Платье в каплях вина

На улицах стоял влажный холод: воздух был пропитан запахом дождя, а по каменной мостовой гулко отдавались звонкие удары подков. В такие мгновения всякий знал: Империя готовится к балу.  Весна лишь начинала украшать наш мир: снег недавно сошёл, и деревья осмелились показать первые почки. Для моего дома это означало одно: скоро празднество.  Род Истри издавна славился великолепием своих торжеств: зал для танцев был украшен зеркалами и позолотой, а угощения могли соперничать с императорским салоном. Отец никогда не жалел ни средств, ни времени, чтобы устроить праздник достойный нашего имени. Нынешний год не стал исключением. Как и остальные.   — Мерцелла?.. — раздался тихий, почти неуверенный голос Астории. Я обернулась. Она выглядела бледнее обычного, в её взгляде была тревога. — Что с тобою? — спросила я с лёгкой улыбкой. — Ты словно тень самой себя с самого утра. Астория — истинное дитя светской жизни. Когда я, утомлённая встречами и разговорами, покидала бальный зал ближе к полуночи, она оставалась до конца, окружённая самыми близкими друзьями семьи. Мы стояли рядом. На ней был ослепительный наряд: платье из дорогого атласа с пышной юбкой, сотканной из нежно‑голубого муслина, которая струилась вокруг, как жидкий шелк. Переливы жемчуга украшали её корсаж: в Империи не было дамы, которая смогла бы затмить Асторию.   — Как Вы можете быть столь спокойны, сестра?! — воскликнула она, но, заметив мой взгляд, поспешила прикрыть губы веером. Уже прибывали первые гости, и подобное проявление чувств, могло быть сочтено неприличием.  — Сегодня прибудет Королевская семья, земли на Церере почти все принадлежат им. Но я всё ещё не понимаю, зачем отец пригласил этих людей… Говорят, на публике они ведут себя как вар… Я с лёгким движением раскрыла веер и подняла его между нами — знак, который понятен ей без слов.  — Успокойся, ma chère, — сказала я, чуть наклоняясь. — Ты знаешь, что отец поступил благоразумно. Без поддержки этих людей мы не смогли бы подавить восстание в нашем виноградном поселении. Не стоит забывать кому мы обязаны.  Астория сразу умолкла. Её глаза опустились. На её лице проступил лёгкий, но искренний стыд. Она не интересовалась политикой, никогда. С детства её учили танцам, этикету и умению блистать, тогда как меня — грамотности, письму и вводили в дела семьи. Я — наследница, она — украшение нашей семьи.   — Да, сестра… Вы правы. Простите меня. Я кивнула с лёгкой улыбкой: — Не беспокойся. Не всякому дано знать тонкость управления. Ступай отдохни, а мне пора встретить гостей. Она поклонилась, чуть приподняв подол, и, не сказав ни слова, направилась в сторону салона, где уже собрались дамы. Блестящие, шумные, и мне совершенно незнакомые. Возвратив взор к дверям, я заметила дворецкого, спешащего ко мне по мраморному полу. На его лице застыла странная смесь то ли тревоги, то ли едва сдерживаемого ужаса. — Мадемуазель, семья Шаар из земель Атрау прибыла, — вымолвил он, едва переводя дыхание, будто всё это время бежал. — Благодарю вас, — ответила я тихо, кивнув.  — Я немедленно встречу их. С этими словами я направилась к большим, широко распахнутым дверям, ведущим в сад. У входа уже стоял наш распорядитель — человек безупречной осанки, готовый оповестить о прибытии гостей.  — Ах, моя дорогая дочь… — услышала я позади знакомый, чуть усталый голос. Отец подошёл, подавая мне руку. Рядом — Матушка, как всегда безупречная и с лёгкой улыбкой, за которой скрывалась сильная усталость. В светском обществе её влияние было непререкаемо: как Астория властвовала над вкусами молодых дам, так и Матушка определяла поведение их матерей. Я склонилась в почтительном поклоне так, как подобает перед главой рода. — Да, отец, — произнесла я спокойно, — Как только дворецкий сообщил о прибытии гостей, в честь которых ты решил устроить этот вечер, я поспешила сюда, дабы встретить их у дверей. Я не успела закончить фразу, как внимание зала обратилось к порогу: гости появились. Первым, как и подобает, шагнул глава дома — высокий мужчина с тяжёлым, властным взглядом. Я видела его лишь несколько раз в нашей переговорной и имя его — господин Габбас. Его внешность невозможно было забыть, а манеру говорить — уж тем более. За столом переговоров он никогда не удостаивал меня ответом, пока отец не повторял моих слов. Рядом с ним — хозяйка дома. Её имя я выучила заранее — госпожа Ценнария. На ней было платье столь мрачное, что оно выделялось среди блеска залов: тяжёлый чёрный шёлк без кринолинов и кружев, простая, почти суровая линия силуэта и лишь по подолу — узкая кайма из меха, по-видимому, чёрного волка. Этот наряд говорил о вкусах хозяйки больше, чем любые слова. Как и о моде на их землях.   — Добрый вечер. Надеюсь, путь был для вас лёгок и приятен, — произнесла я, делая глубокий реверанс. Колени дрожали, ноги ныли после бесчисленных танцев этого вечера, но, к счастью, мне удалось сохранить видимость грации. — Габбас, мой уважаемый друг, — отец приветствовал гостя с пылом, приподняв шляпу — жест уважения.  — Миледи, Вы, как всегда, ослепительно прекрасны. Ваш наряд непременно произведёт впечатление на весь наш высший круг. Я не знала, вложил ли отец в эти слова легкую иронию или же это был искренний комплимент. С отцом порой невозможно было отличить одно от другого. — Господа, — ровным, спокойным голосом обратилась Матушка, — Прошу вас проследовать в салон. Совсем скоро зазвучит новая мелодия, и мне хотелось бы показать вам наш зал. Господин и госпожа из земель Атрау молча последовали за моими родителями. Их чёрные одеяния выделялись в бело-золотом сиянии зала, словно инородное пятно на золотом полотне. Мода нашей Империи тянулась к пастельным оттенкам, к шелку цвета солнца, розового кварца, небесного льна. Но платье госпожи Атрау вызывало совсем иные чувства: в нём не было стремления понравиться — лишь холодное достоинство и власть, не нуждающиеся в подтверждении взглядов. Осознав, что слишком долго наблюдаю за их удаляющимися спинами, я поспешно перевела взгляд к дверям: вместе с ними должны были появиться их сыновья. Когда отец впервые сообщил об этом, я удивилась. В нашей Империи семьи стремились к дочерям — именно им легче давались домашние дела и управление поместьем. А у семьи Шаар было целых три сына и ни одной дочери. Потому политическая верхушка состояла в основном из дам возраста моей Матушки. Обернувшись, я увидела всё те же открытые двери. Видимо, юные господа не спешили догонять родителей. Я приготовилась встретить их, заранее продумывая, как сделать реверанс так, чтобы боль в ступнях не выдала усталости. Краем глаза я уловила движение: две тени приближались к порогу. Я моментально выпрямилась, готовясь к поклону, и в тот миг они вошли.  Один из мужчин был очень высок и широкоплеч. Его легко можно было принять за воина не только из-за крепкого телосложения, но и шрамов, видневшихся на открытых участках рук. На его губе поблескивал металлический прокол. Я не могла не удивиться: подобное украшение украшение я прежде видела лишь у простого люда или солдат. Для выходца из знатного дома это казалось дерзостью. Его костюм, как и у родителей, был чёрным. Лишь белая рубашка с расстегнутым воротом небрежно выбивалась из-под жилетки, а галстук-бабочка и вовсе отсутствовал. По словам отца, младший сын семьи Шаар отличался силой и боевым опытом. Вероятно, передо мной стоял именно он, Лайс Шаар. Но делать поспешные выводы я не решалась: ошибиться при первой встрече значило бы навлечь слухи об моей неосведомлённости. Тем более, отец сам видел сыновей Атрау лишь мельком и не мог их хорошо описать мне.  За ним вошла фигура ниже ростом, но всё же высокая для моего взгляда. Мужчина имел широкие плечи, и подобно своей матери и брату, был облачён в чёрную ткань: плотную, строгую, резко выделяющуюся на фоне изысканности нашего зала. За его спиной ниспадал короткий плащ, украшенный белым мехом. Он придавал облику особую торжественность. Его костюм был темным, и только галстук-бабочка виднелся под фраком. Мой взгляд невольно остановился на его руках: сильных, но ухоженных. Пальцы украшали тонкие кольца, а на запястье виднелась часть рисунка, уходящая вверх под ткань рукава рубашки. Отметив про себя эту странную деталь, я подняла глаза и замерла: он смотрел прямо на меня. Неужели заметил, как я рассматривала его и Лайса? Его чёрные, как ночь волосы были аккуратно уложены. Под глазами лежали тени усталости, придававшие лицу особую, хищную утончённость. Выражение лица безэмоциональное, словно изваяние, что делает невозможным понять, видел ли он мой взор или только начал на меня смотреть. Но, даже когда наши взгляды пересеклись, он не отвёл глаз. Я моментально приподняла подол платья и сделала реверанс. Настолько глубокий, что каблук едва не скрипнул. — Добрый вечер. Я Мерцелла Истри, старшая дочь этого дома. Сегодня мне поручено сопровождать вас и помогать избегать возможных неловкостей, при столкновении разных культур — произнесла я, опустив глаза. — Приятно познакомиться с вами. — голос его был низкий, спокойный, бархатный, будто звучала не речь, а колыбельная. — Я Айен Шаар, средний сын. Со мной Лайс Шаар, мой младший брат. — Очень рада знакомству, господа, — тихо произнесла я, подняв взгляд, — Но, насколько мне известно, вас должно быть трое? Лайс Шаар лишь хмыкнул.  — Старший брат предпочёл остаться с супругой, — сказал он сухо, почти грубо, словно это пустяк. Хотя в нашем обществе не явиться на бал, имея личное приглашение, верх невежества. — Где у вас можно поесть? — продолжил он уже с ленивой усталостью, скрестив руки. Тон был полон равнодушия, будто его пребывание здесь было наказанием. — Прошу следовать за мной, я провожу вас в банкетный зал, — ответила я и сделала лёгкий шаг, поворачиваясь на носочках. Но в тот миг рядом со мной возникла тень, заслонившая свет. — Прошу вас, миледи, позвольте мне вас проводить, — раздался всё тот же бархатный голос.  Мне подали локоть. Я подняла взгляд и на секунду растерялась. Его глаза были тёмные и глубокие, а круги под ними лишь подчёркивали выразительность взгляда. Черные волосы блестели, поглощая свет от дорогих хрустальных люстр, что придавало контраст и делало его облик живописным. В нём было что-то пугающе-прекрасное, то, от чего фон бала терял краски. Мимо нас прошёл Лайс, бросив через плечо:  — Вы слишком долго смотрите друг на друга. Я пойду вперёд, — голос его был холоден, но мне показалось, что в нем мелькнуло легкое смущение. Или это лишь игра моего воображения, не более? — Прошу прощения за моего брата, — мягко сказал Айен. — Он не привык бывать на подобных приёмах, — я обхватила его локоть, и мы двинулись к бальному залу. Казалось, это не я веду его, а он меня. — Надеюсь, вы поймёте его характер, — продолжал он с лёгкой улыбкой. — Он более свободен, чем позволяет воспитание. — По манере общения я поняла, человек он неплохой, просто не привык к светским рамкам, — ответила я. — О, да, поверьте, сейчас он ещё удивительно сдержан. Не тревожьтесь, больших неприятностей он не доставит, — сказал он вполголоса, и мы уже вошли в бальный зал. Музыка звучала лёгкая, весенняя. Танцующие пары скользили по полу, следуя ритму свободных танцев, но всё ещё ограниченных тонкими рамками этикета. Мимо нас прошёл дворецкий с подносом вина. Он почтительно предложил напиток.  Я отпустила руку Айена, но тот мгновенно взял два бокала и подал один мне. Я даже ничего не успела предпринять.   — Благодарю вас, — тихо произнесла я, кивнув. Даже сквозь перчатки я почувствовала прикосновение его пальцев холодных, но лёгких, словно касание льда. По коже побежали мурашки. Он вертел бокал, наблюдая, как вино играет на свету, а потом медленно поднёс его к губам.  Я видела, как он делает глоток, как движется кадык под воротом чёрной рубашки. Его взгляд снова вернулся ко мне. Пристальный, пронизывающий, слишком внимательный. Я почувствовала, будто он не просто смотрит, а изучает мою душу, режет ее на куски, дабы отгадать мои мысли. — Превосходное вино. Давненько не пробовал столь благородного сорта. — Благодарю. Это вино нашей семьи, —ответила я, не отводя взгляда. — К слову, оно из того самого виноградника, в подавлении восстания которого вы нам помогли. Он кивнул, и в уголках его губ мелькнула едва заметная тень улыбки. Я не знала, что именно привлекало меня в нем: его спокойствие, холод или загадочность. Но отрицать, что этот человек вызывал во мне интерес — глупо. Его острые черты, сдержанная осанка и мрачный блеск глаз сливались в единый образ: таинственный, опасный и… притягательный. Он удивлённо раскрыл глаза, будто и не предполагал такого исхода, хотя, скорее всего, прекрасно был осведомлен, что единственный виноградник, принесший урожай в этом году, был именно тот, с которым его семья нам помогла.  — О, я и предположить не мог. Зато я точно могу вас заверить, виноград в напитке высшего сорта! Наверное, вы используете сорт Cabernet Sauvignon? Он прекрасно чувствуется во вкусе, — все еще глядя мне в глаза, произнес он. Его рука чуть покачивала бокал вина, жидкость дрожала в стенках изысканного хрусталя, но не спешила их покидать. — Я довольно хорошо разбираюсь в винах, ведь это один из экспортных товаров моей семьи в другие государства. Делами этого бизнеса заведую я, поэтому легко могу определить сорт. — Хорошие навыки, господин Айен. К такому большому бизнесу меня всё ещё не подпускает отец, я занимаюсь более “мягкими” делами нашего дома: у меня есть несколько швейных предприятий, которые производят из атласа прекрасные платья. Мой центр довольно популярен, хотя, конечно, не сравнится с винным бизнесом. Если вы видели мою младшую сестру Астори и её шикарный наряд — это одно из эксклюзивных платьев моего бутика, — говоря это, я чувствовала гордость за себя. Ведь не каждой леди удавалось достичь таких высот за столь короткое время. Успеху способствовало и имя нашего дома, и две законодательницы моды: моя мать и сестра, проживающие со мной под одной крышей. — А ваш наряд, он также создан в вашем бутике? Он заинтересовал меня больше, — его глаза опустились на мое платье. Он без всякого стеснения рассматривал мой наряд. Взгляд был острым, будто ножницы, срезающие каждый кусок ткани, понемногу оголяя меня. Я не могла сказать точно, интересовало ли его само платье или то, что скрывалось под ним.  Читать людей мне никогда не составляло труда. Я бывала на множестве политических переговоров и привыкла видеть разные гримасы, но его лицо не выражало ничего. Даже пустоты. — Мой наряд… Да, он был сделан эксклюзивно для меня. Но я решила не делать его пышным, оставив лишь прямую атласную юбку. Так легче передвигаться, ведь я встречаю каждого гостя, — смутившись, произнесла я. Его взгляд, поднявшийся с моего тела к лицу, видимо, уловил пунцовость, проступившую на моих щеках. — Прошу прощения, миледи, видимо, своими расспросами я вас смутил. Такого не повторится, — проговорил он и поднес бокал к губам. Алая жидкость исчезла, полностью опустошив хрусталь. — Знаете, миледи, когда я ехал сюда, отец много рассказывал о девушке, которая участвовала в переговорах о военной помощи вместе со своим отцом. Мой отец довольно консервативен в этом плане: для него женщина — хранительница очага, а не соратница в политике. Но, зная устои вашей Империи, где фамилию дома может наследовать женщина, он пытался проявить максимум уважения к вам. Он говорил, что вы дама редкого ума и, видимо, вновь не ошибся в своих суждениях. Подняв веер к лицу и замахав им, я пыталась скрыть своё раскрасневшееся лицо. Услышать похвалу от мужчины, воспитанного в патриархальном обществе, вызывало гордость и странное, тёплое счастье. — Вы так любезны… Благодарю вас.  Мой веер вдруг опустили тяжёлые и холодные руки. — Можно ли в вашу бальную карточку записать моё имя? Я был бы весьма благодарен, если бы вы согласились станцевать со мной. Стакан уже стоял на подносе дворецкого, рядом с моим. Его глаза были устремлены в сторону зала, где заканчивалась мелодия и вот-вот должна была начаться новая. Повернувшись, я увидела множество пар, кружившихся в великолепном танце под чарующую музыку. Казалось, этих людей не волнует, что происходит вокруг, и кто на них смотрит. — Простите? — тихо произнесла я, глядя на центр зала, и вновь повернула лицо к нему. — Про какую книжку вы говорите?  Он также отвёл взгляд, а потом вновь перевёл его на меня. — У вас нет бальной книжки? В ней записывается определённое количество партнёров по танцам, с которыми дама должна потанцевать, — сказал он непринуждённо, словно объясняя ребёнку очевидные вещи. — Понимаю, о чём вы. Нет, у нас в Империи отменили такую традицию балов, сочтя её унизительной. Девушка сама выбирает партнёра для танца и может самостоятельно отказать, если пожелает. Извините, я не сразу поняла, о чём вы. — Ах, нет, это вы простите меня. Я сильно оплошал, не изучив ваших тонкостей этикета. В нашем государстве это правило всё ещё действует, почему-то я полагал, что так везде, — его взгляд изменился, и, наконец, в нём промелькнула тень вины. — Тогда прошу вас, миледи, расскажите, как правильно приглашать даму на танец. Я, признаться, совершенно беспомощен в данный момент.  На его губах появилась легкая улыбка. Казалось, он прекрасно знал, что это смутит меня и специально произнёс слова с ноткой игривости. Зубы у него были белоснежные, а спереди виднелись небольшие клычки — странность во внешности, схожая с проколом его брата.  — Вы должны подойти к даме, взять её руку и попросить танец при следующей мело… Не успела я договорить, как мою руку, державшую веер, подняли к чужому лицу и поцеловали сквозь перчатку. В нашей Империи кисти рук всё ещё считались местом неприкосновенным, почти интимным. Я была шокирована его поступком и моментально покраснела, молясь, чтобы этого никто не увидел. — Прошу вас, госпожа Мерцелла Истри, подарите мне один незабываемый танец этой ночью, — произнёс он, глядя мне прямо в глаза, как хищник, наблюдающий за добычей, которая вот-вот попадет в его лапы. Он всё ещё держал мою руку, склонившись в поклоне, лицо его было близко, но не слишком. — Я… Да... Я подарю вам танец, — заикаясь, ответила я. Думаю, именно этого он и добивался. Мое лицо пылало от смущения и растерянности. Мне и раньше предлагали танцы, но в его приглашении было нечто особенное… Не могла объяснить, что именно, но сердце готово было выскочить из груди. Я быстро одернула руку, отвернулась, расправила веер и спрятала в нем лицо, чтобы никто не увидел моих эмоций. Оркестр заиграл новую мелодию — лёгкую, почти невесомую, будто кружево из звуков, сплетенное из дыхания флейт и перезвона струн. Но в этой лёгкости чувствовалось что-то тревожное, будто скрипки шептали о грядущем, о том, чего я ещё не должна была знать. Айен подошёл ближе. Шаги мужчины были почти неслышны, но я почувствовала его присутствие, словно воздух вокруг стал плотнее. Он протянул мне руку, слегка наклонив голову. — Позвольте, миледи? — его бархатный и низкий голос прошёлся по коже лёгким током. Я вложила свою ладонь в его. Холод чужих пальцев коснулся тонкой ткани моей перчатки, и я невольно вздрогнула. Он заметил это: уголки его губ чуть дрогнули, будто в тени промелькнула усмешка. И всё же в его взгляде оставалось то же самое  внимательное, прожигающее спокойствие. Он повёл меня к центру зала. Люстра над нами рассыпала свет, как росу, и сотни свечей отражались в его глазах, превращая их в жидкое золото. Паркет под ногами блестел, будто в нём пряталось отражение рассвета. Мы остановились, и он чуть наклонился, глядя прямо мне в глаза: — Следуйте за мной, леди. Он сделал шаг — я за ним. Его рука уверенно легла мне на талию, другая обвила мои пальцы мягко, но так, что я не могла отвести руку.  Всё вокруг исчезло. Гул голосов, перешёптывания дам, даже мерцание света — всё стало далеким, несуществующим. Было только это движение.  Он и я. Айен вёл танец по-другому, не как наши кавалеры, что тонули в вежливости. Его движения были точными, уверенными, но сдержанными, будто в них жила скрытая сила. Он не касался меня лишний раз, но стоило его пальцам чуть крепче сомкнуться на моей талии, как я чувствовала, будто под кожей загорается огонь. Его взгляд не отпускал. Я не могла отвести глаз не потому, что боялась, а потому что не хотела. В каждом его движении, в каждом вдохе чувствовалось что-то большее, чем просто танец. Словно он читал меня без слов, и каждое моё дыхание отзывалось в его взгляде. В какой-то момент он притянул меня чуть ближе. Всего на полшага, но этого оказалось достаточно. Воздух между нами стал плотным, тяжёлым. Я чувствовала тепло его тела, запах вина и древесной смолы, что исходил от его перчаток. Музыка текла где-то далеко, и казалось, что весь зал теперь дышит в такт с нами. Я подняла глаза: наши взгляды встретились.  В его взгляде не было ни игры, ни притворства. Только этот тихий, запретный интерес, в котором пряталось слишком многое: и желание, и вызов, и непозволительное любопытство. Моя грудь сжалась от напряжения. Я боялась даже вдохнуть громче, чтобы не нарушить эту хрупкую тишину между нами. Его пальцы слегка скользнули по моей талии, и я почувствовала, как сердце пропустило удар. Он словно проверял, насколько близко может подойти, не нарушив приличий. На миг его губы чуть тронула улыбка, почти незаметная, и он произнёс едва слышно, словно это могло показаться лишь игрой воображения: — Вы танцуете так, будто слышите музыку сердца, а не оркестра. Я не ответила. Музыка оборвалась. Я замерла. Он чуть наклонился и шепотом обронил: — Спасибо за танец, Мерцелла Истри. Моё имя на его губах звучало иначе… Мягче, словно оно было частью тайны. Я поклонилась и, не сказав ничего, поспешно направилась к выходу — к открытому саду, где воздух был холоден и ясен, а влажная трава отражала лунный свет. Мне нужно было дышать. Срочно. Сад утопал в тишине. Только ветер шевелил листву, а вдалеке звучала музыка бала, приглушённая, словно из другого мира. Лунный свет касался дорожек, играя на гравии и стекле фонарей. Воздух был наполнен запахом роз и жасмина, и я на мгновение позволила себе забыться — дышать глубже, чем позволяли корсет. Я думала, что осталась одна. — Миледи, — голос раздался позади: тихий, глубокий, с лёгкой усмешкой, — неужели бал уступил вам скуку? Я обернулась. Айен стоял в нескольких шагах. Лунный свет скользил по его плечам, по лицу, делая его черты почти нереальными. Взгляд снова спокойный, но внимательный, будто он видел больше, чем позволено. — Иногда тишина приятнее музыки. Ответила я, стараясь сохранить спокойствие. Он приблизился. Его шаги звучали мягко, но уверенно, и я вдруг почувствовала, как сердце невольно ускорило свой бег. Когда он остановился рядом, между нами не осталось и шага. — Здесь прохладно, — произнёс он негромко. — Но, кажется, вам это даже к лицу. Я улыбнулась сдержанно, не находя слов. Его взгляд опустился на мою руку, лежавшую на перилах балюстрады. Несколько секунд он не отводил взгляда, будто обдумывал что‑то. — Простите мою дерзость, миледи… — произнёс он и, не дожидаясь ответа, осторожно взял мою руку. Я едва заметно вздрогнула. Его пальцы были прохладны, но касание… удивительно лёгким, почти благоговейным. Он медленно потянул за край перчатки, и ткань послушно соскользнула вниз, обнажая запястье. Лунный свет упал на мою кожу. Айен не спешил. Он поднял мою руку чуть выше, будто показывая самой луне и, не отрывая взгляда от моих глаз, медленно прикоснулся губами к внутренней стороне ладони. Его губы коснулись запястья, задержались, двинулись чуть выше. Я почувствовала, как лёгкий поцелуй превращается в обещание, в немое признание, которое нельзя произнести вслух. Мир вокруг исчез. Остались только тепло его губ и бешеный стук сердца… Моего или его? Я уже не различала. Я не могла пошевелиться. Нельзя… нельзя позволять этого… Но перчатка уже лежала на мраморе, а его пальцы всё ещё держали мою руку, не отпуская. Айен поднял глаза. В его взгляде не было ни вызова, ни вины, лишь тишина и странное спокойствие, будто он знал, что этот момент останется между нами, запертый в ночи. Он медленно отпустил меня, и я, наконец, вдохнула. Воздух показался слишком холодным, почти болезненным. Я ощутила на коже след, едва заметный, но живой. Ты позволила это, Мерцелла… И теперь уже поздно отступать. Всё моё тело охватил жар. Я почувствовала, как кровь приливает к щекам, а сердце бьётся так громко, будто он может его услышать. Что же ты творишь, Мерцелла... ведь это недопустимо. В нашей Империи касание к руке женщины считалось жестом слишком личным, почти непристойным. Даже муж, взявший за руку супругу на людях, вызывал бы осуждающие взгляды. А он... он осмелился снять мою перчатку и коснуться губами кожи. — Простите, — тихо произнёс он, будто осознав, что сделал, — Иногда один жест говорит больше, чем сто слов. Он сделал шаг назад, глядя прямо в глаза, и в этом взгляде не было ни дерзости, ни раскаяния, только спокойствие — ничего нового. Я стояла молча. Перчатка так и осталась лежать на мраморе — одинокая и забытая. Ветер чуть шевелил край моей юбки, луна блестела на влажных листьях, и мне казалось, будто весь мир вокруг стал слишком тесным. Почему я позволила это? Почему не остановила? Мои пальцы всё ещё горели от его прикосновения, и я, не смея поднять взгляд, прижала руку к груди — туда, где билось сердце. Айен поклонился, медленно, как будто боялся разрушить тишину. — Я был счастлив этой встречей, госпожа Истри. Позвольте мне надеяться, что наш танец еще раз состоится. Он развернулся и ушел, растворившись между колоннами, где тень и свет играли на его фигуре. Я осталась одна. Только теперь позволила себе выдохнуть. Воздух сада показался слишком густым, аромат роз — слишком пронзительным. Я всё ещё чувствовала на коже тепло его губ, и этот след не смыть ни веером, ни холодом ночи…