Поцелуй для победителя

Оскар просыпается от звука неаккуратно открытой двери ещё до того, как Ландо попадает в номер. На улице всё ещё темно, кажется, темнее, чем когда он ложился спать — скоро рассвет. Он вздыхает и переворачивается на спину, глядя в потолок и пытаясь прогнать сон, чтобы встать и поприветствовать Ландо Норриса, чемпиона мира, как следует. Он не знает, сколько сейчас времени — наверное, около шести утра. Значит, он лёг всего четыре часа назад, хотя вчера он не хотел так задерживаться. Марк пришёл в его — их с Ландо, если быть точнее — номер на полчаса позже самого Оскара, и принёс с собой бутылку коньяка. Он почти не говорил, только пил, не предлагая Оскару. В конце концов, если бы Оскар хотел напиться, он бы пошёл на афтерпати, кочуя из угла одного заведения в ещё более тихий угол другого. Возможно, Ландо подходил бы к нему после каждого шота, чтобы украдкой поцеловать, а потом сделать вид, что никто этого не заметил. И всё же он остался в номере отеля, сидя рядом с Марком, и каждые полчаса без звука смотрел отправленные Карлосом или Максом Фьютреллом видео с пьяным и распускающим руки при любом удобном случае чемпионом мира. Его менеджер ушёл не раньше двух часов ночи, таким же тихим и скованным, каким и был все эти часы со стаканом в руках. Оскар его не успокаивал, в конце концов, единственный достойный утешения человек в этот день — это он сам, и он не нуждался в утешении. Бороться с чужими демонами — это не его специализация. Он ворочается ещё несколько секунд, прежде чем заставить себя выпутаться из одеяла и встать. Пол неприятно холодный под босыми ногами, и Оскар морщится в нежелании расставаться с мягкой постелью. В конце концов он находит в себе силы шаркающими шагами пробраться в небольшой коридорчик, и, о, всё же тёплые простыни не сравнятся с тем, что предстает перед его глазами. Он улыбается с ленивой насмешкой и складывает руки на груди, опираясь плечом о стену. Ландо, несомненно, пьян, и его попытки развязать шнурки кроссовок — господи, кажется, это даже не его кроссовки — выглядят крайне уморительно для сонного сознания Оскара. Он задается вопросом, как этот человек вообще умудряется держаться на корточках в таком состоянии. Движения нескоординированны, и этот нечленораздельный набор звуков больше похож на кучу матов, сказанных, если можно так выразиться, с самым британским на свете акценте, чем на нормальную речь. Оскар не знает никого, кто стал бы так обругивать чужие кроссовки на своих ногах, и почему-то от этой странной и глупой сцены у него теплеет в груди. Он искренне считал, что будет зол, что ему потребуется пространство, потребуется отказаться от встреч с Ландо по крайней мере на пару недель. Он должен быть расстроен, может быть, иррационально обижен так, как никогда не был до этого, но он находит в себе только щемящую снисходительную нежность к человеку, который страдает из-за шнурков, за несколько часов до этого став чемпионом мира. Это странно, и часть Оскара считает, что он должен быть зол, кричать, причитать и обвинять Ландо, обвинять команду, Зака Брауна, всех вокруг. Часть его считает, что эти тёплые эмоции к человеку, который отобрал у него возможность взять то, что принадлежало ему — это слабость. Глупость, может быть. И всё же он чувствует только любовь в это утро. Или ночь, он не удосужился взглянуть на часы, потому что ему было плевать — его чемпион вернулся домой. «Ух, кажется, кто-то в беде» Ландо так резко поднимает голову, что это должно быть больно. Его расфокусированный пьяный взгляд медленно скользит с голой груди Оскара выше, пока не останавливается на его лице. А потом он улыбается, и Оскар забывает, как дышать. Это одна из тех улыбок Ландо, которая заставляет его сильно щуриться и показывать все зубы. Улыбка, которая делает его лицо юным, немного наивным с этим детским блеском в глазах. Улыбка, которую Оскар не может не любить, которая каждый раз напоминает ему, что всё, что у них есть — это того стоит. Любовь стоит того, чтобы отпустить все мелочные обиды. «О-о-оска!» Ландо преувеличено кричит, акцент обволакивает слово, заставляя Оскара закатить глаза и покачать головой. Он пытается неуклюже встать, и скоро умудряется держаться на ногах настолько ровно, насколько может человек, состоящий по большей части из спирта «О, детка, я так скучал по тебе! Почему ты не пошёл со мной?» Оскар морщится от обращения. Может быть, он самую малость раздражён. «Какой ты слащавый, Лан. Эти твои словечки» Улыбка Ландо становится кривоватой, ближе к ухмылке с этими невыносимым лукавством, которое Оскар тут же хочет сцеловать. «Оск, не будь злым!» Ландо машет рукой в опасной близости от стоящей на тумбочке странной вазы, и это действие кажется комично преувеличенным. Как и почти любое другое действие, которое Ландо совершил за последние две минуты. «Я вернулся к тебе, и ты даже не обнял меня! Это плохо. Я хочу свой поцелуй-поздравление» Оскар приподнимает бровь и старается выглядеть настолько грустным, насколько позволяет ситуация и уголок губ, который предательски дёргается в улыбке. «Поцелуй-поздравление? Прости, приятель, не думаю, что ты этого так уж хочешь. Ты даже не заглянул в номер перед тем, как сбежать в ближайший бар и напиться» Оскар пожимает плечами, и выражение лица Ландо тут же принимает виноватый вид. Как побитый щенок. Оскар пытается сдержать улыбку как может, но у него плохо получается. «И я не думаю, что ты хочешь свой поцелуй-поздравление от меня, знаешь. Бедный Луис, ты ему чуть все волосы не повыдирал» Ландо стыдливо опускает взгляд в пол, и у него начинает дрожать губа. Оскар в ужасе смотрит, как слеза блестит на его щеке. «Оск…» и потом Ландо, конечно, всхлипывает и закрывает лицо своими нелепо большими руками. «О, Боже, Ландо.» Оскар вздыхает и подходит ближе, кладя руку на плечо. За одной слезой следует другая, и теперь его очень пьяный парень плачет, потому что алкоголь отключает его возможность отличать юмор от катастрофы. «Я пошутил, слышишь? Я не злюсь на тебя. Я сам отказался идти и сказал, что ты можешь делать, что хочешь, помнишь? Я не злюсь на тебя» Ландо вновь тихо и очень жалобно всхлипывает, а после отнимает руки от лица и поднимает голову. Глаза у него уже красные и такие несчастные, что Оскар и сам почти расстраивается. «Ты меня больше не любишь?» Если до этого Оскар был в ужасе не полностью, то эти слова бьют, и бьют больно. Он пытается мыслить рационально и найти правильные слова. «О, Ландо. Это глупый вопрос, ты же знаешь?» В ответ слышится молчание, и Ландо всё ещё выглядит так, будто мир рушится перед его глазами. «Конечно, я тебя люблю. Ты можешь сделать что угодно на какой угодно вечеринке, и это ничего не изменит и не испортит» «Тогда поцелуй?» Оскар раскидывает руки для объятий, и Ландо тут же вцепляется ему в спину и целует его с яростью человека, который ждал этого всю ночь. Вкус алкоголя — не то, чего Оскар хотел бы в шесть часов утра, но он сам только проснулся, и утреннее дыхание никогда не было особенно приятным. Поцелуй со всех сторон должен быть скверным, но им обоим всё равно. Он обнимает Ландо в ответ, и гладит его по спине, пока расслабленное и податливое тело пытается вспомнить, какого это — быть функционирующим человеком. Получается плохо, но Оскар не мог мечтать о большем. Когда они отстраняются друг от друга через несколько долгих секунд — не слишком далеко, просто чтобы не биться носами — Ландо снова выглядит счастливым, но намного более спокойным, чем раньше. Теперь нет этой преувеличенной игривости, остается только мягкость и любовь, которой Ландо переполнен, которую он без стеснения и страха показывает, одаривает ею всех вокруг, словно это самое простое дело в мире, как будто он не может иначе, и Оскар думает, что Ландо и правда не смог бы иначе. Он всегда делает это так легко — пытается обогреть каждого, обнажить душу с этой маленькой улыбкой, дать понять, что он здесь и готов отдать каждую частичку себя, чтобы сделать своих родных счастливыми и подарить им столько любви, сколько они смогут выдержать. Оскар не знает, как ему так повезло — стоять здесь, в коридоре Хилтона, обнимая человека, который значит целый мир. Ландо улыбается ему, открыто и искренне, и Оскар понимает, что сегодня ему не нужно ничего, кроме одного чемпиона мира рядом.