Triple the fun, triple the love

      Наверное, он чувствовал это давно. Честно говоря, он не мог сказать точно, когда именно это началось — в какой момент что-то внутри него зашевелилось, царапая грудную клетку изнутри.       Возможно, это произошло, когда Минги впервые заметил взгляды между ними. Тонкие, едва заметные и неразличимые издалека. Может быть, когда неловкие случайные касания во время работы стали задерживаться чуть дольше положенного. Или когда они начали проводить меньше времени вдвоем с Юнхо, и тот начал чаще звать к ним Хонджуна под предлогом компании и безотказности старшего в таких вещах — втроем веселее. А, может, когда он случайно заметил, как рука Юнхо небрежно гладила колено Хонджуна под столом, пока в туре они всей группой сидели в ресторане, и Ким совершенно этому не сопротивлялся и не подавал виду. Это не казалось чем-то из ряда вон выходящим, но каждый раз, когда это происходило, Минги чувствовал себя подвешено. То, что он ненароком замечал, казалось ему завораживающим в той же степени, в какой и невыносимо отталкивающим. Что-то скреблось в груди и впивалось в его плоть острыми лезвиями. Со стороны абсолютно ничего не изменилось — никто ни от кого не отдалился. 95% всего времени они проводили все вместе как группа, как друзья, как очень близкие люди. Иногда ссорились, иногда скучали друг по другу, иногда хотели побыть одни. Юнхо всё так же трепал Сона по волосам, называя принцессой, а Хонджун всё так же подшучивал при каждом удобном случае и всегда готов был выслушать все его переживания. Они были нежными и внимательными по отношению к нему, были все вместе, но Минги ощущал, что это не то. Что что-то не так. Сложно было дать определение этому чувству, засевшему у него в солнечном сплетении, но ощущалось оно одновременно переполняющим и втаптывающим в грязь лицом. В какой-то момент, почувствовав невозможность справится с его подавляющей объемностью, он даже решил себя дистанцировать и больше не отвечал на групповые сообщения. Не открывал чат, когда это не было чем-то неотложным и рабочим. Не читал смс, приходившие ему от мемберов, от Хонджуна, даже от Юнхо. Особенно от них. Реже соглашался выйти куда-то, повеселиться с участниками и игнорировал направленные на него взгляды. Особенно их. Это приносило легкое временное облегчение, и Минги решил, что он просто устал. С их активной жизнью выгорание могло застать каждого из них в любой момент, не спрашивая на это разрешения. Небольшие передышки, выпадающие между расписанием, и выделенное на одиночество время мало помогали ему по-настоящему отдохнуть, но он не мог позволить себе подвести всю команду и фанатов, особенно не сейчас, когда впереди их ждало много работы. А потому вскоре он постарался взять себя в руки и вернуться в привычный режим, подавив это чувство и спрятав поглубже даже от самого себя, так и не разобравшись с истинной природой его происхождения.        А потом случился тур. То, что там произошло, Минги сначала принял за случайность. За злую шутку судьбы над его слабым сердцем. За собственные скрытые и отрицаемые желания, неожиданно выходящие наружу, словно бушующая река, вытекающая из берегов. Тонкая нить, удерживающая его от самого себя, вдруг лопнула, и его кожа разъехалась, выворачивая всё наизнанку в эту бессонную и длинную для него ночь. Но было ли это случайностью на самом деле — вопрос, ответ на который Минги даже не ожидал узнать так скоро.                                     

***

      Очередной город, очередной концерт, очередной отель. То, к чему за столько лет они все уже привыкли. Сегодняшнее выступление прошло на высоте и выжало все соки из каждого из них. Мемберы всегда отдавались сцене на сто процентов, без исключения. Слышать поддерживающие крики фанатов, видеть их счастливые лица — было высшей наградой, за которую хотелось отплатить тем же. Потому после отгремевшего концерта они, как обычно, разбрелись по своим номерам, как только восемь пар ноющих ног ступили на порог нужного этажа в отеле. Когда дверь в номер Минги закрылась за ним, весь оставшийся в организме адреналин будто разом покинул его, делая тело громоздким и ватным. Сил ни на что больше не осталось, и в данную минуту всё, чего ему по-настоящему хотелось, — упасть в ворох из одеял и подушек и заснуть крепким, беспробудным сном до самого утра. Но потная, липкая кожа, обдаваемая легким холодом от работающего в комнате кондиционера, не позволяла ему исполнить желание прямо здесь и сейчас. Удрученно вздохнув и собравшись с последними силами, Минги выудил из наспех брошенного утром чемодана чистый комплект одежды для сна и побрел в душ.        Горячие капли, бьющие по напряженным мышцам, моментально расслабляли и укутывали в свои нежные объятия. Распаренная кожа покрывалась легкими мурашками, когда Сон зарывался пальцами в отросшие волосы и распределял по ним обильно пенящийся шампунь. Он массировал свои забившиеся плечи, ноющую поясницу, уставшие ноги с твердыми икрами и ему казалось, что всё давно позади, и тело от этого снова постепенно наполнялось облегчением и энергией. Когда со всеми процедурами было покончено и мягкая ткань пахнущей кондиционером одежды спустя полчаса наконец коснулась его скрипящей от чистоты кожи, Минги почувствовал себя новым человеком. Приятная прохлада номера теперь встретила его иначе, и он вдруг понял, что в сегодняшней спешке при заселении даже не рассмотрел комнату, которая ему досталась. Обычно номера, в которые их заселяли, были друг на друга похожи, но иногда кому-то из них везло больше, и они могли получить номер, в два раза превосходящий комнаты других по размеру. Окинув интерьер изучающим взглядом, даже не удосужившись включить для этого свет, Минги решил, что в этот раз он вряд ли оказался этим везунчиком. В обычной комнате не было ничего примечательного: ни её убранство, ни её размер. Довольно светлые стены сочетались с мебелью из темного, почти шоколадного, дерева. Письменный стол стоял у самой стены, а на нём располагалась небольшая ваза со свежими, истончающими легкий приятный аромат цветами, и Минги невольно вдохнул поглубже. Рядом со столом стоял мягкий стул с бежевой бархатной обивкой и невысокой круглой спинкой. На прикроватной тумбе умостилась настольная лампа и электронные часы, показывающие первый час ночи, а на стене над ними висела стандартная картина с каким-то абстрактным причудливым узором, рассматривать который у Минги не было никакого желания. Основную часть всей комнаты занимала большая заправленная кровать, даже издалека выглядящая как самое комфортное, чего только могло коснуться тело Сона сейчас, и огромное панорамное окно, почти полностью завешанное плотными темными шторами, прямо за ней. Чаще всего в отелях их селили на довольно высокие этажи, и этот раз не стал исключением — потому Минги было интересно посмотреть, какой вид сегодня скрывался за занавесками. Он подошел к окну и медленно отдернул завес в сторону, открывая для себя обзор. Первые секунды ему было сложно понять, что оказалось перед его глазами. Обычно окна его номеров выходили на какие-нибудь достопримечательности или просто красивый, горящий огнями в ночи город, но в этот раз это было чем-то странным, что заставило Минги растеряться. За его панорамным окном, совсем близко напротив, было такое же панорамное окно. Минги лишь неверяще моргнул, удивленно поднимая брови, и посмотрел еще раз. Действительно, за его окном открывался вид на окно чужого номера и лишь немного была видна городская улица. Здание отеля имело необычную форму, и каждый второй номер на этаже странно выпирал снаружи. Оставшись невпечатленным от увиденного, он хотел было занавесить окно обратно, спрятавшись от возможных чужих глаз, но его взгляд наконец сфокусировался и уловил какие-то движения в той комнате напротив. Минги понял, что чужое окно не было до конца закрыто шторами, — они болтались по бокам, шевелясь от ветра, запускаемого внутрь из слегка приоткрытой створки — и ему вдруг стало интересно немного подсмотреть. В любом случае, наверняка там жил кто-то из мемберов, поэтому это не должно было стать проблемой. В чужом номере было темно, но прикроватная лампа источала яркий желтый свет, освещая собой достаточное пространство для того, чтобы Минги рассмотрел одинаковый с его номером интерьер и спрятавшиеся в нём силуэты.       И то, что он увидел там, заставило его дыхание замереть на полувдохе.       Юнхо.       Это, черт возьми, был Юнхо.       Юнхо, который нависал над Хонджуном, придавливая того к развороченной большой постели.       Юнхо, который держал его маленькое тело в своих крупных ладонях.        Юнхо, который осыпал поцелуями его подрагивающие, хрупкие плечи.       Юнхо, который делал Хонджуна своим.       Это был Хонджун.       Хонджун, который выгибал позвоночник навстречу уверенным прикосновениям.       Хонджун, который выразительно заламывал брови и широко раскрывал мокрые губы в стонах.       Хонджун, который хватался за чужую, закрывающую его почти полностью, спину.       Хонджун, который принимал Юнхо между ног.       Минги внезапно затошнило и окатило с головы до пят липким, плотным удушьем. Он думал, что его сейчас вырвет собственным сердцем, забившимся в бешеном темпе о стенки пересохшего горла, словно дикая птица о жесткие прутья клетки. Вывернет наизнанку и рассыпет сжавшиеся в комок внутренности на пушистый маленький ковер, умостившийся под ногами. Всё это показалось ему сумасшедшим, бредовым, выдуманным.        Что, черт возьми, происходило?        Минги решил, что он галлюцинирует.        Он должен был.        Не могло быть иначе.        Он тут же потер остекленевшие глаза, вжимая подушечки пальцев в глазницы так сильно, как это только было возможно, пока под веками противно не защипало. Но образовавшаяся перед ним колючая темнота быстро расступилась, являя взору все ту же — моментально выжженную в его мозгу — картину. Порыв ветра, будто специально доказывая ему неизбежную реальность, заставил трепещущие шторы особенно сильно отогнуться по краям, и Минги как никогда отчетливо лицезрел то, что скрывалось за ними.       То, как Юнхо входил в Хонджуна.        То, как Хонджун этого просил.        Его здравый смысл бесконечно громко завопил внутри черепной коробки, будто нажимая на сигнальную кнопку. Совесть подобралась и умоляла отвернуться, не смотреть, занавесить свое окно, забыть, но слабое, ведомое тело будто перестало слушать своего хозяина, забывшее о былой усталости и теперь прикованное к одному месту в оглушившем его ступоре. Не знающие стыда глаза жадно поглощали представшую перед ними интимность, и грудь заходила ходуном от разогнавшегося вмиг прерывистого дыхания. Холодная испарина выступила на еще влажной после душа спине и покрыла пульсирующие виски.        Минги вдруг стало невыносимо противно.        От Хонджуна,        от Юнхо,        от их близости,       от самого себя.        От тошнотворного желания, которое вызвало в нем то, чему он стал внезапным, тайным свидетелем.        От скрытых до этих пор иррациональных чувств, теперь кипящих в нем и пузырящихся непозволительно близко к поверхности.       Руки мелко задрожали, плотно сжатые в кулаки, и слегка отросшие ногти больно впивались во влажные ладони. Он хотел бы никогда этого не видеть, не знать. Отмотать время вспять и уснуть беспробудным сном, даже не заглянув в окно. Хотел бы запомнить это навсегда и прокручивать в своем воображении каждую свободную секунду, словно пленку от фотоаппарата. Минги продолжал смотреть, как завороженный, складывая в пазл в своей голове каждый новый, открывающийся с очередным неаккуратным движением шторы, участок. Вот вздымающаяся в глубоком дыхании грудь Хонджуна, вот венистая рука Юнхо, скользящая по чужому упругому бедру все ниже и ниже, а вот их губы, соединившиеся в небрежном, страстном поцелуе. Они не смотрели в сторону окна, не замечали ничего вокруг, — даже не подозревали — сосредоточенные друг на друге. Хонджун обхватывал Юнхо своими ногами, прижимая ближе к себе. Его ногти впивались в лопатки Чона, когда тот плавно двигал тазом и проникал в него глубоко. Хоть Сон и не слышал, но он видел, как чувственно стонал под ним Хонджун, в испытываемом наслаждении откидывая голову, и как Юнхо пытался эти стоны сцеловывать, скользя губами по открытой шее и острой линии челюсти. Минги ощущал себя последним грязным извращенцем, пока тайно наблюдал, как его хён и его лучший друг так порочно, неправильно и окончательно рассыпались прямо перед его глазами.        Это было ужасно.       Ужасно нечестно.       Минги жаждал быть с ними.       Жаждал их любви.       Эта мысль и смирение с ней прошибло все его тело и мозг словно стрелой, заставляя громко и отрывисто выдохнуть, будто в попытке выплюнуть собственные легкие. То, что он прятал в себе, как чужой скелет в шкафу; то, что долго давил внутри как назойливую, омерзительную букашку заполнило его до краев осознанием своего неизбежного существования. Он чувствовал, как это проникало в каждую клеточку его тела, расползалось ядовитыми змеями по крови и хваталось когтистыми лапами за его воспаленный разум. Штора продолжала колыхаться, а Минги упрямо продолжал стоять, словно вросший в пол на этом месте, и смотреть на слияние знакомых, желанных для него тел. Он видел, как Юнхо уверенно перевернул Хонджуна на живот, как поставил его на колени, как от того греховно прогнулся в спине старший, и как высоко теперь были оттопырены его пышные, красные ягодицы. Он поглощал этот вид словно кислород, молекулы которого ревностным раздирающим огнем разливались по его вновь потяжелевшему телу. Вокруг стало невыносимо жарко, как в адском котле; воздух стал густым, давящим и влажным несмотря на продолжающий работать кондиционер, и в штанах Минги ощутимо шевелилось крепкое, нарастающее возбуждение.        Он ненавидел, каким покорным Хонджун казался под Юнхо сейчас, каким беззащитным и просящим. Как увлеченно он подмахивал тазом навстречу вновь вбивающемуся в него паху. Как его дрожащие пальцы хватались за помятые, пропитанные их запахами простыни. Как его небольшой текущий член выглядывал из-за бедер при каждой фрикции, оставленный без какого-либо внимания.        Ненавидел, каким жаждущим выглядел Юнхо, каким влюбленным и жадным. Как его полные губы скользили по мягкой молочной коже. Как его тонкие длинные пальцы сжимались на чужих ягодицах, клеймя отпечатками. Как его ладони не могли найти себе места, желая объять тело под ним полностью.        Ненавидел, как они не нуждались в нём так, как он всё это время нуждался в них.       Рука Минги скользнула под натянувшиеся штаны и сжала вставший член через боксеры. На ткани уже проступило небольшое мокрое пятно, и он зарычал от собственной безысходности и никчемности. Всё, что ему было позволено, — это наблюдать за тем, чего он видеть никогда не должен был, пытаясь не сгореть от этого заживо.        Ему не было там места.        Не было места между их изгибами, их касаниями, их желаниями. Не было места в их тайне, в их чувствах, в их постели. Они были одним целым, а Минги был третьим лишним элементом, как случайно затерявшаяся в ворохе деталь от другого конструктора. Пальцы медленно обхватили освободившийся от белья твердый ствол и с нажимом провели по нему, распределяя естественную смазку и выпуская из надувшейся груди Минги протяжный, болезненный выдох. Он присел на кровать, не способный больше устоять на собственных подкосившихся ногах, еще ниже спустил мешающую одежду и развел мускулистые бедра. Сейчас он был ничем не лучше этих двоих — легкий прозрачный тюль на таком же большом окне едва ли скрывал его компрометирующее положение, а потому оставалось лишь надеяться, что полностью выключенный в номере свет спрячет его фигуру от нежелательных глаз, хотя эти мысли занимали его голову в самую последнюю очередь. Остатки хоть какой-то благоразумности покинули его давно и с концами, и, закусив нижнюю губу, он провел сжатой ладонью по чувствительной головке, тут же спустившись ниже, до самого основания. Свободная рука твердо упиралась в кровать позади, а расширенные зрачки все так же были прикованы к панорамному окну напротив. Хонджун жмурился и жалобно заламывал брови, прогибаясь сильнее. Его раскрасневшееся лицо проезжалось по подушке каждый раз, когда Юнхо нетерпеливо ударялся своим пахом о его ягодицы, и Минги практически неосознанно подстроился под их ритм.        Словно чувствовал то, что чувствует Юнхо.       Словно сам входил в Хонджуна.       Он представлял, как оказался бы рядом с ними сейчас.       Представлял, как Хонджун смотрел бы на него своим томным, разрушенным взглядом из-под мокрых ресниц. Как просил бы поцеловать его глубже, коснуться его кожи смелее и прижать к себе крепче. Как шире развел бы свои худые бедра на постели, умоляя двигаться внутри него быстрее.       Представлял, как Хонджун желал бы его.       Представлял, как Юнхо обнимал бы его сзади, направляя и подсказывая. Как взял бы его руку в свою и повел их вместе по хонджуновому телу, лаская. Как прижимался бы губами к пульсирующей вене на его шее и чувственно целовал, обдавая дыханием его влажную кожу.       Представлял, как Юнхо любил бы его.       А потом, когда Минги замер бы глубоко в жаркой, чувствительной узости Кима, Юнхо скользнул бы внутрь рядом, плотно прижимаясь к его горячему члену своим. Как Хонджун схватился бы за них обоих, обессилено и исступленно, как громко и высоко застонал бы им в рот, деля общее дыхание на троих, и как Юнхо целовал бы губы Минги, в перерывах шепча, чтобы он не смел останавливаться.       Представлял, как они вместе могли бы быть одним общим целым.       Но в реальности Хонджун разводил худые бедра шире, теперь садясь верхом на Юнхо. Смотрел на Юнхо, томно хлопая длинными ресницами и без слов прося его коснуться. Хватался за Юнхо и высоко стонал ему в рот, деля с ним одно судорожное дыхание на двоих.        А Юнхо направлял тело Хонджуна, придерживая его за вертлявый таз. Обнимал Хонджуна, водя крупными руками по его плавным изгибам и лаская. Страстно прижимался губами к губам Хонджуна и сам не смел останавливаться ни на секунду.       Там не было Минги.       И не могло быть.       Минги жалобно застонал. Его глаза, словно приклеенные, не могли оторваться от точки, в которой их горячие тела соединялись в одно. Его собственное возбуждение пылало и по комнате разносились мокрые звуки однозначного, неприличного характера. Стыдно было признать, но ему даже не нужен был дополнительный лубрикант для идеального скольжения: они оба заставляли его беспрерывно течь, даже не подозревая об этом. Кулак плавно скользил, собирая вязкие капли, точно вписываясь в заданный другими нуждающийся темп. Минги впитывал как губка каждое их микровыражение, каждое движение, каждое малейшее изменение в скорости и тут же подстраивался, чувствуя, что долго так не протянет. И, будто услышав его громкие мысли и подстроившись под его нужды тоже, Хонджун задвигал тазом особенно нетерпеливо, напрягая подрагивающие уставшие бедра, пока тягуче поднимался и опускался на члене Юнхо. Юнхо схватил его за талию, помогая, и по его изнеможденному лицу было видно, что он тоже близок к собственному пику. И вот когда Хонджун вновь глубоко насадился на член, крупно дрожа; когда Юнхо сжал его тонкую шею в крепкой хватке и сам замер внутри; когда ресницы и веки Кима мягко затрепетали, а белёсые обильные струйки вырвались из его тела, пачкая живот и вздымающуюся грудь лежащего под ним Чона, тогда Хонджун посмотрел в окно напротив.       Тогда он посмотрел Минги в глаза.        И Минги тоже кончил.       Кончил быстро и от страха, даже не успев ничего понять. Он моментально соскочил с постели на негнущихся ногах, находу обтирая руку об надетую чистую футболку и натягивая спущенные до щиколоток штаны обратно. Вот теперь забытый, горький, откладываемый на потом стыд затопил всё его нутро, вытесняя слепую, сладкую похоть.        Что, если Хонджун и правда увидел его?        Он не мог не.        Что, если понял, чем Минги занимался, глядя на них?        Что, если рассказал об этом Юнхо?       Боже, это настоящий позор.        Он должен был прекратить всё, даже не начав, а не воспользоваться сложившейся ситуацией. Разве имел Минги какое-то право за этим подглядывать? Подглядывать за своим хёном, за своим другом? Жалкий фрик-извращенец — вот кем он теперь был в собственных глазах. И как после всего случившегося смотреть в глаза Юнхо и Хонджуну — это был еще один вопрос, думать о котором сейчас ему было страшно. Но то, что Минги даже сейчас знал очень явственно и точно, — с этих пор он больше никогда не сможет смотреть на них двоих как прежде.        Он забежал в ванную комнату и судорожно включил воду в раковине, начав тереть свои моментально пошедшие краснотой руки с мылом так, будто пытался вместе с доказательством своего глубокого падения смыть запятнанную до костей кожу. Ему было страшно, так страшно, что всё, что строилось между ними долгими годами, вдруг рухнет из-за его глупых, ненужных, неуместных, неправильных чувств. Это всё еще был Юнхо — его лучший друг, его опора и поддержка. Это всё еще был Хонджун — его хён, его близкий человек и незаменимый лидер. Это всё еще были их чувства — неозвученные, однако уже давно известные Сону. Но Минги больше не был прежним. Он был неправильным. И это его пугало.        Собственная жадность.        Собственное желание.        Собственная ревность.        Собственная… ненужность.       После рук он окунал в ледяную воду лицо, хлопая себя по щекам и растирая стекающие капли по потной шее, пока скулы больно не свело от жгучего холода. Вся прежняя усталость и накатывающая сонливость исчезли, словно не бывало. Смотреть на себя в зеркало сейчас было невыносимо мерзко, потому он быстро обтёр подбородок полотенцем и стянул грязную теперь одежду, бросая её прямо на пол, подальше от себя. Он обязательно разберется с этим завтра, но только не сейчас. Сейчас даже видеть её больше не хотелось, не то, что к ней прикасаться.       Когда он наконец вышел из ванной, снова погружаясь в темноту комнаты, глаза вопреки воле как магнитом притянуло к тому же злополучному окну. Даже отсюда было прекрасно видно, что Юнхо и Хонджуна уже там не было. Плотная штора в их номере была задернута на максимум, не оставляя за собой ни малейшего просвета и шанса увидеть, что скрывалось за ней. Щемящая боль и стыд опять закололи в сердце Сона, вместе с тем оставляя крошечную надежду на то, что хён хотя бы не заметил его. Жить с осознанием того, что он позорно кончил, подсматривая за друзьями, было куда проще, чем жить с осознанием того, что они это непременно заметили и всеми возможными вытекающими из этого последствиями. Минги нервно зарылся пальцами в свои растрепавшиеся непросохшие волосы, тяжело выдохнув, и подошёл к чемодану, валяющемуся у другой стороны кровати, чтобы найти новую чистую одежду на ночь. Телефон, давно забытый и оставленный им на прикроватной тумбе, вдруг резко булькнул уведомлением, освещая тёмное пространство вокруг белым экранным светом. Минги, отвлёкшись, потянулся за ним и на автомате снял блокировку, не глядя открыв новые, пришедшие в KakaoTalk, сообщения.       И его дыхание мертвенно замерло второй раз за прошедший час.       [joong-ie hyung]       Минги-я…       Тебе понравилось шоу?;)       Как насчет того, чтобы присоединиться в следующий раз?       Мы с Юнхо тебя заждались