треснувший фарфор

Проливной дождь застилал окна маленькой студии в районе Хондэ. За стеклом неоновые вывески расплывались в мутные пятна, а отражение Юнги в нём выглядело призрачным и нереальным. Он поднёс к губам чашку с кофе. Он был горьким, без сахара и молока, как и всё в его жизни последние шесть месяцев. Он просыпался, сразу шёл на кухню, оставляя постель расстеленной до самого вечера и заваривал себе крепко пахнущую чёрную жижу, которая звалась кофе у обычных людей. А чем он не обычный? Ничем, такой же как все. И кофе у Мина отвратительный, горький и пить его невыносимо. А вот у него он был приятный, его хотелось пить и он дарил бодрость. А точно ли это про кофе? Конечно про кофе, про что же ещё. Он даже любил его. Любил больше, чем... Он отвернулся от окна. Его взгляд скользнул вокруг. Студия была увешана его новыми работами. Снимки пустых переулков Сеула, снятые на плёнку, с размытыми силуэтами прохожих. Фотографии, снятые им в ночном клубе, куда он снова ходил недавно после долгого «перерыва». Снимки старого буддийского храма в горах, окутанного осенним туманом. Осень - чудесное время года. Уже не так жарко, как знойным летом, но и мороз не пробирается под кожу колючками. Он любил её. Больше, чем… Его меланхоличные размышления прервал звонок в дверь. Кто бы это мог быть, если последние месяцы он очень ревностно оберегал своё одиночество. Сначала показалось, что могли ошибиться дверью, но звук повторился ещё более настойчиво и долго. Это только вызвало раздражение и головную боль после бессонной ночи. Хотелось скинуть с балкона горшок с завядшим цветком, чтобы неповадно было. Тем не менее Юнги отставил чашку на ближайший столик, к трём ещё точно таким же чашкам. Он твердо намеревался прогнать назойливого нарушителя его тишины и саморазрушения, поэтому не глядя в глазок отпер дверь и застыл. На пороге, промокший до нитки, с сырыми, прилипшими ко лбу волосами, стоял Хосок. По его лицу стекали капли с волос, одежда впитала влагу и казалась тяжёлой и очень тёмной. На плече висела небольшая сумка, тоже промокшая и снаружи, и внутри, скорее всего. Он стоял, перед ним, словно выходил в магазин, купить продукты для приготовления ужина, а не пропал на шесть месяцев не оставив после себя даже клочка бумаги. Сердце юнги болезненно сжалось, земля ушла из под ног, и одновременно он твердо её под собой ощущал, потому что не мог пошевелится, как прибитый к деревянному полу. - Юнги - хриплый голос пронзил наэлектризованную, напряжённую тишину. В нём слышалась та самая горечь, что оставалась на языке Мина после каждой чашки чёрной противной жижи, которая сейчас остывала на столе. - я.. пройду? Юнги мог только отступить в сторону, прилагая усилия, чтобы не рухнуть на пол. Ватные ноги не слушались, а сердце колотилось уже где-то в горле, качая кровь с удвоенной силой. Его губы приоткрылись, словно он собирался что-то сказать, но не мог вымолвить и слова, просто смотря, как этот родной и одновременно теперь чужой человек проходит внутрь, оставляя в прихожей мокрые пятна от обуви. Дверь закрылась, и они остались одни в просторной, залитой серым светом студии. Пахло кофе, дождём и старыми книгами. И теперь ещё -мокрой тканью и напряжением, которое можно было резать ножом. - зачем.. - «ты пришёл», осталось неозвученным. Зачем пришёл, зачем переворошил то, что он с таким трудом закопал поглубже. Хосок ответил не сразу. Рассматривая парня перед собой как какой-то инородный предмет, незнакомый ему. Возможно этот Юнги действительно был ему теперь незнакомцем. Тени под глазами залегли тёмные и глубокие, кричавшие об усталости и недосыпе. Волосы отросли, одежда, хоть и была чистая, но была ужасно помята. Совсем не похоже на его Юнги, который даже дома ходил в идеально выглаженных футболках. Взгляд Чона скользнул по стенам студии и обстановке внутри. Стены были увешаны новыми снимками, от которых веяло отчаянием и грустью. На полках и столиках валялись бумаги, книги, кое как и кое где расставлены чашки и оставлены пустые картонные упаковки из-под лапши быстрого приготовления и другой еды, которая не требовала больших усилий и времени в приготовлении. И это при том, что Юнги всегда любил готовить, очень любил. Студия была похожа на запустевшее место обитания отрешённого от мира уставшего зверька. - во что ты себя превратил - сорвалось с его губ, когда взгляд вернулся к такому родному лицу, искажённому сейчас гримасой непонимания и непринятия. Юнги не ответил. Он наконец-то отмер. Всё что копилось в его душе эти месяцы поднялось на поверхность и ударило по нему с удвоенной силой. Его хватило только на вымученный смешок. Ноги сами понесли его на кухню, где он налил себе новую порцию кофеина, не обделив и Хосока, наполнив и его кружку, которую он так и не смог выбросить. Тот смотрел на протянутую ему фарфоровую чашку и не мог собраться с мыслями. Он сам не знал, зачем пришёл, ноги сами привели его обратно. Он придумал для себя отговорку. Что хотел забрать свои вещи, но даже ему эта причина казалась глупой и высосанной из пальца. Кто будет хранить вещи человека исчезнувшего на полгода? Видимо,Юнги будет. Он не взял чашку в руки. Он отвёл взгляд, не в силах видеть его сейчас и повторил вопрос, хотя и чувствовал, что не имеет на это права. - ты не ответил.. во что ты себя превратил? - его голос был вот вот готов сорваться, но он старался удержать его от дрожи. - а во что ты хотел превратить меня своим уходом? - голос его казался спокойным, ровным, без тени эмоции, но пальцы, сжимавшие чашку, побелели от того, с какой силой он это делал. - В того, кто будет улыбаться и махать тебе вслед? В того, кто скажет «ничего страшного» и пойдет дальше, как ни в чем не бывало? Он оттолкнулся от стола и сделал пару шагов вперёд, насильно всовывая чашку в чужие руки, обжигая пальцы Хосока фарфором, а его сердце своими словами. - Ты ушёл. Без единого слова. Шесть месяцев. Шесть месяцев я просыпался и засыпал с одной мыслью - почему? Что я сделал не так? Может, я был недостаточно хорош? Недостаточно любил? Может, моя любовь тебя задушила? Хосок попытался прервать его. Его сердце сжималось, он понимал, что это эгоистично, но не мог этого слышать. Но Мин резко махнул рукой в сантиметре от него, делая пару шагов назад, как от человека заражённого вирусом. - Нет! Ты пришёл сюда - ты и выслушаешь. Ты хочешь знать, во что я превратился? - он снова махнул рукой, только теперь над поверхностью стола, задел свою собственную кружку рукой и кофе расплескалось по светлой скатерти - Я превратился в того, кто не может спать без света. Кто пьёт кофе в таком количестве, что руки начинают дрожать. Кто не может смотреть на красный цвет, потому что ты любил его. Его голос наконец то сорвался на повышенные тона. Обычно спокойный, уравновешенный Юнги сейчас стоял, словно оборонялся и ждал, что на его выпад ответит некогда его первая и самая сильная любовь. - я не знаю с чего начать - выдавил из себя Чон, стараясь куда угодно, только не на него. - может начнёшь с правды? Почему? - простой вопрос, а ответ на него казался сложнее любой задачи, которую приходилось когда-либо решать любому из них. - я испугался. Тишина в студии стала ещё громче. Сейчас её нарушал только звук бьющихся о стекло капель дождя и чужое дыхание. - испугался? - Юнги словно пробовал это абсурдное и глупое слово на вкус - чего? Меня? Поздно ты меня испугался, только спустя пять лет. - Не тебя. Всего. Будущего. Ответственности. - Он сжал чашку так, что пальцы побелели. - Мы были так молоды, когда начали встречаться. А потом все стало таким серьёзным. Ты говорил о совместной квартире, о путешествиях через пять лет, о... - он замолкает, словно собираясь с мыслями, - ...о семье. А я... я все ещё чувствовал себя не готовым к такой ответственности. Подумал, что раз я не готов к этому, то не смогу дать тебе всего этого и сбежал. Юнги стоял и слушал. Его лицо было непроницаемой маской, но внутри он снова и снова проигрывал сцены их последней ссоры, после которой все поменялось. Они кричали друг на друга, высказывали самые обидные, накопившиеся слова. Глупая какая-то бытовая причина спровоцировала конфликт, после которого Хосок ушёл громко хлопнув дверью. Сначала Юнги ждал. «перебесится и вернётся» - думал он. Но шли недели, потом месяцы, а Хосок так и не возвращался. Он думал, что всё разрушил теми словами, что наговорил ему тогда, считал себя виноватым во всем, винил, не спал ночами, ненавидел себя и всё больше начинал ненавидеть это место, напоминавшее ему об ушедшем счастье. - Я думал... если я не смогу дать тебе того будущего, о котором ты мечтаешь то лучше исчезнуть сейчас, чем разочаровывать тебя год за годом. - Хосок говорил тихо, почти шёпотом, его пальцы все ещё сжимали ту самую чашку с трещинкой. - Но я не понимал, что моё исчезновение станет самым большим разочарованием. Юнги медленно покачал головой. Маска на его лице дала трещину, и сквозь неё проглянула усталая боль. - Ты знаешь, что самое обидное? - его голос звучал глухо. - Что ты даже не дал мне выбора. Не спросил, что для меня важнее - твоё представление о «идеальном будущем» или просто ты. Ты принял решение за нас обоих. - он замолчал, вглядываясь в родные черты и пытался найти в себе хотя бы крупицу ненависти. Ненависти к этиим глазам, к этим губам, к этим рукам. Ко всему Хосоку. Но оказалось, что самым обидным может быть то, что он не может найти даже грамма этой самой ненависти. - все эти полгода я думал, что это я виноват. Что я душил тебя своей любовью. А оказалось... ты просто испугался. Как ребёнок, который прячется от ответственности. Хосок почувствовал, как эти слова буквально физически ранят его. Он подошёл ближе, со звоном поставив чашку на стол так, что кофе расплескалось на и так уже запачканную скатерть. - Я знаю. И оправдания моему поступку нет. - Он сделал ещё один шаг вперед. - Но я здесь. Я вернулся. И я готов к этой ответственности сейчас. Я готов попытаться всё исправить. Молчание затянулось. Хосок, наконец то решившийся посмотреть в чужие глаза не мог разобрать, что он в них видит, а ведь когда то он понимал этого человека по одному его дыханию. Когда то он угадывал его желания с точностью. Когда он был частью его жизни. Он смотрел на него и не мог понять о чём он думает. А Юнги разрывался внутри. Разрывался от противоречивых желаний. От желания подойти и прижаться к этой груди и от желания выплеснуть ему в лицо горячий кофе. Он буквально чувствовал. Как его сердце, так тщательно заштопанное, вновь рвётся на несколько частей, в каждую из которых впивались окровавленные нити времени. - я думаю, что уже слишком поздно - и его лицо озарила улыбка. Но не та, в которую когда то, прогуливаясь по парку, влюбился Чон. Она была горькой, уставшей и обречённой. Словно он сам ненавидел те слова, которые вырывались из его губ - Знаешь, как сложно снова научиться доверять человеку, который однажды просто стёр тебя из своей жизни? Он не мог выносить близости с этим человеком. Не мог, потому что улавливал нотки любимого Хосокова парфюма, который он сам несколько лет назад подобрал для него и который он никогда не менял на другой запах. Не мог, потому что видел родинки, расположение которых знал лучше, чем собственный номер телефона. Не мог, потому что знал, еще пару минут, и он передумает. Поэтому он обогнул застывшую фигуру и прошёл к окну, наблюдая, как капли медленно стекают по стеклу, смывая не только пыль, но и последние остатки его прошлой жизни. Хосок с видимым усилием повернулся, чтобы видеть его. Не хотел больше прятаться. - Я потратил полгода, чтобы собрать себя по кусочкам. И знаешь что? - Юнги повернулся к нему, возможно в последний раз вглядываясь в любимые глаза. - Ты в эти новые пазлы уже не вписываешься. - он смотрел, наблюдал. - я люблю всё что угодно, только не тебя. - ложь. Откровенная, глупая. сам Юнги в неё не верил и даже не пытался. Любил, ещё как. Он ненавидел себя сейчас за две вещи. За то что хочет ринуться в его объятия и забыть всё то, что он только что сказал. А ещё за то, что надеется увидеть в этих глазах боль и отчаяние, которые раздирали изнутри и его самого. И увидел. Хосок замер, ощущая как последние крупицы надежды уходят сквозь его пальцы. В глубине души он понимал, что надежда эта была призрачной и нереальной, что сам себя бы он никогда не простил. Он бы возненавидел, кидал бы в себя вещи, только завидев на пороге. Он был просто счастлив увидеть Юнги в последний раз. Радовался и ненавидел эту возможность, потому что мог только смотреть, но не касаться. Смотреть и понимать, что дальше этот человек пойдёт своей дорогой. Понимать это и осознавать то, что сам виноват в том, что оторвал его крылья, заставив одного шагать по земле. Он мог лишь кинуть в ответ и направится к двери. И только его рука легла на ручку, он оглянулся в последний раз. - я всегда буду жалеть о том, что мне не хватило смелости остаться тогда. - и перед тем как дверь за ним закрылась, до слуха юнги донеслось хриплое - прости. В этот раз, в отличие от прошлого, дверь была закрыта тихо, почти бесшумно. Без того яростного и отчаянного хлопка, как в день их ссоры. Юнги остался стоять посреди студии, глядя на дверь и думая о том, что возможно, хотел бы, чтобы Хосок не послушал его, остался, обнял насильно и тогда он бы простил всё, что случилось. Простил бы ссору, ложь, испуг, полгода мучений и боли. Потом его взгляд упал на ту самую чашку с трещинкой, которую Хосок так бережно держал в руках. Он подошёл, взял её и долго смотрел на тонкую линию, пересекавшую фарфор, вспоминая, как сам случайно уронил её в раковину и как склеивал, боясь, что Хосок расстроится, ведь это его любимая чашка. Он не разбил её вновь. Не выбросил. Просто поставил обратно на полку - как напоминание не о потерянной любви, а о том, что даже самая красивая вещь, имеющая дефект, уже никогда не будет прежней. Напоминание самому себе, что сделал всё правильно. За окном тучи начали расходиться, пропуская первые лучи солнца. Осень все ещё была за окном - суровая, но прекрасная своей честностью. Такой же честной, как боль в его сердце и понимание, что некоторые трещины уже не залатать.