пугающим моментом взаимного узнавания. Разговор не закончился. Он повис в воздухе между ними, неразрешимый и тяжёлый, как неразорвавшийся снаряд.       Джейхейра отвернулась к своему окну, её руки дрожали. Она нащупала сбоку сложенный плед из мягкой ткани, накинула его на плечи, а затем закуталась в него плотнее, до самого подбородка, скрывая очертания своей фигуры, будто пытаясь спрятаться от того взгляда, что всё ещё жгло её кожу сквозь ткань. За окном наконец-то хлынул долгожданный дождь. Крупные, тяжёлые капли застучали по крыше кареты, заливая стёкла потоками воды, за которыми мир расплылся в серо-зелёное месиво. Она смотрела на этот поток, не видя его, чувствуя лишь бешеный стук собственного сердца и странное, непривычное тепло там, где его пальцы сжимали её плечо. Тепло, которое никакой плед не мог прогнать.