Собака

В восемь лет ты загадал, что не хочешь быть как всё. Потому что ты уже не был как все. Когда ты попал в Дом, двери и окна его захлопнулись для тебя, поглотили тебя, обволокли чём-то напоминавшим плёнку, и ты задыхался, как задыхаются рыбы в мазуте. — Я не такой, как вы, я целый, а вы калеки ущербные! — кричал ты. — Так почему тогда от тебя тоже отказались? — ехидно отвечали тебе. — Почему тогда мы все вместе тут? А ты не знал. И до сих пор не знаешь. Почему ты, здоровый и приятный снаружи ребёнок, оказался никому не нужным. В месте, где лежали поломанные и покалеченные судьбой в самом раннем возрасте. Среди физических и моральных уродов. Ты не смог всех их победить. Не смог и возглавить. И кажется остался один. Жизнь выбросила тебя на эту свалку слишком рано не удавшихся судеб. А миру на свалке ты показался слишком хорошим. Ты проклял это серое здание в три этажа. Все его антенны и лестницы. Все эти звенящие вокруг тебя клички. Ты стал Черным не из-за едкой шутки Волка. Ты стал Черным из-за табачного дыма и пыли вокруг, из-за гадости и мерзости жадных до власти, из-за мата и драк. Белая ворона покрылась копотью. Ты тоже начал драться и курить, пытаться урвать себе место в иерархии. Хотя в восемь лет ты загадал, что не хочешь быть как все. А когда начал догадываться, что части из вас доступно больше чем серое здание, что кому-то из вас нечто даровало способность идти в даль и в глубь, оставаясь в серых стенах… Ты решил двигаться в обратном направлении. Не внутрь, а наружу. В ненавистную им Наружность. Какова она бы не была. Каков бы не был ты. И тут появился он. Курильщик. Слегка взъерошенный, розовощекий, но при этом наивно серьезен. Тот кто не видел ни крови, ни грязи, но уже поломанный. И он хотел знать все, изучить то, что другие давно уже сочли понятным и очевидным. Юношеское желание любви - это желание понимания, и ты тянулся к тому, кто единственный из доступного тебе мира мог понять тебя. И ты, кажется, этого не понимал, да и как понять, что любишь, если тебя никогда никто не любил? Если ты брошенный ребенок, выросший в ненависти? Курильщик смог тебя понять. Не полностью, но ты это почувствовал. Не специально, но скормил ему свои мысли, что плескались внутри желчью и кислотой. И они проросли в нём. Поняв тебя, он добровольно отказался понять всех остальных. Выбрав тебя, отгородится от всего вокруг. Ты же не как все. Вы же белые вороны и вам следует держаться вместе. В этом маленьком сером мире, вы были одни или, по крайней мере, так считали. — Мы так глупо живём, — однажды сказал Курильщик. — Соблюдаем всё эти скучные и странные правила, чтоб нам спокойней жилось. А ты, даже став вожаком, уверял себя, что не принимаешь правила этой Игры. Что все это игра. Было ли это игрой? Вам не нравилось все, что вы видели вокруг и разделяли это между собой. Не любовь к другу, а ненависть к всем остальным. Расстались вы тихо, будто были хорошими знакомыми, что завтра увидятся снова. Встретились вы только спустя много лет. «Белые вороны же должны держаться вместе.» — пошутил тогда Эрик. Он думал, что тебя так же отвергли все, а ты же просто ушел сам. Не принимая других, решил найти тех, кто примет тебя. Но вы об этом решили молчать. Вы молчали о многом, но считали, что думаете о всем одинаково. Ты думал, что все же стал особенным, добившись улыбки уже взрослого нелюдимого кота. А потом оказалось, что избавившись от оков Дома, ты перестал быть белой вороной. А вот Курильщик нет. Он был странен и неприятен Наружности. Его чудачество все списывали на творческую натуру, а ты видел. Видел, что он должен был остаться там. Что если бы он оказался там на год, на два, на три раньше… Что его бы приняли. И он хотел, чтоб его приняли. Но ты все испортил. И теперь это стало видно. Его картины, в которых ты явно видел настенные надписи и знакомые силуэты. Его мысли в которых ты иногда замечал цитаты Шакала и Сфинкса. Меланхолия со стремлением к беспорядку. Ты думал, что тогда спасаешь его, видел в этом его спасение и отгородил душу, что тянулась к этому странному разноцветному миру, заключённому в сером старом здании. А когда вы вышли оттуда и увидели друг друга при дневном свете Наружности, то увидели совершенно других людей, не тех, что помнили и к кому бережно хранили осколки перебродивших чувств. Вы спорили. О каждой мелочи: от искусства до температуры чая, от целей в жизни до метода складывания носков. Он шипел как кот, которому наступили на хвост, а потом в прокурорском молчании уезжал курить на балкон и перегруженная тишина могла давить на тебя очень долго. Пока ему что-то не понадобится. И никогда не скажет, что что-то не так. Узнаешь об этом постфактум, придавленный многозначным молчанием. Ты не знаешь, был ли он таким или за те годы жизни в почти добровольной изоляции переработал все что знал и помнил. Ты в ответ рычал, намеренно громко передвигал вещи и терпел, пока не лопался матерным лаем, шумом и ругательствами. Вы пытались сжиться, возродить то взаимопонимание белых ворон, ту стену отделяющую вас от окружающих и сплачивающую вас, стать особенными, хотя бы для друг друга. Но день за днем вы шли все дальше и дальше друг от друга, пока не обернулась и поняли, что между вами нет даже дружбы и может быть и никогда не было. И все что у вас было общего, это воспоминания о том последнем годе того странного места, где вы встретились.