Запах яблока и меди

      Прохладный, пахнущий пылью и старым пергаментом воздух в кабинете Люцифера редко нарушался прямым вторжением.       Обычно такие встречи начинались с разговоров — колких, полных скрытых угроз и намёков, что сквозили в каждом слове, как холодный сквозняк из щелей. Но сегодня было иначе. Резкий скрип двери, распахнутой без стука, разрезал тишину, нарушив привычный ритм. Аластор вошёл стремительно, пока Люцифер, сгорбившись, словно пытаясь спрятаться в самом себе, что-то чертил на бесконечном пергаменте, испещрённом геометрией отчаяния. Грешник не стал тратить время на слова. Тени за его спиной — не просто отсутствие света, а нечто плотное, живое — сгустились, впитав в себя тусклый свет ламп под белыми абажурами. Прежде чем король успел поднять голову, оторвав взгляд от бессмысленных кругов, холодные щупальца уже обвили его лодыжки и запястья, мягко, но с неумолимой силой потащили к центру комнаты — к массивному дубовому столу, тёмному и холодному, как сама его история. — Что за… Аластор, ты с ума сошёл? — вырвалось у Люцифера, голос сорвался на полувздохе. Он попытался вырваться, инстинктивный рывок, но тени лишь ответили тихим, зловещим шорохом и плотнее прижали его к прохладной, отполированной поверхности столешницы. Он лежал на спине, его невысокое, хрупкое на вид тело казалось ещё меньше, почти игрушечным, на фоне громады тёмного дерева. Аластор уложил его по диагонали, так что светлые, беспорядочные кудри свешивались с края. Это было неудобно, унизительно и выставляло длинную, бледную линию его горла открытой для взгляда — уязвимую и пульсирующую. — Просто решил проверить, Ваше Сиятельство, насколько хорошо вы усвоили предыдущие уроки, — голос Аластора прозвучал прямо над ним, низкий, с лёгкой радиостатикой на заднем плане. Демон стоял между его расставленных ног, уже стягивая свою перчатку одним точным, отработанным движением. Сухой звук кожи по коже был невероятно громким в напряжённой тишине. — А заодно… отвлечь вас от этих депрессивных чертежей. Выводите одни и те же круги уже семь тысяч лет. Не надоело? — Вопрос демон задал, не ожидая ответа. Знал, что давит правильно. Знал, что каждый круг — это петля отчаяния.       Люцифер хотел огрызнуться, собрать хоть тень прежнего высокомерия, но в этот момент холодные, неживые пальцы коснулись его живота, скользнули под расстёгнутый пояс. Воздух вырвался из его лёгких со свистом, резким и беззащитным. Годы изоляции и отчаяния, проведённые в этом кабинете, сделали его кожу голодной до любого касания, даже такого — грубого, лишённого нежности, но присутствующего. Осязаемого. Реального в мире его фантомных болей. Он зажмурился, сдаваясь молча, всем телом, ощущая, как напряжение покидает мышцы.       Так было проще.       Так не надо было думать.       Аластор действовал методично, почти по-врачебному, с холодной отстранённостью хирурга. Смазка, холодные пальцы, исследующие и подготавливающие, не обращая внимания на сдерживаемые, прерывистые вздохи и судорожное дёргание бёдер под ним. Когда он наконец вошёл, не было ярости, лишь холодная, неумолимая точность удара. Люцифер вскрикнул, коротко и резко, впившись пальцами в резные края стола до побеления костяшек. Боль была острой, яркой, реальной. Она выжигала из головы все мысли, все эти вечные круги, оставляя только белый шум в ушах и тяжёлое, ровное дыхание демона над ним, смешанное с тихим шипением помех.       Именно так их и застал телефонный звонок — резкий, пронзительный, металлический, похожий на сигнал тревоги на пустом корабле. Звонил старый, латунный телефон с дисковым номеронабирателем, который обычно красовался на тумбочке у кровати Аластора — в его личных покоях, куда не ступала нога гостя, но Владыка Ада почему-то знал эту мелодию. Знакомую, домашнюю, и оттого здесь, в этом контексте, звучавшую как самый страшный упрёк.       Люцифер замер, его глаза расширились от шока, смешанного с непониманием. Этот звук… здесь? Как? Звонок резал слух, врезался в момент, делая всё происходящее чудовищно-абсурдным. —Что… как он… — он попытался поднять голову, оторваться от стола, но Аластор мягко, но с непререкаемой силой прижал её обратно к холодному дереву, зарываясь острыми когтями в жидкое золото волос. — Ах, да, — голос демона прозвучал над ним с лёгкой, деланной задумчивостью, будто он только что вспомнил о пустяке, затерявшемся в ежедневной рутине. — Я попросил одну из теней перенести его сюда. Вчера. Пока ты был в другом крыле отеля. Подумал, что так будет… удобнее. Вдруг принцессе понадобится срочно связаться со мной, а я буду в этот момент немного занят.       Это была наглая ложь. Циничная и прозрачная.       Это был акт территориальности, куда более глубокий, чем просто физическое обладание. Аластор не просто вошёл в его тело. Он внёс свою сумасшедшую, искажённую статикой реальность в самое сердце личного пространства Люцифера и взял сюда вещь — не магический артефакт, а бытовой, интимный предмет, связанный с домом, с покоем, с укрытием. И притащил его сюда, на этот стол, на арену их борьбы. Чтобы звонок дочери застал его здесь. В этом унижении. И чтобы он это знал. Чувствовал каждой клеткой. — Тише, — помехами прошипел Аластор уже без тени игры, и его тентакли, будто подтверждая слова, плотнее, почти больно обвили запястья Люцифера, холодные удавки на горячей коже. — И не двигайся.       Он потянулся к звенящему, дергающемуся аппарату, не меняя положения, с потрясающей, леденящей кровь невозмутимостью.       Снял трубку.       Прижал к уху.       Его голос прозвучал ровно, бархатно, лишь с лёгкой, приятной хрипотцой, будто он только что отложил интересную книгу в уютном кресле: — Ало, дорогая принцесса? Что за честь?       Голос Чарли в трубке прозвучал взволнованно и немного таинственно, слегка приглушённый расстоянием и плохой связью: —Аластор! Отлично, что ты на связи! Ты только представь — папы сегодня нет дома! Совсем! Он опять пропал по своим королевским делам, сказал, что задержится. Так что… подумала, раз мы… эм… может, заглянешь? Мы могли бы наконец спокойно поговорить. Без посторонних ушей. — на удивление принцесса замялась, стараясь подобрать слова, и в её голосе послышалась неуверенность. — Я как раз хотела обсудить кое-какие идеи… — более оптимистично, но уже без прежнего энтузиазма продолжила девушка.       Пока она говорила, Аластор смотрел в широко раскрытые, полные немой паники глаза Люцифера. И медленно, не отрывая этого гипнотизирующего, бездонного взгляда, начал снова двигаться. Медленно. Глубоко. Выбивая из короля беззвучные, конвульсивные рывки тела и новые, обжигающие слёзы на ресницах, которые катились по вискам и впитывались в дерево стола. — О, какое восхитительное совпадение, — бархатный голос Аластора лился в трубку, обволакивающе-нежным, в то время как его свободная рука проскользнула по рёбрам, нашла сосок на груди Люцифера и сжала до боли, до резкого вдоха. — Я знаю.       На лице демона появилось плотоядное, оскаленное выражение, исказившее обычно невозмутимые черты. Он решил изменить правила. Быстрым, сильным движением он вышел из Люцифера, что вызвало у того немой, судорожный вздох — коктейль разочарования и облегчения, вырвавшийся в тишину. Но прежде чем король успел понять, что происходит, Аластор отпустил щупальца теней, сковывающих тонкие запястья, и сильными, властными руками обхватил его под лопатки и бёдра. Легко, без единого усилия, будто поднимая перо, он приподнял лежащее на столе тело и гибко обернулся, меняясь с Королем местами. Острые коленки больно ударились о блестящую, холодную поверхность. Грешник посадил его прямо на себя, заставляя Люцифера осесть на его член в новом, вертикальном положении. Ангел ахнул, его спина выгнулась неестественной дугой, когда глубина и угол проникновения изменились мгновенно и кардинально. Он инстинктивно обвил ногами спину Аластора, а руками вцепился в его плечи, в ткань пиджака, чтобы не потерять равновесие в этом новом, головокружительном мире. Они оказались лицом к лицу, грудь к груди, дыхание смешалось — прерывистое и влажное — с ровным и слегка шипящим.       Одной рукой Аластор прижал Люцифера к себе, другой же удержал трубку, прижатую к уху платком из тьмы. Теперь каждый подъём и опускание короля на него контролировались железной хваткой демона, каждое движение было рассчитано и безжалостно. — М-м? Да, я слушаю, — Аластор говорил в трубку, его голос слегка дрогнул, на середине фразы захрипел, когда он помог Люциферу подняться почти до конца, а затем резко, с жестокой силой опустил его вниз, заставив того подавиться сдавленным, разорванным стоном. Люцифер вжался лицом в его шею, кусая уже не губу, а ткань воротника, чтобы не кричать, чтобы не выдать себя дочери этим животным звуком. — К сожалению, я сейчас поглощён одним неотложным делом… Да, очень важным. Оно требует… полной самоотдачи.       Он ускорил движение бёдер, подбрасывая лёгкое, податливое тело на себе. Щупальца теней, свободные теперь, обвили бёдра и ягодицы Люцифера, не столько удерживая, сколько стимулируя, скользя между их тел, холодные и цепкие, создавая дополнительное, сводящее с ума трение и давление. Король уже не мог сдерживаться — тихие, хриплые всхлипы, похожие на плач захлебывающегося ребёнка, вырывались из него с каждым толчком, с каждым ударом. Его пальцы впились в красную, дорогую ткань пиджака, пропарывая неаккуратными, отчаянными полосами. Аластор не удержался и впился в открытую кожу его плеча своими зубами, безжалостно вгрызаясь в свой десерт, помечая. Рот тут же заполнила яблочная карамель — странный, сладковатый вкус. Аластор не переставал удивляться тому, что кровь может иметь не металлический вкус. — Конечно, обязательно как-нибудь… — голос Аластора стал прерывистее, в нём появилось настоящее, неподдельное напряжение, прорвавшееся сквозь маску. Его пальцы впились в волосы Люцифера, прижимая его мокрое от слёз и пота лицо к своему плечу, чтобы заглушить звуки, чтобы сделать его безмолвным соучастником. — Да, да… До свидания, принцесса.       Он швырнул трубку на рычаг, не целясь. Прозвучал громкий, финальный щелчок разъединения, а затем глухой грохот — аппарат слетел на пол, отскочил и замер, звеня тишиной. Но грешнику уже было не до этого. Мир сузился до этой дрожи плоти, до хриплого дыхания в ухо. — Кончай, — прохрипел он прямо в ухо Люциферу, губы коснулись раковины, и это был уже не приказ, а срывающаяся, отчаянная мольба, вырвавшаяся из самых глубин. Его контроль треснул, рассыпался, как старый лед. Одновременно с его собственным резким, финальным толчком вверх, тени, обвивавшие Люцифера, сжались в такт, пульсируя, создавая иллюзию одновременного проникновения со всех сторон, всепоглощающего и безвыходного. — Кончай, чёрт возьми, прямо сейчас!       И Люцифер, доведённый до самого края болью, позором, этой яростной, разрушительной близостью и двойной, невыносимой стимуляцией от плоти и магии, не смог ослушаться. Его тело сжалось в спазме, он закричал, наконец, громко и бесстыдно, отрываясь от плеча Аластора и до хруста выгибаясь в немой муке. Цветные, взрывные пятна перед глазами слишком мешали, чтобы сосредоточиться на положении в пространстве, благо, что грешник не собирался отпускать его, являясь единственной, надёжной и ненавистной опорой в этом падении.       По спине демона пробежала судорога, и статика, до этого едва слышная фоновая шипучка, вырвалась наружу громким, хриплым, животным шипением, наполнив комнату. Демон излился внутрь, горячей волной, одновременно с этим кусая ангела под челюстью, в мягком, уязвимом месте. Там, где это будет видно, если не поднять воротник или не надеть водолазку. На память.       Тишина, наступившая после падения трубки, была оглушительной, физически давящей. Люцифер, всё ещё сидящий на Аласторе и обвивший его руками и ногами в последнем судорожном объятии, не мог заставить себя пошевелиться, разомкнуть пальцы. Голова кружилась, мир плыл, поэтому пришлось снова, беспомощно приникнуть к чужому, пропахшему дымом и статикой плечу.       Его дыхание рвалось прерывистыми, влажными всхлипами прямо в ткань жилета демона, оставляя тёмные пятна. Он ожидал, что его оттолкнут сейчас же — резко, с отвращением, с тем ледяным презрением, как это бывало раньше. Ждал этой знакомой боли, чтобы закрыть ею всё остальное.       Но Аластор не двигался. Он застыл, как изваяние. Его руки, всё ещё обхватывающие спину Люцифера, не разжимались, пальцы впились в кожу, но без прежней агрессии. Они просто… застыли. Его собственное дыхание, сбившееся и хриплое, постепенно выравнивалось, но в нём не было привычной, манерной ровности. В нём слышалось то же опустошение, что и в гулкой, тяжёлой тишине комнаты. Тени, участвовавшие в процессе, медленно, нехотя отступили, растворяясь в полумраке углов, оставив на коже Люцифера лишь ощущение леденящей прохлады и едва заметные, словно позолоченные, следы-ожоги на внутренней стороне бёдер, там, где соприкасались, смешивались и жгли друг друга магия и плоть.       Минуту, другую они сидели так, не шелохнувшись — Король, бессильно цепляющийся за Аластора, и сам демон, откинувшись одной рукой на стол для опоры, всё ещё внутри ангела, в этой немой, неловкой близости. Потом Аластор медленно, будто скрипя каждым суставом, преодолевая какое-то внутреннее сопротивление, ослабил хватку. Не отпустил, а именно ослабил, позволив Люциферу обмякнуть, повиснуть, но не слезть, не разорвать эту последнюю связь. Одной рукой он по-прежнему придерживал его за талию, палец вдавился в новый синяк. Он не смотрел ему в глаза. Его взгляд, остекленевший и далёкий, был прикован к разбитому, безмолвному телефону на полу. — Беспорядок, — наконец произнёс он. Голос был тихим, чистым от помех, лишённым всякой интонации, плоским. Просто констатация факта, наблюдение за последствиями урагана.       Только тогда, как будто щелкнул невидимый механизм, он помог Люциферу слезть, почти снял его с себя, и опустил в ближайшее кресло, когда ноги короля подкосились и отказались держать. Сам же встал, поправил одежду — автоматическим, бессмысленным жестом. Он направился в небольшую ванную, и оттуда через мгновение донёсся звук ледяной воды, льющейся в раковину.       Вернувшись, он не сказал ни слова. Просто наклонился, и грубо, но с пугающей тщательностью вытер влажным, холодным платком размазанные слёзы и слюну с лица Люцифера, затем провёл им по его шее, смывая пот и золотистые, липкие капли крови, почти нежно, кончиком ткани обвел оставленные укусы.       Движения были резкими, неласковыми, лишёнными какой-либо нежности, но в них не было и прежнего, ядовитого презрения. Была какая-то… мрачная процедурность. Как убирают последствия катастрофы, расчищают завалы. Он провёл мокрым, уже тёплым краем платка по золотистым, мерцающим следам на бёдрах Люцифера, и они потускнели, впитавшись обратно в кожу, будто никогда и не существовали.       Потом он отшвырнул грязный, испачканный платок в сторону, и нахмурился, лёгкая складка легла между его бровями, подошёл к телефону. Поднял его, осмотрел, повертел в руках — латунь была холодной. Поставил на место на столе, с тихим стуком. Диск проворачивался с лёгким, одиноким треском, но аппарат был цел, просто безмолвствовал. Тонкая, почти невидимая тень, словно стыдливый слуга, скользнула по полу, подобрала испачканный платок и утащила его вглубь, под массивный шкаф, где он бесследно растворился, сгинул.       Он обернулся к Люциферу, который сидел в кресле, сгорбившись, съёжившись, с пустым, отсутствующим взглядом, уставившимся в собственные колени, в узор на брюках. Копоть теней уже рассеялась, оставив после себя лишь густую, тягучую тишину, нарушаемую тихим потрескиванием лампы. В воздухе, пахнущем старым деревом, яблочным дымом и чем-то острым, медным, висела тяжёлая, невысказанная усталость — как после долгой битвы, где не было победителей. — Вы должны с ней поговорить, — произнёс Аластор, и это не было ни предложением, ни ультиматумом. Просто констатация неизбежного, как смена сезонов в Аду. — Сегодня же.       Он сделал паузу, его пальцы замерли на краю стола. Звук был едва слышен — лишь лёгкий, бархатный скрежёт когтей о лак. — Ей нужен отец. Не Король Ада, занятый своими чертежами. Не вечный меланхолик. Кто-то… реальный. — В голосе Аластора, обычно столь уверенном, бархатном и контролируемом, прозвучала редкая неуверенность, словно слова натыкались на невидимые, острые преграды внутри него самого, и его уши — эти чуткие локаторы — на мгновение прижались к голове, выдавая редкую, почти животную уязвимость. — Возможно, ей стоит узнать, что её отец — не идеален. Что у него есть… свои сложности. И что он не всегда справляется с ними в одиночку.       Тишина в комнате сгустилась, стала почти осязаемой, тяжёлым одеялом. За окном, в вечном сумраке Ада, не было ни рассвета, ни заката — лишь однообразный, давящий багровый отсвет, бросающий длинные, искажённые тени на стены. Эти тени теперь были неподвижны, притихшие, будто и они, насытившись, прислушивались к этому странному, надтреснутому диалогу.       Это был не совет. Это было признание. Неожиданное, лишённое привычного, витиеватого расчёта. Голос Аластора звучал не как у манипулятора, прокладывающего очередной хитрый ход к своей выгоде, а как у того, кто невольно, по воле абсурдного случая, стал свидетелем чужой, глубоко личной семейной драмы и теперь, против собственной воли и природы, ощутил её чужеродную тяжесть на себе. В его обычно безупречной, картинной манере держаться появилась едва уловимая, но кричащая щербинка — лёгкое напряжение в плечах, ссутулившихся под невидимой тяжестью, отсутствующий взгляд, скользнувший мимо Люцифера к тому самому телефону на столе, будто ища в нём ответа.       Аластор не уходил. Он стоял посреди комнаты, поправляя манжеты, но делал это как-то рассеянно, словно его пальцы забыли привычную, отточенную мышечную память. Он будто ждал. Не благодарности. Не протеста. Чего-то другого. Ожидание висело в воздухе плотнее сигарного дыма, гуще, чем только что рассеявшаяся магия, и было куда неудобнее.       Люцифер медленно, преодолевая сопротивление собственной шеи, поднял на него взгляд. В его красных, выцветших от усталости глазах не было ни привычной вспышки злости, ни капли благодарности. Только усталая, всепоглощающая, бездонная пустота и немой, но отчаянно кричащий вопрос, который он не решался задать вслух: а что теперь? Его дыхание вырывалось тихо и неровно, созвучно тиканью старых, забытых часов где-то в глубине кабинета — механическому, бесстрастному звуку, отмеряющему секунды в мире, где само время давно потеряло всякий смысл.       Аластор этот немой вопрос увидел. Прочёл в стеклянном взгляде. И, кажется, ответил на него не словами, а действием — единственным, что ему сейчас оставалось. Он тяжело, с усилием вздохнул — звук вышел полным грубого статического шипения, словно разрядилась невидимая, накопившаяся за весь вечер молния, — и прошёл к небольшому бару в тёмном углу кабинета. Не спрашивая, без лишних церемоний налил два бокала яблочного бренди. Звук льющейся жидкости — густой, янтарной, искрящейся в тусклом свете — казался невероятно громким, почти святотатственным в этой гнетущей тишине. Тень из-под стола, послушная и быстрая, приподняла один бокал и протянула его Люциферу, прежде чем раствориться, исчезнуть без следа. Аластор взял свой, пальцы плотно обхватили хрусталь. — Пейте, — сказал он просто, и его голос прозвучал приглушённо, сипло, будто сквозь вату или пелену усталости. — Приведёте в порядок мысли. Для разговора. И он отпил первым. Не с привычной изящной неспешностью, а почти жадно, одним длинным, обжигающим глотком, с лёгким, сдавленным звуком в горле, будто глотая что-то большее, чем алкоголь. И продолжил стоять там, в самом центре комнаты, спиной к тёмному, багровому окну, будто намеренно вписываясь в пейзаж, становясь её частью — немой, тёмной, неудобной и неотъемлемой частью этого беспорядка, этого хаоса, который они оба, по воле случая или злого умысла, создали и который теперь, волей-неволей, приходилось как-то вместе расхлёбывать.             Он не ушёл. И в этой его неестественной, тяжёлой, застывшей остановке, в этом молчаливом разделении тягостной тишины и горького бренди, было что-то бесконечно более откровенное и пугающее, чем все прошлые колкости, все скрытые угрозы и вся та боль, что была между ними до этого. Это была откровенность опустошённого, выжженного пространства между ними, которое больше не было заполнено кипящей ненавистью или игрой, но ещё не знало, чем наполниться, и потому просто было — огромное, зияющее и общее.