Последствия

Оглядываясь назад, понимаешь: логично, что первым все понял Шарль. Конечно, Шарль. Он сидел в другом конце комнаты ожидания, когда открылась дверь, так что Джордж, тупо уставившийся в пространство, получил идеальную, как слайд-шоу, картинку происходящего: Шарль вскакивает на ноги, и на его лице — луч надежды. Руки Шарля бессильно опускаются вдоль его красно-кирпичных боков. Лицо Шарля трескается, будто по нему ударили молотком; рассыпается, как песчаный замок на ветру. «Нет», — тихо, всего один раз, говорит он и снова садится, уже не вставая. Джордж глупо переспрашивает: «Что?» — и поворачивается на стуле, чтобы тоже увидеть дверь. На пороге стоит GP. И он тоже выглядит просто ужасно. Будто кто-то вынул из него душу штопором для яблок. Или ложкой для грейпфрута. Чем-то с рваными краями. Рядом с Джорджем сидит Алекс. Он касается его локтя, говорит тихо, сдавленно: «Джорджи». Джордж стряхивает его руку. Сейчас не до этого. Он занят тем, что разглядывает, что держит — вернее, вцепился, как в спасательный круг — GP. Шлем Макса. В боку у шлема вмятина, понимает Джордж. Трещина пошла через твердую оболочку, а остальная часть деформировалась, словно вареное яйцо, упавшее на кафель. «Джордж», — снова говорит Алекс. Джордж поднимает взгляд. Нечаянно встречается глазами с GP. В них абсолютно пусто; такая же пустота, как в здании после пожара. Будь это сцена из фильма про Ф1, кто-нибудь уже вскочил бы сейчас — возможно, Шарль. Подошел бы к Джорджу, схватил бы его за ворот комбинезона, закричал бы в лицо. Музыка нарастала бы и крещендо, камера выбирала бы драматичный ракурс, может, крупный план лиц, по которым катится единственная, эффектная слеза. И еще был бы Брэд Питт. Джордж окидывает взглядом комнату — так, на всякий случай. Брэда Питта нигде не видно. Никто не встает. Никто не кричит. Единственный звук в комнате — его собственное дыхание в ушах. Он встает и выходит. За ним никто не идет. Даже Алекс. В коридоре он видит, как Кими плачет, уткнувшись в плечо отца, и выбирает длинный путь в свою пилотскую комнату. Он не хочет… Лучше оставить Кими наедине с его семьей. Когда он проверяет новости, среди прочего там есть его фотографии годичной давности из Катара: он стоит перед микрофоном, произносит свою заученную речь. Играет в игру. Макс тогда вышел из себя. Из-за того, что Джордж вел себя по-разному в кабинете стюардов и перед камерами. Джордж хотел припереть его к стенке и сказать: «Не все могут быть как ты, не все могут быть одним и тем же человеком постоянно». Хотел сказать: «И что, это моя вина, что ты не умеешь играть в эту чертову игру или просто не хочешь? Это часть нашей работы. Если бы я не смог, моя карьера закончилась бы в ту же минуту, как отец сказал, что больше не может за нее платить. Я могу составить чертовски красивый PowerPoint, могу заплакать по команде и могу вести чертов болид, и если Максу это не нравится — то это проблемы Макса, так?» Он помнит: Макс улыбается ему в Сингапуре, мягкой, настоящей улыбкой. Макс проверяет, как он, после гонки в Баку, его рука на боку шлема Джорджа — будто обнимает его щеку, и Джорджу все еще было так плохо, что он слегка качнулся в эту ладонь, жаждая настоящего тепла. Макс настигает его сзади в Имоле, чтобы пронестись прямо мимо него и Оскара; это было настолько красиво и нагло, что Джорджу захотелось смеяться, найти следующий экран и посмотреть повтор. Какая-то темная часть мозга Джорджа мрачно шепчет: теперь его никогда не перестанут сравнивать с Сенной. Джордж на секунду замирает в коридоре. Он не знает, почему он это подумал. Что это должно значить.