покой в твоих алых глазах

Крошечные солнечные зайчики пробивались сквозь тяжелые бархатные шторы, медленно проплывая по стене спальни. В центре большой кровати, утопая в груде подушек и мягких перин, лежали двое. Двалин, величественный даже в покое, полулежал, прислонившись к резному изголовью. Его длинные синие волосы, похожие на водопад в лунную ночь, рассыпались по плечам и подушкам. Рога, изящные и темные, отбрасывали на стену причудливые тени. Одно его большое крыло, переливчатое и мощное, было распахнуто, как щит, как балдахин, укрывая того, кто примостился у него на груди. Дурин, компактный и милый как котёнок в спокойствии, был полностью прижат к своему дракончику. Его розовые волосы рассыпались прямо под сердцем Двалина, слушая его мерный, умиротворяющий ритм сердца. Собственные небольшие крылышки Дурина были безвольно сложены за спиной, а хвостик лениво обвивал старшего дракона. Он был завернут в тепло, в запах старых книг, прохладного горного воздуха и чего-то глубокого, вечного — в самую суть Двалина. — Ты мурлычешь Тихо произнес Двалин, и его голос прозвучал как отдаленный гром, смягченный тысячами лет и слоями нежности. — Не мурлычу, драконы не мурлычут. Буркнул Дурин, еще больше уткнувшись носом в его шелковистую рубашку. Алый взгляд его глаз, обычно такой яркий и горящий, сейчас был прикрыт, наслаждаясь покоем. — Ты — мурлычешь Повторил Двалин, и в его бирюзовых глазах вспыхнула улыбка. Его рука, нежно скользила по розовым волосам Дурина, касаясь основания маленьких, острых рожек. Дурин не стал спорить. Он лишь потянулся, как котенок, выгибая спину, а потом снова вжался в Двалина, словно пытаясь стать с ним одним целым. Его пальцы, маленькие и цепкие, разглаживали складки на одежде древнего дракона. — Знаешь..я так тебя люблю Выдохнул Дурин слова в его грудь, как будто это был не секрет, а просто констатация факта, столь же неоспоримого, как то, что солнце встает на востоке. Двалин не ответил сразу. Он просто наклонился, и его синие волосы завесой упали на них обоих, создав интимный, тайный мир внутри мира. Он прикоснулся губами сначала ко лбу Дурина, поцелуй легкий, как падение лепестка. Потом — к кончику носа, заставив того сморщиться. А затем нашел его губы. Их поцелуй не был стремительным или страстным. Это было медленное, сладкое исследование, тысячекратно повторяемый и каждый раз новый ритуал. Двалин вкушал его, как редкий нектар, с почтением и бесконечной нежностью. Дурин отвечал ему всей пылкостью своего юного сердца, но сейчас эта пылкость была приглушена до теплого, ровного свечения, как угольки в очаге. Когда они наконец разъединились, чтобы перевести дыхание, их лбы соприкоснулись. Двалин смотрел в алые глаза, которые теперь отражали бирюзу его собственных. — Ты — мое самое драгоценное сокровище. Мое маленькое, розовое, мурлыкающее пламя. И я люблю тебя. Больше, чем все спрятанные клады, больше, чем все звезды на небесах. Дурин не сказал больше ни слова. Он просто издал тот самый тихий, довольный звук, похожий на мурлыканье, и устроился поудобнее, полностью отдаваясь объятиям и крылу, что укрывало его от всего мира. А Двалин продолжал гладить его по волосам, наблюдая, как солнечные зайчики медленно пересекали комнату, зная, что для него сейчас нет времени. Есть только это вечное «сейчас», теплое, розовое и бесконечно любимое, прижавшееся к его сердцу.