Огнестрельная

Бред, овладевший им две недели назад, походил на горячку: днём он отступал, а к вечеру, когда первые сумерки стягивались на Андреевском спуске, Турбина начинало лихорадить. Ночью же становилось ещё хуже: доктору казалось, что ему ломают грудную клетку. И никак он не мог понять: то ли ему чудилось, что в солнечное сплетение вбивают толстый стальной клинок, то ли, напротив, хотелось схватить нож и вогнать его по самую рукоять в грудь. Отчего это всё происходило, Турбин знал. Поначалу полагал — пройдет. Пролетят два месяца, и другие заботы закружат его. Да только вот застрелиться захотелось уже под конец первой недели. Тщетно уговаривал себя Турбин, что занимается, по сути своей, чепухой. Что зря изводит себя, и только бесится с жиру. Воронка под ребрами затягивала всё сильнее. В тот день, когда всё началось, светило солнце. Март принес с собой оттепель, а с ним зыбкое спокойствие. Телефоны замолкли, затих грохот взрывов, и первый неуверенный шепот послышался на улицах. Шептались, шептались и на площадях и в мясных лавках: — Бежать надо! — Да куда ж тут сбежишь? — Говорят, в Париже наследник объявился. Завтра в Лондон едет, а через две недели тут будет. — Да что ж это такое! Вы мне ногу отдавили! — А ты смотри куда прёшь! Сколько продлится это спокойствие — никто не знал. Зима, меж тем, потихоньку отступала. Сначала просели рыхлые снежные шапки на кустах разросшейся под окнами дома сирени. За ними скатились белые пласты с подоконников. И наконец, из-под снега выглянула рукоять забытого в бревне топора. Вслед за снегом на подоконниках исчезла и Юлия Рейс. Однажды поздним вечером она покидала вещи в котомку и, никому ничего не сказав, уехала. Болтали, что подалась в Москву. Доктор Турбин радовался этому. Задлись их роман, не вышло бы ничего путного. Турбин восхищался Юлией, но не любил. Она же жалела его. Радовался Турбин и тому, что теперь на запястье Рейсс висел золотой браслет его матери. Если в Москве станет нечего есть, браслет, в конце концов, можно будет продать. Сам Турбин давно заложил собственные запонки. Позже, в то чертово утро, отнес и Еленино колье. Последнее особенно остро врезалось в память Алексея, потому что пришлось доставать убраные под шкаф галоши — пошел никем уже не жданный снег. И ползая по полу, Турбин нащупал засушенное соцветие белой гвоздики, верно выпавшее из гербария матери. Он отдал его Елене и та аккуратно вклеила цветок на пустую страницу. Ближе вечеру к Турбиным заглянули Карась с Мышлаевским. Карась потом ушел, а вот Виктор попросился переиначивать. Алексей не помнил, как они оказались у него в спальне и уж тем более не помнил, с чего Витька вздумал его поцеловать. Кажется, разговор свернул на какую-то скользкую тему. А впрочем, не важно все это! Не. Важ. Но. Важно то, что в ту же секунду Алексей сам прильнул к Виктору. Все смешалось воедино: липкий полумрак, чириканье канарейки из-за стены и запах коньяка. В голове, меж тем, отчаянно колотилась одна единственная мысль: “не уходи”. Черт знает, чем всё это закончилось, если бы Мышлаевский не отлепил от себя Турбина. — Спать пойду, — пристыженно пробормотал Виктор, поднимаясь. После они об этом не разговаривали. В этом-то, казалось Турбину, и крылась главная беда. На самом деле, про Витьку Турбин догадывался давно. Вернее, не то чтоб догадывался, подмечал некоторые вещи. Мышлаевский, при всём его буйном нраве, всех пошлых анекдотах, как-будто бы никогда не сходился с женщинами. Болтать-то конечно, болтал, вон лез напоказ к Анютки, жениться на ней обещал, но чтоб по настоящему… Догадывался Турбин и про себя. Поначалу отмахивался, позже стало как будто бы все равно. А потом был этот проклятый поцелуй. То, что он влюблен в Мышлаевского, Алексей понял год назад. Принял, но делать ничего не стал. Так, полагал Турбин, будет лучше. И казалось, был прав. Не было сердечной маяты. Не было и тоски. А теперь же захотелось схватиться за револьвер. Врали классики! Нет красоты в сердечных терзаниях. Какое там, к черту, разбитое сердце? Похожи они на раздробленную пулей кость. Когда лежишь в снегу, медленно умирая от кровопотери, и молишь лишь, чтобы это всё закончилось. Не важно как, только бы прошла нечеловеческая боль. Пылает простреленная нога, а на руках, меж тем, деревенеют окоченевшие пальцы. Громыхают залпы пушек. Га, га, га, га. Щиплет глаза от дыма. Но не приходит спасение. И Турбин перестал надеяться на него. Даже когда вечером к ним вновь заглянул Витька, Алексей не подал виду. Вместе с Мышлаевский пришли Карась и Шевринский. Карась притащил с собой бутылку. Шевринский сразу же подсел к Елене. И вот, казалось бы, ничего не поменялось. Играли в штосс. Пахло подгоревший картошкой — Ванда не уследила за сковородой. — Тьфу-ты! Воняет как! — кидая на стол валета, поморщился Мышлаевский. Он, Карась и Николка с жавшимся в углу Лариосиком, сидели за картами. — Лёш, может, с нами сыграешь? — Мышлаевский залпом осушил граненую рюмку и оттёр едва проклюнувшиеся усы. Но Турбин не хотел играть. Он, точно, схватил простуду. Смазались лица. Смазались изразцы на саардамском плотнике. Потянуло в сон. — Вы сидите, а я лягу пойду. Не хорошо себя чувствую, — сказал Алексей и тотчас столкнулся с беспокойными глазами Елены. — Не беспокойся деточка, — от улыбки будто сильнее захотелось спать, — это я коньяка перепил. — Я у тебя сегодня заночую? — раскатом грома крикнул вслед Мышлаевский. — Ночуй, — вполголоса прохрипел Турбин, отворяя дверь. Спальня стылая, серая, от переходящих в ночь сумерек, обдала его холодом. Не раздеваясь Алексей лег на кровать. Господи, зачем сегодня пришел Мышлаевский? Зачем он попросил остаться на ночь? Зачем, зачем, зачем?!.. И отчего Витька так спокоен? Может, оттого, что на деле не случилось ничего и он, Турбин, зря себя изводит? Но Боже мой… Из-за стены доносилось бреньканье гитары. Что-то лязгнуло, послышалось сконфуженное млеение Лариосика и раскатистый хохот Мышлаевского. «Бокал кокнули, — догадался Турбин, — он на самом краю стоял, как раз, под локтём Лариона». Вновь зазвенели осколки. Блинк, блинк, блинк. Что-то сердито зашелестело. Это Анюта прибежала собирать угробленный бокал. Веник скрёб по залитым вином половицам. Назойливо предлагал помощь Мышлаевский, извинялся смущенный Лариосик. — Да тише вы! — взвился голос сестры Елены, — Алексей спит. Но Алексей не спал. Накрывшее его беспокойное забытье едва ли можно было назвать сном. Скорее лёгкая дрёма. Но вот померкли голоса Николки и Шевринского. Замолчала канарейка, замолчали часы в гостиной. Сиреневые сумерки поглотили Алексея и он захлебнулся в них. — Лёш? Алёш?! — Что? — его мягко толкнули в плечо. Подняв голову, доктор Турбин увидел, что вокруг густая тьма. — Ты себя, как чувствуешь? В порядке всё? — от Мышлаевского, склонившегося над кроватью, кисло пахло табаком, — меня Лена послала узнать. Турбин не знал, как он себя чувствует. Он сел, проведя ладонью по волосам. Те понемногу отрастали мелкой колючей щетиной. — Хорошо себя чувствую. Это Елена после того, как я с тифом свалился, волнуется. Сколько сейчас время? — Около двенадцати, думаю, — Виктор вздохнул, — Карась с Шевринским скоро расходиться будут, — почему-то растерянно пробормотал он. — Ну, вот и славно. Из гостиной ещё доносился шум. Потерпев лоб, Турбин почувствовал, как невидимый обруч стянул ему голову. Алексей посмотрел на Мышлаевского. Лицо Виктора в темноте было похоже на маску. И вновь зашевелился стальной клинок. С того раза они толком не разговаривали. В компании — да. Смеялись, пили коньяк, чокались пузатыми рюмками, но чтоб наедине… Больше того — Турбин боялся оставаться с Виктором. Всё же что-то незаметно изменилось. А Алексей, меж тем, даже не знал, помнит ли вообще Витька, что они целовались. Вот и сейчас вглядываясь в Мышлаевского, Турбин пытался понять, о чём тот думает. — Ну, что там с Алексеем, Вить?! — снова послышалась Елена, и косой луч из приоткрывшейся двери перечеркнул спальню. — Хорошо со мной всё. Мы с Витей поговорим немного, — сам не зная зачем крикнул Турбин. — Тогда я спать. И вы тоже долго не засиживайтесь. Косой луч померк, а Мышлаевский сел на край кровати. «Помнит, — догадался Турбин, — вон, как губы поджал. Только б оправдываться начал». — Слушай, Лёш, — глаза закосили в сторону, — я тут извиниться хотел. А вот и оно. И как, позвольте, отвечать Турбину? Если б он тогда, как ополоумевший, не припал к Мышлаевскому, можно было бы рассмеяться: «да, брат, видать, ты меня тогда с Анюткой перепутал». А теперь что же? — Ты меня извини за тот раз, что я полез с нежностями. Перебрал я, понимаешь ли, с алкоголем, вот и расчувствовался. «Если б ты просто расчувствовался, — подумал Алексей, — то не извинялся сейчас. Впрочем, твоя правда, лучше уж притвориться что не было ничего». — Да что ты, Вить. Я уж и забыл об этом, — улыбнулся Алексей, но от слов своих почувствовал не облегчение, а напротив, точно бы отвращение себе. «Это оттого, что я соврал», — Турбин втянул носом воздух. Вот сейчас Мышлаевский уйдет, и он останется с этой «огнестрельной» один на один. А по сути своей они ничего не решили. — Ну ладно, спи тогда, — Виктор поднялся и как-то сконфуженно одернул воротник. — Постой, — рука потянулась к Мышлаевскому. Такой смелости Турбин от себя не ожидал. Ведь он, как ему казалось, был трусом, а теперь, считай, сам шагнул в пропасть, — ты же врешь и знаешь, что я вру. — Вру, — неожиданно спокойно ответил Виктор и вновь сел на кровать, — только, что от этого меняется? — Многое. Если бы я тебе сейчас подыграл, всё равно, как раньше уже не стало бы. Толку притворяться, если оба правду знаем? А так хоть какая-то ясность будет. — Ну, какая ясность, Лёш? — дёрнулось правое плечо. Мышлаевский закусил губу, — я ж тогда не ожидал, что ты в меня так вцепишься. Я тогда вообще черт знает о чем думал. Пьяный был! Вот и осмелел… А как ты ко мне приник, я так и понял, что дело табак! — Почему ты тогда ушел? — голос не дрогнул, но дрогнуло что-то внутри Турбина, и он на мгновение задержал дыхание. — Не знаю, — Виктор опустил голову, — испугался я, понимаешь?! И_с_пу_гал_ся! Только не спрашивай, чего именно. Я сам этого не понимаю. — Вить? — собственная ладонь, показавшаяся в темноте призрачно белой, легла на щеку Мышлаевскому, — Вить, посмотри на меня, пожалуйста, — в то мгновение, когда Турбин припал к Виктору, сердце его ошалело колотилась. Казалось, ещё чуть-чуть и оно проломит ребра. Сначала Алексей прижался к уголку губ, а после, когда Мышлаевский, наконец повернулся к нему, поцеловал. Голова закружилась. Турбин выдохнул лишь тогда, когда Мышлаевский приобнял его за спину — больше всего Алексей боялся, что Виктор снова уйдет. Неуклюже откинувшись на кровать, он потянул Мышлаевского к себе. И вот удивительно: Алексей, по сути, целоваться никогда не любил, а тут сам льнул к Виктору. Наскоро расстегнув верхние пуговицы, и оставив остальные застёгнутыми, Мышлаевский потащил вверх рубашку Алексея. Турбин кое-как выпутался из рукавов и обнял Виктора. — А не услышат ли нас? — прошептал Мышлаевский, едва не задевая Алексея губами. — Не услышат. Лена, должно быть, уже легла, Николка и Ларион тоже. — А Василиса ваш? — Да шут с ним. По рёбрам Турбина скользнули ладони Мышлаевского. Алексей выгнулся. От холода, до сих пор стоявшего в комнате, его тело покрылось гусиной кожей. Но Турбину было всё равно. Лишь когда Виктор схватил за его ремень, Алексей подумал, что неплохо бы было запереть дверь. Благо, вокруг стоял непроглядный мрак. Турбин запрокинув подбородок, вживаясь в набитую свалившимся пухом подушку. Рука легла на плечо Виктора, который уже успел скинуть гимнастёрку. Но Алексей тотчас одернул запястье, закусив указательный палец. Тело обдало жаром. Лицо же запылало так, что стало даже душно. «И отчего я смущаясь?» — подумал Турбин, вновь протягивая, напротив, похолодевшую ладонь, но опуская её уже на голову Виктору. Алексей вздрогнул и подавил первый, готовый вот-вот сорваться стон. Под зажмуренными веками запрягали цветные пятна. — Вить, иди сюда. Они вновь поцеловались. Турбин обхватил Мышлаевского за спину. Дыхание Алексея сбилось. Спустя десять минут кровать, наконец, начала скрипеть. Позвякивал невидимый винтик. Турбин тихо стонал, уткнувшись в плечо Виктора. Тут уж их взаправду их могли услышать. «Пускай слышат, пускай конфуз будет, пускай…». Когда они оба кончили, Мышлаевский опустился рядом с Алексеем, но почти сразу поднялся. — Слушай, пойду я в той комнате лягу, — сказал он, натягивая поднятые с пола брюки, — а то мало ли что. Придет тебя утром Николка будить или этот… как его… Лариосик, а тут я с тобой! Потом объясняй, что это за оказия! — Правильно, Вить. Иди, — сняв со спинки кровати гимнастёрку, Турбин протянул её Мышлаевскому. Виктор застегнул три пуговицы, развернулся, но всё-таки, прежде чем выйти, обернулся и подмигнул Турбину. *** Когда он проснулся, было уже одиннадцать. Радостный солнечный свет озарял комнату. На полу поблескивал, ловя золотой луч, брошенный вчера ремень. Тут Алексей догадался, что должно быть, Виктор уже встал. А ещё, что их, верно, всё-таки слышали. — А что, Витька уже ушел? — одевшись и выйдя в гостиную, спросил он у Елены. — Как три часа назад уже, — отставив красивую нежно-голубую чашку, кивнула та, — а ты чего так поздно? — Да я с Мышлаевским полночи лясы точил, — Алексей перевел взгляд на сидящих за нардами Николку с Лариосиком. Он всё старался понять, слышали или нет? Вроде ничего не поменялось. Но вон, как Ларион при виде него покраснел. И Николка больно мрачный. И Леночка как-то странно глядит. — Завтракать будешь? — Елена улыбнулась нежно и устало одновременно, — или хотя бы чаю попей, если опять есть не хочешь. — Можно и чаю, — опустившись на стул, Алексей потрепал себе волосы. — А тебе тут Витя послание оставил, — перегнувшись через стол, Николка схватил ещё одну чашку. — Какое «послание»? — А вон, на саардамском плотнике. Турбин пригляделся. Чуть ниже просьбы Елены занести Лисовичам взятый на время утюг, было выведено размашистым почерком Мышлаевского: «Алексей! Прости, что не дождался. Загляну к вам сегодня вечером. В. Мышлаевский».