Предел

Сколько раз Ким срывался, бросал всё и мчался сюда сломя голову? Сколько раз он был здесь? Всё тот же дешёвый клуб, то же самое время, этот же день. Раз за разом, словно это одно из обычных дел в его расписании на неделю. Влетал в двери этого прогнившего места, протискивался через полные тела наркоманов и алкоголиков по одной единственной причине. Но когда эта самая причина смотрела своими бездонными глазами прямо на него, он злился ещё сильнее. Каждый раз это было похоже на какой-то болезненный приступ. Не решение, не мысль, а слепой, неукротимый импульс, сжигающий всё на своем пути — планы, гордость, холодную логику. Ким клялся себе, что с него хватит. Что он больше не будет пытаться, что ему будет плевать. А потом внезапно, в тишине кабинета или за рулем, в висках начинал стучать тот же навязчивый ритм, тревожный сигнал, а в ноздрях будто ощущался едкий микс пота, химозного парфюма и порока. Разум гас, оставалось только тело, движимое гадкой яростью и чем-то ещё, в чём он боялся себе признаться. Игнорируя все правила дорожного движения, Ким несётся по шоссе на своей белой Мазерати в уже ставшее до тошноты родным место. Машина надрывно ревёт под стать его настроению, разрывая ночную гладь улиц. Хочется убивать. Прямо сдирая кожу, раскрасить чьё-нибудь лицо, чтобы выплеснуть весь гнев, бунтующий в голове до боли. Вывеска, кричащая неоновым синим и кроваво-красным, маячит впереди, словно магнит для всего самого гнилого в городе. Двери клуба «Eclipse of the Underworld», тяжёлые и заляпанные невесть чем, действительно почти срываются с петель под его напором, когда Ким вваливается внутрь, больше похожий на одичавшее животное, чем на человека. Разум теряется в жгучем пламени ярости, от количества которой застилает глаза мутной пеленой. В ушах стоит противный, оглушающий гул громкой музыки, слившийся с пьяными визгами, хриплым смехом и животными стонами, от которых дрожат внутренности, намереваясь выйти наружу. Это, кажется, ощущать не просто громко, а физически тяжело. Запахи смешиваются в кучу, и тошнить начинает ещё сильнее: старое пиво, перегар, синтетический дым, дезодорант, плохо скрывающий кислый запах немытых тел, и под всем этим сладковато-металлический шлейф аммиака и крови. Кажется, с этим запахом, когда он попадает в лёгкие, начинает гнить и всё внутри. Хочется вытереть руки, выбежать на улицу и вдохнуть свежий воздух, а потом бежать и не оглядываться, содрать с себя этот налёт окружающего фальшивого кайфа. Кимхан, по правде, уже привык расталкивать толпы невменяемых людей, которые оставляют за дверями этого здания всю свою скромность, понятие правильного и нормы приличия, отдаваясь разврату и полной безнаказанности. Приходится каждый раз касаться этих тел, липких, потных, размазанных в полумраке стробоскопов. Они превращают реальность в серию болезненных, не связанных между собой вспышек, от чего тяжелеет голова. Люди, вернее их подобие, вихляют, цепляются, натыкаются на него стеклянными взглядами, словно готовыми растерзать за каждый неверный шаг. Здесь сбрасывают кожу. Юные наследницы крупных состояний трутся о ржавые цепи байкеров, школьники, едва оказавшиеся в старшей школе, нюхают что-то с грязных зеркал в обществе тех, кого днём обходят за километр. Однако эта привычка так и не делает его пребывание здесь легче. Кимхан, сжимая челюсти до хруста, прокладывает себе путь локтями. Каждое незнакомое прикосновение к нему вызывает волну дикой тошноты. После нахождения вблизи этого места хочется лишь сжечь свою одежду и помыться с хлоркой, содрав часть кожи, чтобы эта застоявшаяся вонь, которая впитывается не только в одежду, но и, кажется, в саму кожу, выветрилась. Хочется забыть всё то, что происходит здесь, это выглядит как самый страшный кошмар при высокой температуре. И всё это не идёт ни в какое сравнение ни с одним заданием от отца, когда Киму было поручено просто избавиться от пары мелких ублюдков. Он проделывал это кучу раз, но даже в самом начале не испытывал такого отвращения. Совсем не испытывал. Это пахло лучше. Здесь же разлагаются души и теряется человечность. И он, как проклятый, возвращается сюда снова и снова. Тут нет правил и нет законов, которые ограничивали бы этих отбросов от совершения всех мирских преступлений. Эти падшие люди снюхивают порошок со столов и тел друг друга на виду у всех, не испытывая ни доли стыда. Столы настолько липкие от пота, пятен и пролитых коктейлей, а пол скрипит под тяжестью обрывков одежды и пустых бутылок. В углах тлеют окурки, а воздух тяжёлый от химии и дыма, режущий глаза. И эти уроды обитают здесь, как гнойные паразиты в теле человека, отравляя своим пребыванием всё вокруг. Не только воздух, но и друг друга. И никто не смеет сказать «нет». Такого слова здесь тоже не существует. Оно исчезло вместе с порядком, смешалось с туманом от сигаретного дыма и разложилось в одном из зловонных углов этого злосчастного клуба. Ким проходил этот сценарий десятки раз — прийти, забрать, отвезти домой, пока дело не примет совсем скверный характер, но от этого злобы меньше не становится. Она копилась всё это время, каждые разы внезапного рвения сюда где-то под рёбрами, тяжёлым, раскалённым шлаком, и раздирала грудь изнутри в кровь тупыми когтями, царапала внутренности осколками битого стекла, когда он снова вдыхал этот спёртый, отравленный воздух, идя навстречу причине этих срывов. Тёмная, маслянистая субстанция ненависти в голове никогда не выгорала. Каждый новый визит в эти низины добавлял в неё всё новые слои отвращения к самому себе, неописуемой ненависти к этому месту, в котором он быть не должен, и бессильной ярости, требующей выхода. Но вот наконец, проходя очередную толпу дьявольских выродков, Ким наконец видит его. Не сразу. Сначала просто силуэт. Знакомый изгиб спины, даже в полутьме узнаваемый с одного взгляда, как свой собственный почерк в кошмаре. Потом тёмные пряди волос, сливающиеся с дымом курева. И наконец профиль. Острый, точно лезвие, подбородок, тень длинных ресниц на щеке, пухлые губы. Он сидит за столом, заваленным пустыми бутылками, облокотившись на спинку стула с той показной и изнемождённой грацией, которая сводила Кимхана с ума каждый чёртов раз. И потому была так ему ненавистна. И снова вокруг Порче самый шумный смрад — там теснятся человек десять незнакомых Киму лиц, которые громко смеются, перебивают друг друга и ловят каждое слово Че. Так называемые «друзья» Порче каждый раз меняются. Не то чтобы Кимхан запоминал каждого в лицо, но в своих словах он уверен абсолютно. На их столе стоят пустые бутылки из-под пива, лежат пустые пакетики и бычки от сигарет. Все людские слабости в одном месте. И столпились они вокруг Порче. Это живое, пульсирующее скопление порока, и Че находится в самом его центре. Оно грохочет пустыми шутками, шелестит сплетнями, скользит по нему липкими взглядами, и Порче это нравится. Нравится управлять этим сборищем отбросов, нравится одним движением головы заставлять их молчать. В этот миг вся накопленная, клокочущая внутри злоба не взрывается, а схлопывается. Сжимается в одну невероятно плотную, ледяную точку где-то в основании болящего горла. Кимхан застывает на месте, окружающий мир для него резко меркнет и перестаёт существовать. В этот раз что-то меняется и достигает точки невозврата. Крик басов, визги, весь этот адский карнавал — всё это превращается в фоновый белый шум, искажённый и приглушённый, будто Кимхан внезапно погружается под воду. Его зрачки сужаются, вцепившись в одну точку: в наглую руку незнакомца, ползущую под тонкую ткань майки Че. Сокрушительный удар наносит смех Порче. Режет слух острее всякого ножа, притворный, лишённый искренности. Он звенит яркой фальшью, всем, чем угодно, кроме естественности. Хочется закрыть уши, пока из них не начала литься кровь. Ублюдок что-то шепчет ему на ухо, отчего Че смеётся лишь громче. Тот наклоняется ниже, а Порче приветливо подставляет бледную кожу, давая молчаливое разрешение на слишком интимные прикосновения. В висках у Кима что-то лопает. Кровь таранит уши, заглушая всё. Руки сами сжимаются в кулаки, ногти впиваются в ладони до боли, пытаясь отрезвить, но ничего не выходит. Порче вовремя замечает любопытные глаза, устремлённые в их сторону, и его улыбка на миг замирает. Но затем возвращается вновь. Словно почувствовав жгучую тяжесть его ненависти сквозь толпу и дым, Че медленно, с преувеличенной небрежностью, поворачивает голову. Его бездонные глаза находят Кимхана, ослепляя на одно мгновение. На секунду в них что-то мелькает: не испуг, не удивление. Скорее… принятие. Усталое, предсказуемое. Признание правил игры, в которую он уже не верит. Но в тот же миг это выражение растворяется, словно его и не было. Его замещает та же театральная игривость — его главное и самое надёжное оружие. Теперь она льётся ещё более непринуждённым потоком, смывая даже намёк на прошедшую секунду правды. — Вау! Пи’Ким, ты тоже здесь? — голос Че взлетает, нарочито громкий, чтобы перекрыть музыку. Он тянет каждое слово слащавой, ядовитой интонацией, от которой зубы сводит, точно от привкуса пережжённого сахара. Порче отстраняется от парня, но не резко, а томно, как будто ему помешали в самый интересный момент. На самом деле Че уже забыл о нём, как только заметил Кима. — Хочешь присоединиться? Вся его поза, этот насмешливый взгляд, этот тон — всё кричит: «Смотри. Смотри, как я не ценю то, зачем ты примчался. Смотри, насколько мне плевать на тебя». Ким уже привык к этому. Не к безразличию, а к этой нарочитой демонстрации равнодушия. Она никогда не вызывала ничего, кроме волны презрения и чистой злости, которая и сейчас, ища выход, струится по жилам знакомым едким теплом. Окружающие за столом, уловив напряжение, оборачиваются. Их мутные и любопытствующие глаза скользят по фигуре Кимхана, точно подмечая детали. Они оценивают его быстро и поверхностно, как привыкли оценивать всё: дорогая, но теперь мятая футболка, чёрная кожанка, пахнущая ночным ветром и бензином, идеальная стрижка, растрёпанная от бешеной езды, и лицо, высеченное из ледяной маски осточертения. Ким здесь — инородное тело, кусок холодного, слишком правильного для них мира, который незванно ворвался в их хаос. Кимхан не шевелится. Он просто стоит, поглощая этот насмешливый взгляд, этот смех, весь этот отвратительный спектакль. Ярость внутри него не бушует. Она концентрируется, становится тяжёлой, холодной, готовой резать без остановки каждого из них. Любая деталь: пустая бутылка в руке Че, следы порошка на столе, которые бесцеремонно снюхивает кто-то из его друзей прямо перед ним, наглый взгляд того парня, вбиваются в сознание сотнями гвоздей. Каждая мысль возвращается к одному и тому же, накручиваясь на сознание тугой, колючей проволокой. Его молчание, кажется, длится вечность. Оно становится громче любого крика. Контроль лопается. Словно где-то внутри обрывается последняя натянутая до звона струна. Кимхан не помнит, как преодолевает эти последние метры. Его плечо бьёт кого-то в бок, локтем он отбрасывает в сторону стакан, и стекло звенит, разбиваясь об пол. Возникает волна возмущённых возгласов, но до него они долетают уже запоздалым эхом. Толпа перед Кимом разрывается под напором его тела, движимого слепой яростью. Он оказывается рядом в два шага, и его рука грубо впивается в тонкое запястье Че, резко дёргая его на себя, отчего бутылка из его руки падает на пол. Хватка железная, судорожная, он сам не чувствует её силы, но по внезапному отражению боли на лице Че понимает, что сжимает слишком сильно. От этого держать сильнее не перестаёт. — Эй! — рычит тот самый тип, который лапал Порче, поднимаясь. Его глаза, затуманенные от вещества, пытаются сфокусироваться на нарушителе их покоя. Кимхан лениво поворачивает голову в его сторону, и его ледяной взгляд скользит по лицу парня с показной скукой. — Не смей, — двух слов хватает, подкрепляемых взглядом, в котором плещутся остатки его терпения. В них отражается эта тихая, угрожающая уверенность в том, что следующее движение будет последним в его жизни. Ублюдок замирает, отступив. Его бравада испаряется, оставляя лишь животный страх, который, точно вирус, заражает каждого в этой компании. Больше перечить никто не пытается. Кимхан волочет Че за собой, грубо удерживая и игнорируя то, что он спотыкается о разбросанные по полу бутылки, о чьи-то растоптанные кроссовки и собственные ноги. Виноват сам. Порче вырывается, но его попытки настолько жалкие, похожие на движения пойманной птицы: судорожные взмахи, скользящие мимо удары. Кости запястья почти хрустят под пальцами Кима, но он этого не слышит. Слышит только собственное горячее дыхание, свистящее в ушах, и прерывистые ругательства Че. — Отпусти меня, подонок! Сука, ты мне кости сломаешь! — Че раздражённо дёргается, но Ким сильнее в два раза. Его ярость заполонила собой всё, против неё суетливые рывки ничего не значат. Он лишь сильнее сжимает пальцы, заставляя Порче вскрикнуть от внезапной, острой боли. Мягкости в действиях Кимхана сейчас нет места. — Если не хочешь, чтобы я разнёс всю эту помойку вместе с твоей рукой, заткнись и иди, — голос Кима густой от накопившейся злости. Порче его слова совсем не останавливают, но пыл убавляют. Спустя несколько мгновений Ким вталкивает Че в туалет, и дверь с грохотом захлопывается, отсекая адский гул клуба и погружая их в тишину. Здесь пахнет дезодорантом, перебивающим вонь мочи, и дешёвым мылом. Внутри пусто. Ему действительно повезло, что здесь никого нет. Че, пошатнувшись, отлетает к раковинам, обхватывая покрасневшее запястье. Его причёска сбивается набок, майка выбивается из джинс, но даже в этом виде он сейчас не выглядит жертвой. Он дышит часто, но его глаза горят не страхом, а ядовитым, неистовым вызовом, подталкивающим Кима к самому краю пропасти. Казалось, он не просто провоцирует — он этого хочет. Ждёт, когда Ким сорвётся окончательно, чтобы с наслаждением констатировать: «Ты сдался». — Нахуй ты опять сюда припёрся? — его голос срывается на противный визг. — Тебе вообще заняться нечем? Жизни личной нет? — Че не сдерживается. Стоит, как затравленный зверь, но всё равно пытается кусаться. Каждое слово, словно игла, вонзается с хирургической точностью прямиком в сердце. Эти слова ничего не значат, но распаляют сильнее и так обезумевшее сознание. Граница, та невидимая черта, за которой уже не просто гнев, а нечто необратимое, остаётся где-то далеко позади. Он пересёк её, когда толкал Порче в эту вонючую комнату. Кимхан приближается, и пространство между ними испаряется. Он чувствует исходящий от Порче жар, словно под его кожей тлеют угли, запах сигарет и его тошнотворно-сладких духов, ненавистный вкус которых стал для него непрошенным наваждением, каждый раз остававшимся в лёгких после встречи с ним. И в этом головокружительном безумии проглядывалась сквозь кромешную тьму странная, извращённая закономерность. Чем сильнее он ненавидел этот запах, эту улыбку, этот голос, тем невыносимее становилась потребность быть рядом, чтобы ненавидеть ещё острее и яростнее. Этот порочный круг, из которого не было выхода. — Успокойся, ёбаная ты истеричка! — шипит Ким, блокируя своим телом путь к выходу. — Отъебись ты уже от меня, — выплёвывает мерзкое, глядя прямо Кимхану в глаза. Его зрачки неестественно огромные, почти поглотившие радужную оболочку, оставляют лишь тонкое коричневое кольцо вокруг чёрной, бездонной пустоты. В них отражается искажённое лицо Кимхана, перекошенное, как у зверя, с бешеным блеском во взгляде. Было ли это правдой или лишь плодом безумия, пожиравшего Че изнутри? Звук пощёчины разрывает вязкую тишину туалета. До правильного чёткий, словно Ким выстрелил прямо в голову. Че резко дёргается в сторону, и на его бледной щеке медленно проявляется отчётливый красный след от пальцев. Он замирает, уставившись в сторону. На потрескавшейся плитке у раковины лежит окурок, и Че смотрит на него так пристально, словно это самая важная вещь в мире. Тишина сгущается, она похожа на болото — мёртвое, затягивающее в свою неизбежную глубину. — Ты принимал? Молчание. Только капля воды, падающая с недокрученного крана. — Порче. Ты. Принимал? Ответа всё ещё нет. Но в этой тишине теперь звучит всё: эхо собственных слов в этом спёртом воздухе, частое дыхание Че, которое он пытается заглушить, тихий скрежет зубов, стук загнанного сердца. Ярость, обугленная и тягучая, как смола, заливает Кимхана с головой, снося к чертям крышу. Он двигается вперёд, пока руки сами не находят цель: вцепляются не в майку, а в тонкие, хрупкие на вид ключицы, и с размаху пришпиливают Че к холодной кафельной стене за его спиной. Тело того слабо ударяется о плитку, вырвав короткий выдох от проступившей в спине боли. Он не пытается сопротивляться, его веки медленно поднимаются и опускаются, в зрачках пляшут отражения тусклых ламп. Но в голове Кимхана проносятся яркие, отвратительные картинки ужасного. Не просто сломанные кости, а синеватые пятна на бледной коже, пустой взгляд, уставленный в потолок, его собственные руки, запачканные в чём-то тёмном и липком. Киму хочется его задушить. Смотреть, как его чёрные глаза закатываются, теряя дерзкий блеск, кожа лица краснеет, а на шее появляются багровые пятна. Как рот открывается в беззвучном крике и бесполезных попытках вдохнуть спасательный воздух. Эти картинки такие ясные, такие реальные, что от них мутит. Ким не замечает, как его пальцы уже смыкаются вокруг чужого горла. Кожа под ними разгорячённая и влажная. Че вздрагивает, его руки вцепляются в запястья Кима, пытаясь оттолкнуть их. Но это бесполезно, они впиваются всё глубже, ногти оставляют полумесяцы на нежной коже. И Кимхан не может заставить себя перестать. — Отвечай! — рёв Кима оглушает даже его самого, отдается эхом в пустом помещении. Че слабо бьётся. Его голова беспомощно трясётся из стороны в сторону, молчаливо отрицая. Волосы прилипают ко лбу, из горла вырывается хриплый, булькающий звук. Но в его глазах, уже застилаемых влагой от нехватки воздуха, нет мольбы, даже намёка. Там всё та же пустота, переплетающаяся со жгучей ненавистью, но теперь окрашенная физической болью. — Значит, опустился ты не настолько сильно. Радуешь. Облегчения не наступает. От этой близости Кима тошнит. Тошнит от собственных рук, впившихся в чужое тело, от запаха безразличия, смешавшегося с духами, от нежеланного тепла мягкой кожи под пальцами. Он хотел уничтожить, но ощутил хрупкое, предательски живое жжение. И это отвращение обращено теперь на весь этот чёртов мир, который довёл его до этого. На того, кто решил, что Кимхан выдержит. Злоба не утихает, а лишь твердеет, превращаясь в нечто горькое и безысходное. Токсичное. Ким ослабляет хватку, но руки не уберёт, чувствуя под ладонями судорожную пульсацию сонной артерии. Он не отпускает. Ким замирает в этом жутком, интимном насилии, глядя, как Че, давясь, глотает воздух. И это кажется ему красивым. Красота его фатальной ошибки. — Тебе нормально? Нравится ошиваться в таких местах, дышать блядским дерьмом и позволять незнакомым ублюдкам лапать тебя? Это то, что тебе нравится? — выдавливает он сквозь стиснутые зубы. Фраза звучит грязно, пропитанная ядом презрения, которое он чувствует не только к Порче. К этому роковому стечению обстоятельств, к этой вонючей комнате, к этому притворному шуму за дверью, ко всей этой дешёвой театральности, в которую они оба оказались втянуты по собственной вине. К правилам игры, которые он никогда не принимал, но вынужден был играть по ним. Порче был просто самым ярким, самым надоедливым символом этого гниющего мира. И в этом есть особая горечь: ненавидеть не человека, а болезнь, которой Ким сам заражён. Че, всё ещё задыхаясь, исподлобья смотрит на него. Ненавидит глазами, презирает всей душой, пряча в этой ненависти мнимые призраки презираемой им обоими правдой. В его расширенных зрачках пляшут неоновые отблески, пробивающиеся сквозь замочную скважину, делая взгляд абсолютно безумным. В этом и был настоящий Порче. В безжалостно обнажённом раздражении, в бездумном излиянии желчи, в отторжении настоящего, которое было противно до изнеможения. Точно таким был и сам Ким. — Даже если да? — его голос хриплый, разорванный, но каждое слово бьёт точно в цель без промаха. — Какого хуя ты тогда за мной гоняешься, как псина верная, которая скулит и бежит за хозяином, даже если тот пнёт её ногой? А? Скажи мне, Кимхан! Скажи, зачем ты здесь?! Провокация, отточенная и смертельная, источающая одну лишь злобу, в которой медленно, но верно вязнут оба. Она впрыскивает в кровь чистый адреналин, выжигая последние островки разума. Ярость топит сознание, превратив всё в чернеющий, оглушающий шум, которому нет конца. — И в кого у тебя только такой грязный язык? — Кимхан наклоняется к Порче ближе, его горячее и прерывистое дыхание смешивается с воздухом, вырывающимся из пережатого горла Че. Лицо того красное. От переполняющей ярости, от стыда, от нехватки кислорода, Ким не знает. — Да вырви мне его! — Че выплёвывает это с такой ненавистью, что слюна брызгает на подбородок Кима. — Ты же умеешь только приказы выполнять да за мной, за своей позорной слабостью бегать. Ты думаешь, я не вижу, как тебя тошнит от всего этого? Проваливай! Тебя тут никто не держит. — Закрой свой блядский рот. — А что не так? — Че кашляет, но не останавливается. Его слова теперь льются нескончаемым потоком, отравляющие мозг. — Ты же не любишь меня, чтобы постоянно за мной носиться, правда? Это просто твоя «семейная обязанность», верно? Под нашими драгоценными братьями прогибаешься, чтоб тебя другую грязную работёнку делать не заставляли. — Он выдерживает паузу, давая словам впитаться, наслаждаясь выражением лица Кима, которое, он уверен, обезображено ненавистью. — И я твоё самое унизительное задание, Кимхан. Мы оба это знаем, — последнюю фразу он произносит почти шёпотом, интимно, сблизив лица так, что Кимхан чувствует на своей коже его тёплое дыхание. Что-то внутри Кима надрывается с диким воем, ломая стены рассудка и всего живого в нём. Оглушительно и необратимо. Руки на шее Че сжимаются в смертельный узел с такой силой, что у него самого начинают болеть суставы. Пальцы впиваются в плоть, чувствуя под собой напряжение связок, хрящей, дикое сопротивление жизни, бьющейся в этом хрупком теле. Он слышит каждый безрезультатный, хриплый вдох, каждый судорожный спазм в горле под его ладонями. Сила в его руках растет синхронно с бурлящей злостью, грозящей поглотить всё, включая самого носителя. Но тут в голове что-то трескается. На самом пике, в самой гуще этого чёрного урагана, в его голове что-то раскалывается надвое и падает бесполезной кучей к ногам, оголяя страшную правду. Он видит всё с другой стороны: грязный туалет, свою искажённую ненавистью гримасу и… глаза Че. В них больше нет вызова. Там животный, первобытный ужас, который до этого он прятал за слоями всех возможных чувств и эмоций. И что-то ещё. Что-то неуловимо знакомое и бесконечно одинокое, бьющееся в океане привычных ему чувств, как что-то случайно заблудшее в его душе. Предательское, тягучее осознание медленно наполняет разум, просачивается в самое сердце, разрушая его на части, и отдаётся дрожью в сжимающих чужую шею пальцах. Голос, который звучит затем, не его. Он тихий, сломанный и бесконечно усталый. Звучит из какой-то другой, глубинной части его существа, до этого укромно спрятанной за ширмой сотен безликих масок. Сейчас все они падают к его ногам ненужным хламом. — Если бы я не любил тебя, — шепчет Кимхан, наклоняясь к лицу Че, и тяжёлые, непоправимые слова повисают в воздухе, точно он признаётся в убийстве, — был бы я сейчас здесь, Порче? Сжимал бы я твою глотку в этом вонючем сортире, чувствуя, как бьётся твоё сердце? Он не может ему ответить. Лишь слабо дёргается, испепеляя взглядом, в котором больше не горит того огня удушающей злобы. — Вытаскивал бы я тебя из этого наркопритона раз за разом, откладывая все свои дела, забывая про ёбаную гордость? Плевал я на обязанность и бросил бы это всё ещё в самом начале? Ответь мне, Порче, — Кимхан говорит, почти не осознавая смысла своих слов, вытаскивая наружу ту правду, которую сам до конца не понимал. Его пальцы всё ещё ощущают бешеную, паническую пульсацию на шее Че, которая бьётся в такт его обливающемуся кровью сердцу. Шум в собственных ушах заглушает всё, кроме этого дикого, тщетного ритма жизни. Запах клубной гнили смешивается с едким, медным привкусом чужого страха, он чувствует его на языке. — Отвечай! — яростная мольба. В ответ лишь слабый, едва уловимый вздрагивающий вздох и почти незаметное движение головы. Только тогда, будто ошпаренный, Кимхан разжимает пальцы. Отдаляется. Его руки опускаются, тяжелые и чужие. Смотрит на красные пятна от своих пальцев на чужой шее и жалости не чувствует. Ни к нему, ни к себе.

▪︎▪︎▪︎

Это не любовь. Само слово оскверняет весь смысл этих больных отношений. Любовь — это то, что было в старых, затёртых до дыр романах его матери: вздохи у окна, нежные слова, спасение с балкона. Чистое. Светлое. Глупое. Это — наваждение. Гнилой зуб, который невозможно не трогать языком, даже зная, что боль будет острой, но сладкой. Любовь не пахнет хлоркой, рвотой и туманным дымом и дешёвым алкоголем. Любовь не оставляет синяков на тонкой коже запястий и багровых отпечатков пальцев на шее. Любовь не рождается в грязных туалетах наркопритонов, под аккомпанемент пьяных криков и рёва басов, бьющихся в висках. Это что-то другое. Симбиоз ран. Гнойная, живая связь, в которой невозможно отличить, где заканчивается боль одного и начинается боль другого. Когда всё пошло не так? Вопрос бессмысленный. Всё пошло не так с самого начала. С первой секунды, когда он увидел Че не того, кого представляла ему его семья как обузу, проблему, которую нужно извечно держать на контроле, чтобы она не переросла в катастрофу. Он был красив, конечно. Опасно, вызывающе красив — не для глянца, а для тёмных переулков и задних комнат. Смотрел на всех свысока, даже когда был внизу. И в этом была какая-то дикая, животная честность, которой так не хватало в их мире лживых улыбок и притворных поклонов. Но потом он увидел его той проклятой ночью: Че стоял в углу сада, с сигаретой в тонких пальцах, смотрел в небо с таким вселенским безразличием, что оно обожгло сильнее ненависти. Он смотрел на мир как на чужую, скучную драму, в которой ему отведена жалкая, бесполезная роль. А Кимхан… Кимхан уже тогда знал свой текст наизусть. Роль идеального убийцы, безупречного наследника, безэмоционального робота. Ему казалось, что он выбрал меньшее из зол — присматривать за мальцом в обмен на свободу. Тогда он еще не догадывался, что этот выбор приведёт его к ещё большей потере себя. Ким должен был его контролировать. Наблюдать, обеспечивать видимость лояльности. Это было его задание, обеспечивающее освобождение от прямых обязанностей, которые настолько осточертели Кимхану. Казалось, всё просто. Но тут же он и совершил первую ошибку — он воспринял это как одно из глупых заданий его сумасшедшей семейки, не требующего приложения настоящих усилий. Он переоценил себя или недооценил Порче — может быть, всё сразу. Приручить дикого, ядовитого зверька, показав ему границы дозволенного, чтобы наконец избавиться от надоедливых приказов семьи, не получалось. Ким не понимал, что Че не дикий. Он — заражённый. И инфекция его чёртового одиночества, его бессмертного презрения ко всему миру и к самому себе оказалась заразной и неизлечимой болезнью. Он стал его личным хаосом. В упорядоченной вселенной Кимхана, построенной на силе, контроле и расчёте, Че был чёрной дырой, которая притягивала и уничтожала едва видимый свет. Потом были первые побеги. Первые найденные в подворотнях клубы, которые стали для Порче вторым домом. Первые звонки: «Ваш мальчик опять у нас, приезжайте забирать, пока цел». Кимхан приезжал. Снова и снова. Сначала с беспристрастным лицом, с деньгами в конверте, чтобы замять дело и ему не предали огласке. Потом со сжатыми кулаками, разбрасывая охранников и зевак с той непомерной жестокостью, которая вызывалась в нём раздражением от происходящего, повторяющегося каждый чёртов раз, словно по клоунскому сценарию. Че наблюдал за этим с тем же самым адским безразличием, и от этого хотелось бить ещё сильнее, чтобы содрать костяшки в кровь. Они не говорили о чём-то стоящем и важном, не спрашивали друг у друга, как дела и как прошёл их день. Но каждая их встреча была словесной перепалкой. Че мастерски находил самые больные места: «раб системы», «ручной пёс», «думаешь, они тебя за человека считают? Ты для них просто инструмент. Удобный». Киму всегда было плевать на такие слова, но то, с какой непреклонной, издевательской уверенностью говорил их Порче, сводило с ума. Кимхан отвечал грубой силой, властью, которую имел над ним, считая, что это поможет. Запирал в комнате, конфисковывал вещи, пытался сломать, думая, что на обломках можно построить что-то нормальное. Но ломался не Че. Ломался Кимхан. Он начал ловить себя на том, что ждёт этих инцидентов. Боялся и жаждал этого. Что адреналин от внезапных выездов, от неисчерпаемой ярости, от необходимости вломиться в очередной притон и вытащить оттуда эту бледную, язвительную тень. Это ощущение стало самым живым чувством в его отлаженной, пресной, предсказуемой жизни. Ненависть к Че оказалась самой искренней и жгучей эмоцией, на которую он был способен. И где-то в самом её пекле, в самом центре сжирающего всё на своём пути пламени, таилось другое чувство. Опаляющее, запретное, невыносимое. То, о котором он не смел даже думать. Кимхан начал понимать это в моменты тишины. Когда Порче, выдохшийся после скандала, сидел, прижавшись лбом к стеклу окна, и выглядел не опасным, не буйным, а бесконечно уставшим и потерянным. В эти секунды Кимхану хотелось не кричать на него, а… что? Прикоснуться? Удержать? Обнять? Сказать что-то, что не было бы приказом или оскорблением? Но слова застревали в горле костью. Всё, что он умел, — это сила и гнев. Так его приучали жить с самого детства. Такой была его истинная природа, не подлежащая к изменениям. Их «любовь» родилась не в нежности, а в попытке задавить эту ненависть физически. Первый раз он прижал его к стене, чтобы просто остановить вагон ядовитых слов, летящих со скоростью света. Но, ощутив под ладонями хрупкость его костей, поймав его запах — дыма, чего-то горького и отчаянно молодого, — он впервые не отпустил. А Че не вырвался. Он замер, и в его глазах, вместо злости, вспыхнул вызов и какое-то мрачное любопытство. Это был новый способ причинять друг другу боль и чувствовать хотя бы её, эту боль, как доказательство собственного существования, которое в эти моменты было не таким бесцветным и безвкусным. «Два утопающих, которые, вместо того чтобы спасти друг друга, впились в глотки, пытаясь отнять последний глоток воздуха. И мы оба знаем, что пойдём ко дну вместе.» Он ненавидел Порче. Он желал ему исчезновения. И он знал, что если Че действительно исчезнет, его собственный мир погрузится в немую, блёклую пустоту, куда более страшную, чем любой грязный клуб или окровавленные костяшки пальцев. Это и было самое чудовищное. Потому что «нормально» для них пустой звук. Потому что в мире, где они выросли, нежность — это слабость, а страсть — уязвимость. Остаётся только эта гремучая смесь из ненависти, отвращения и чего-то такого глубоко спрятанного, что даже думать о нём — кинжал у собственного горла.

▪︎▪︎▪︎

— На колени, — голос лишён всякой эмоции, кроме ледяной, неоспоримой власти. В глазах ни капли светового, там всё заполонила дремучая тьма. Порче, всё ещё давясь воздухом, одной рукой опираясь о стену, медленно поворачивает к нему голову. Его взгляд затуманен, мир в глазах плывёт и двоится. Мозг, отравленный адреналином и нехваткой кислорода, отказывался расшифровывать смысл чужих слов. — Что? — вырывается глупый вопрос. Простой звук, за которым не стоит мысли. — Встань на колени. Кимхан делает шаг вперёд, сокращая и без того ничтожную между ними дистанцию. Тело к телу. Его тень накрывает Че целиком. Осознание, наконец, пробивается сквозь туман, и оно погружает в дичайший ужас. В широких глазах Че мелькает ошеломлённое отвращение, смешанное с холодным пониманием. Это он довёл Кимхана до грани. — Прямо здесь? Мы же… — начинает он, и голос его срывается, становится тоньше. Он оглядывается на грязный кафель, лужицы у писсуаров, исписанные похабщиной стены. Это место падения. В самом буквальном смысле. — Живо. Это слово отрезает все попытки отказа. Оно висит в воздухе, не терпящее пререканий. Душит. Порче замирает на секунду, его взгляд, полный немого вопроса и кипящей ненависти, встречается со взглядом Кима, утопая в безжалостном безразличии его глаз. И в этой тишине, разорванной только прерывистым дыханием, Порче наверняка понимает, что медлить нельзя. Оттягивая неизбежное, будто каждое движение причиняет физическую боль, Че опускается вниз. Сперва одно колено касается липкого от разлитого пива и грязи пола, затем второе. Брендовые узкие джинсы моментально впитывают влагу и слипаются с кожей, она покрывается мурашками от отвращения. Он не смотрит вниз. Его взгляд снизу вверх прикован к Киму. И вот он здесь. На коленях. В той самой позе, которую Кимхан когда-то, в самые тёмные свои ночи проявления слабости, мог только ненавистно воображать. Реальность оказывается слаще любой фантазии. Потому что в ней только тяжесть, холод пола и пара глаз, сверлящих его насквозь, не позволяющих почувствовать даже жалкое удовлетворение от победы. В нём не было и тени покорности, только яростное, безмолвное сопротивление и шок от собственного унижения, невозможность сказать «нет». В гробовой тишине туалета, отрезанной от клубного ада, каждый звук оглушителен: судорожные всхлипы Че, пытающегося взять дыхание под контроль, влажное шуршание ткани и резкий, отчётливый звон расстёгивающейся молнии на ширинке Кима. Звук неприличный и грубый, высекающий искры в напряжённом воздухе. Теперь он переходит черту, за которой нет пути назад к нормальности, к оправданиям, к самому себе. Киму хватает пары точных, привычных движений, его взгляд пригвождён к бледному лицу у его ног. Кимхан ищет в нём хоть что-то, что могло бы его остановить. Он хотел бы видеть, как в этих глазах гаснет последняя искра насмешки, как их наконец заполняет чистый, неразбавленный ужас. Но не находит в них ничего. — Бери в рот. Порче замирает. Смотрит на Кима снизу вверх большими, почти чёрными в бледном свете лампочки глазами и, наверное, не может поверить в реальность происходящего. В учащённом стуке в висках, в том, как напряжено и ждёт всё его тело, проскальзывает сигнал о том, что это их настоящее. Это не игра, не очередная провокация в их извращённой борьбе. Это нечто иное, чудовищное и реальное. Порче не двигается, парализованный отвращением и леденящим осознанием того, что всё зашло слишком далеко. Но оглядываться назад сейчас нет смысла. Кимхан тоже не верит. Где-то на периферии сознания, за плотной завесой ярости, пустоты и чудовищного возбуждения пульсирует мысль, что это сон. Но его тело, напряжённое и требовательное, говорит обратное. Власть, абсолютная и порочная, опьяняет сильнее любого вещества. Предвкушение того, как он будет наблюдать за тем, как Че падает, как теряет самообладание и принадлежность себе, прокручивается спиралью на подкорке и побуждает к большему. В этот момент дверь туалета с грохотом распахивается, прерывая фантазии. Взгляд Че, полный паники и стыда, мечется к двери, затем обратно к Киму — что теперь? Это опускание на дно натурально ломает его, но они оба соврали бы, если бы сказали, что не испытывают от этого извращённое, греховное удовольствие. И гореть им от этого в аду. На пороге, пошатываясь, стоит молодой парень, невидящим взглядом осматривающий помещение, явно в попытке найти свободный писсуар. Он замечает их, и на его пьяном, противном лице медленно складывается ухмылка. — О, а что это у нас… — начинает он гнусаво. Незнакомец не успевает закончить. Кимхан даже не оборачивается, но атмосфера в комнате становится мрачнее, давящее. Недовольство от того, что им помешали, вынуждает действовать с особой жестокостью. Отточенным движением его правая рука, только что державшая ширинку, мечется под полы пиджака и появляется уже с компактным, матово-чёрным глоком. Он не целится. Просто поворачивает ствол в сторону двери, палец лежит на скобе спускового крючка. Его лицо, наконец-то оторвавшись от Порче, абсолютно спокойное, почти скучающее, чуть наклоняется в сторону парня: — Вышел отсюда нахуй, пока я не всадил несколько пуль в твою тупую любопытную башку, — совсем не бесполезная угроза. — У тебя есть три секунды. Всё происходит слишком быстро. Ухмылка с лица парня сползает, сменившись неподдельным страхом. Он замирает, подняв руки в инстинктивном жесте смирения, даже не успев их толком поднять. — Раз… — отсчитывает Ким, и его палец на скобе слегка подаётся вперёд. Этого хватило. Незнакомец, бормоча что-то невнятное, отходит назад, спотыкаясь о порог, буквально вываливается обратно в коридор. Дверь с грохотом закрывается, оглашая продолжение. Тишина возвращается. Но теперь она другая, густая, электрическая, наполненная не только их ядом, но и холодящим металлическим привкусом настоящего краха. Ким медленно, не спеша, убирает глок обратно в кобуру. Его взгляд снова падает на Че, всё ещё стоящего на коленях. И, о боже, как же ему нравится этот вид. Весь мир, вся его гнилая ярость, весь бесконечный цикл боли сужается до площади этого вида. Порче на коленях в его ногах. Не в позе мольбы, а в позе сломленной воли. Его брендовые джинсы в грязи, пальцы всё ещё впиваются в свои колени так, что костяшки белеют. Губы, обычно изогнутые в язвительной усмешке, сейчас слегка приоткрыты от шока и отвращения. А в глазах… В этих чёрных, бездонных глазах, которые всегда смотрели на него свысока или сквозь него, сейчас бушует настоящая, живая буря. Там и страх, и ненависть, и паника, и леденящее осознание собственной беспомощности. Эта полнота унижения лишает всякой возможности мыслить здраво. И Кимхан пьёт её, как самый дорогой и самый токсичный яд. В этом есть какой-то неправильный сдвиг. Вся его власть, всё его превосходство, вся его безумная, не имеющая выхода одержимость — всё материализуется в этой позе подчинённости. Он не хочет его нежности. Он никогда не выносил его смеха. Но этот немой, яростный ужас и покорность… Это он мог принять. Это было честно. Единственное, что в их отношениях не было ложью. И этот вид настолько пьянящий, настолько необходим, что на мгновение даже заглушает животное желание в его жилах. Это важнее. Трофей, вырванный в грязной войне, который стоил всех его безумных рывков через город, всех его потраченных впустую эмоций. Кимхан снова делает то самое движение рукой к ширинке, его требовательные глаза снова встречаются со взглядом заплаканных глаз Че. — И чего ты ждёшь? Стыдно стало, Порче? — он слегка качает бёдрами, грубо тычась в его сжатые губы. — Это то, до чего ты себя довёл. Разве не нравится? — Уёбок, — произносит так тихо, но чтобы Ким точно услышал, что вызывает лишь гадкую усмешку на его губах. Сначала только сопротивление. Напряжённая шея, сжатые челюсти. Но Кимхан ждёт. Замечает малейший признак слабости. Он видит, как взгляд Порче скользит вниз, на его возбуждение, и задерживается там на долю секунды дольше, чем нужно для ненависти и отвращения. Как дыхание того становится не просто прерывистым от гнева, а неровным, сбитым с ритма. Как его пальцы, впившиеся в собственные колени, на мгновение разжимаются. Небольшая, но критическая трещина в выстроенной им стене презрения. И Кимхан чувствует, как меняется воздух между ними. Он становится гуще, тяжелее, заряженным не только насилием, но и чем-то другим. Чем-то более уязвимым и потому более неопровержимым. Пальцы в его волосах сжимаются сильнее, и пухлые, обычно язвительно изогнутые губы Порче наконец размыкаются, обхватив его член. Тёплые, влажные, неуверенные. С какой-то странной, неохотной податливостью, в которой сейчас больше правды, чем во всех его прежних криках, во всех их скандалах. Жест капитуляции, такой же грязный и неловкий, как и всё вокруг. Кимхан не церемонится. Рука в волосах тянется вперёд, насаживая его на себя до самого упора. Глубже. Жестче. Как он любит. Чувствует, как тот задыхается, как спазмы его глотки сжимаются вокруг, и блаженно выдыхает в затхлый воздух. Всё тело под ним не выгибается дугой от отвращения, а слабеет, становясь тяжелее, отдаваясь. Томное тепло разливается по всему его телу, вытесняя остатки скованности и сопротивления своим желаниям. Ким толкается глубже, пока его лобок не упирается в подбородок Порче, пока нос того не вжимается в его живот, пока их дыхание, его собственное, тяжёлое и ровное, и прерывистые, захлёбывающиеся всхлипы снизу, не сливается в один влажный, похабный ритм. Вот оно. Не ярость. Не злость. Подчинение. Чистое, всепоглощающее, сносящее собственный контроль к чертям. Оно течёт по его венам не кровью, а расплавленным металлом, выжигая всё, кроме этого момента, кроме ощущения чужой разбитой гордости под ногами. Ким ломает, он берёт, он и пленяет. И неописуемое удовольствие от этого сильнее всего сжигает изнутри. — Отсасывал здесь кому-нибудь так же, как мне сейчас? — его голос звучит почти задумчиво, пока он ритмично двигает бёдрами, намеренно глубоко и грубо, пока перед глазами пляшут искры наслаждения от узости чужой глотки. — В этом грязном туалете? На этом полу? Может, тому ублюдку со змеёй на шее? Или кому ещё из этой швали? Порче мычит что-то несвязное, отрицание или проклятие, губы его всё еще плотно обхватывают Кимхана. Слова распадаются на бессмысленные звуки, заглатываемые вместе с его плотью. Кимхан с едкой усмешкой наконец ослабляет хватку и оттягивает его голову назад, освобождая свой член, теперь блестящий от слюны. Хочет видеть его лицо. Хочет слышать чётко. Че откидывается, задушенно кашляет, слюни блестят на его опухших губах и подбородке, растёкшаяся помада придаёт ему вид разбитой фарфоровой куклы. Этот вид гипнотизирует, приковывает взгляд, и Киму кажется, что он готов был проходить через всё дерьмо, чтобы увидеть это хотя бы раз. — Что? Повтори. — Я, по-твоему, шлюха какая-то? — выдыхает он, и в его голосе смесь никуда не ушедшей ярости и слёз унижения. Ким смотрит на него, на это сгущение вызова и полной беспомощности, и улыбка медленно расползается по его лицу. Его нутро отчего-то ликует дьявольским смехом, наслаждаясь увиденным. А потом Кимхан смеётся вслух. Коротко, беззвучно. Это самый откровенный звук, который он издал за весь вечер. — А кто же ты, Порче? — спрашивает он почти ласково, проводя головкой члена по его разгорячённой щеке. — Кто ты, если не маленькая бессовестная шлюха, стоящая на коленях в дерьме и заглатывающая мой член в самом вонючем углу этого проклятого города? — Ким проводит большим пальцем по мокрому рту Порче, грубо растягивая губу. Порче зажмуривается, жёсткие слова бьют прямо под дых. — Какая же ты мразь, Кимхан. — Мы с тобой очень похожи, да? — шепчет Ким, притягивая его голову обратно. Попытка сопротивления, слабый толчок в грудь, встречается железной хваткой его руки на затылке. Движения становятся резче, порывистее. Ким уже не контролирует себя, его ведёт жадная необходимость. Всё напряжение, вся игра, вся ненависть последних недель находят выход в этом яростном, влажном ритме. Но на этот раз Порче позволяет. Ким двигает его, задаёт темп безжалостный и пьянящий. Он видит, как темнеют глаза Порче, как в них гаснет последний проблеск воли, остаётся только животная покорность и та странная, лихорадочная податливость, что рождается на краю обрыва. Его сопротивление всего лишь бутафорский протест тела, которое уже сдалось и теперь лишь искало оправдания своей слабости. Мысли в голове взрываются и распадаются на миллионы частиц, оглушая, когда Ким кончает резко, с тихим рыком, держа Порче на месте. Горячо, обильно, прямо на его лицо, на сомкнутые веки, на приоткрытые, дрожащие губы. Белые капли падают на ресницы, стекают по щеке, смешиваясь с каплями пота и солёных слёз, создавая адскую смесь из грешных пороков. Лицо его перепачкано, опустошено, прекрасно. Ким поправляет одежду, глядя на него сверху, смотрит на картину, которую сам же и создал. На свою собственную похабную живопись. Его сердце все еще колотится где-то в горле. Он задерживается так на мгновение, наблюдая, как Порче моргает, зажмуривается, как его грудь судорожно вздымается, а на лице проскальзывает тень желания. Она почти невидима, но Киму удаётся разглядеть её за волной отвращения. Че тут же тянется рукой, чтобы стереть с лица эту грязь, но Кимхан ловит его запястье в железную хватку. — Не трогай. Кимхан замирает на несколько секунд. Ему нравится смотреть на воплощение этого распутного лика их общей скверны. Нравится, ведь это конец их лжи. Она и является их истинным лицом, их смыслом этой дикой и никчёмной жизни, в которой они стали не спасением друг друга, а проводниками в самую глубь ада, откуда они уже никогда не смогут выбраться. Уродливым искажением самой идеи близости, симптомом общей неизлечимой болезни. Единственная правда, не прикрытая ни граммом наигранности, на которую они были способны. Это самая оголённая честность, извращённая в своём обличии. Та самая грязная, постыдная сторона, которую удобно было прятать, сейчас достигает пика своего проявления, выдаёт себя с головой без капли смущения и страха. Они стали теми, кем должны были стать: наказанием друг друга. Созерцание этого самого дна их падения, где больше нет иллюзий и притворства, ставит окончательную точку в осознании их участи. И в этом есть свой извращённый покой. Больше не нужно притворяться, что может быть что-то иное. Ким молча поднимает его, одним движением разворачивая лицом к холодной, исписанной чернилами плитке и прижимая всем весом своего тела. Щека Порче прижимается к кафелю, и на нём появляется призрачный отпечаток его жаркого дыхания. Джинсы, уже грязные и мокрые, соскальзывают вниз одним резким движением Кима, затылок Порче горит от тяжёлых выдохов. Адреналин жжёт горло слаще любого виски. — Отпусти, ублюдок! — голос Порче дрожит, срывается на хрип, но в нём уже нет силы прежних выпадов. Это последняя, жалкая попытка сохранить хоть какую-то иллюзию контроля происходящего. И она превращается в пепел, разлетаясь по комнате. Его игра все еще продолжается, но Кимхан давно перестал обращать на неё внимание. Он видит только напряжённые бёдра, обнажённую краснеющую кожу, уязвимость, выставленную напоказ, чужое возбуждение, которое Порче тщетно пытается скрыть. Трусы висят на щиколотках жалкой тряпицей. Порче слабо дёргается в лживых попытках показать, как ему всё это не нравится, но Ким давно прошерстил всю его суть от и до. Он знает его лучше самого Порче. Кимхан сплёвывает на пальцы, слюна блестит на свету. Не глядя и без предупреждения, Ким вводит их внутрь. Порче резко вздрагивает, шипит сквозь стиснутые зубы, но не вырывается. Тело его напряжено, как тетива, но он замирает, вжавшись в стену, будто признавая неизбежность. Как ожидаемое продолжение того ада, который они вместе создали. — Терпи, — бросает Ким сквозь зубы, растягивая его грубо, но с какой-то странной, почти методичной тщательностью, чтобы ненароком не порвать. В кончиках пальцев уже гудит возбуждение, едва слуху стоит уловить рваные выдохи Порче. Вот-вот, и Ким сорвётся. — Заткнись, нахуй, — выдыхает Порче, утыкаясь лбом в плитку, но в его голосе нет никакой силы. Это измождённый шёпот поражения. Его тело реагирует в противовес словам: расслабляется под руками Кима, позвоночник прогибается, открываясь. На губах Кима снова привычная ухмылка. С усилием функционирующий мозг воспринимает всё как сладкий сон. Порче под ним извивается в скрытом нетерпении, и Ким больше не отдаёт себе отчёта. Он пристраивается, прижавшись всей тяжестью, и входит. Медленно, неумолимо засаживает до упора. Порче вскрикивает коротко, впиваясь пальцами в швы между плитками, сильнее сжимая Кимхана внутри. Ведёт от тесноты его дырки, и Ким замирает, давая этой боли перейти в жгучую, невыносимую полноту, давая телу под ним привыкнуть, принять его. Он чувствует каждый судорожный вздох, каждое содрогание спины, отчего собственное сердце в груди начинает ходить ходуном, просясь выйти наружу. — Я убью тебя, — шипит Порче в стену, и его приглушённый голос дрожит не только от боли. Ким наклоняется ниже, губы почти касаются раковины уха Порче: — Ты опоздал, маленький… О, глупый, наивный Порче, — шепчет Ким в ответ, словно объясняет это ребёнку. Это правда, висящая в воздухе между ними, горящая, как их дыхание. — Я уже убил тебя, разве ты не заметил? Тебя уже не существует, Порче. Твоих мыслей, твоего «я» больше здесь нет. И Ким начинает двигаться. Сначала методично вдалбливая его в стену с каждым толчком, который отзывается глухим стуком тела о кафль и сдавленным выдохом. — Смотри, — его голос низкий и хриплый от напряжения, но не теряющий ледяной чёткости. — Смотри в зеркало. Видишь? Это всё, что от тебя осталось. Вся твоя правда. Он хватает Порче за подбородок, грубо развернув лицо к грязному зеркалу, и продолжает движение, теперь ещё резче, ещё глубже, вышибая последние остатки воздуха. Ким наслаждается видом, как лицо Порче в отражении меняется: щёки пылают алым румянцем, слюна тянется от уголка рта к подбородку, а глаза закатываются при каждом глубоком проникновении, показывая белки. — Тебе нравится, — это не вопрос, а хлесткий приговор, сравнимый с пощёчиной, от которой щека Че всё ещё горит огнём. — Твоё тело трясётся не от отвращения. Оно знает, кому принадлежит. Ким наклоняется ближе, чувствуя, как вздрагивает спина под ним, и его губы почти касаются покрасневшего уха, чтобы ядовито сказать: — Я выбью из тебя всё, Порче. Всю твою грязь, все твои попытки казаться стоящим чего-то. Оставлю только то, как ты принимаешь меня. Оставлю унижение, — его рука скользит вперёд, обхватывая горло, не сдавливая, а просто фиксируя. Каждый стон, подавленный в стене, каждый непроизвольный толчок навстречу, закушенная до крови губа и ищущие опору руки для него слаще любой мести, слаще физического насилия. Не наслаждение, а признание того, что в самой глубине этого презрения, в самой сердцевине общей ненависти нашлась эта тёмная, горящая точка сближения, где они наконец стали равны в своём грехопадении. И тогда, между стоном и прерывистым выдохом, губы Порче медленно раскрываются. Звук тише шепота, но для Кима он звучит громче всего на свете: — Ещё… Одно слово, разрушающее окончательно и бесповоротно. И у Кима срывает башню. Всё его холодное спокойствие, вся расчетливая жестокость взрываются белым, неконтролируемым пламенем. Потребность уничтожить, смешать с грязью, стереть этот стон, эту просьбу, это последнее проявление воли, которое кажется хуже любого сопротивления. Он вколачивает Порче в стену, будто хочет пробить её насквозь вместе с телом, которое к ней пригвоздил. Шлепки кожи о кожу режут слух, но это приносит удовольствие. Мускулы на спине и плечах Кимхана напрягаются, жилы на шее вздуваются. Запах пота, кожи, секса и агрессии становится густым и удушающим, оседающим в лёгких чёрной сажей. — Хочешь сильнее, Порче? — голос звучит из глубины, пока он вгоняет Че в стену с такой силой, что плитка жалобно звенит. — Хочешь, чтобы я сломал тебя окончательно, не оставил живого места, Порче? Это то, чего ты на самом деле хотел? Ким не ждёт ответа. Ему нужен только этот звук: хрип, стон, хруст, что угодно. Доказательство того, что он может причинить боль, которая затмит всё, не оставит способности мыслить и действовать, чувствовать себя живым. — Ким… Он не останавливается. Эта блёклая мольба рождает в душе нечто большее, чем просто неукротимую жажду. Его рука цепляется за мягкие, спутанные волосы Порче, пригибая его голову ещё ниже и заставляя смотреть на их отражение. Две изуродованные гримасы в грязном зеркале, сплетённые в один комок боли и животного соития. — Я кончу в тебя, — рычит Кимхан, и слова обжигают глотку, как раскаленное железо. Он проводит крупным мазком языка по чужой щеке и шее, закрепляя свои слова глубоким укусом. — И отправлю в таком виде к твоему брату. Таким, какой ты есть на самом деле. Использованным, оскверненным по собственной прихоти. Как думаешь, он поймёт? Внутри у Кима всё взрывается. Горит злость, горит омерзительное, всепоглощающее возбуждение от этой неоспоримой власти над Порче. Он чувствует дрожь, прокатившуюся по чужой спине, каждый спазм, каждый предательский отклик на его нетерпимость. Ощущает, как Че, не совладая с собой, откликается: — Ублюдок… — в голосе Порче прорывается истинный ужас, последний оплот какой-то иной реальности. Но его тело предательски отвечает на каждый толчок, сжимается в узел и подчиняется. Ким видит это, чувствует кожей, и это доводит его до исступления. Потому что даже в этом последнем ругательстве есть правда, которую он теперь вбивает в него грубой силой. Темнеет перед глазами, когда Порче начинает подмахивать бёдрами вопреки словам. Когда уже, совсем не сдерживая себя, сладко стонет, не думая о том, что на его крики кто-то придёт. И они заканчивают вместе в хаотичном, стихийном взрыве, где граница между насилием и страстью, между ненавистью и отчаянной близостью исчезает без следа. Кимхан, сдавленно ругаясь, впивается зубами в шею Порче, оставляя новую метку, пока волны удовольствия смывают разум в океан бессилия. Порче натурально кричит не голосом, а всем своим существом, беззвучным воплем, который разрывает его изнутри. Тихо, безнадежно его тело обмякает. Опустошенное и на какое-то мгновение ужасающе спокойное. Ни борьбы, ни ненависти, ни даже стыда. Только тяжесть, липкая теплота между ног и тишина, наступившая после бури. Кимхан тяжело дышит, лбом прижавшись к холодной плитке рядом с головой Порче, ощущая на губах его дыхание. Ярость уходит, выплеснувшись вместе с семенем, оставляя штиль инородного спокойствия. Чудовищная усталость и пустота. Ким медленно выпрямляется, ощущая, как его собственное тело дрожит мелкой дрожью истощения. Его взгляд падает на Порче. На синяки на запястьях, на следы от зубов на шее, на растрёпанные волосы и полузакрытые, ничего не видящие глаза. Они разделили друг с другом предел их согрешения. И теперь, каким бы отвратительным оно ни было, оба здесь. Эта грязь, эта боль, это падение навсегда стало их общим достоянием. Их новой, уродливой правдой. Ким отстраняется, и звук расставания тел кажется неприлично громким в этой новой, хрупкой тишине. Он поправляет одежду механическим, безжизненным движением. Смотрит на Порче, который даже не пытается пошевелиться. Финал наступил. И он был именно таким, каким и должен был быть — грязным, болезненным и без всякой надежды на искупление. Тишина, что наступает потом, раздражает. Тяжёлое, сопящее дыхание. Запах пота и крови встаёт в воздухе неподвижным столбом. Они приводят себя в порядок, не глядя друг на друга, не разговаривая. Одежда сидит на них неправильно. Как будто её надели на чужие тела. Кимхан застёгивал ремень, взгляд его прикован к отражению в потрескавшемся зеркале: к спине Порче, который, сгорбившись, натягивает джинсы на трясущиеся бёдра. Кимхан поправляет футболку, его пальцы не дрожат. Порче вытирает лицо тыльной стороной ладони слишком грубо, как будто хотел стереть не только следы, но и саму память. Но когда их взгляды случайно встречаются в зеркале — его опустошённый и потемневший, Кима — уставший и всё ещё пьяный от случившегося — в них мелькает нечто общее. Понимание. Что обратного пути нет. Казалось, тишина после бури должна была давить, но она оказывается просто пустой. Без эмоций. Кимхан проводит рукой по волосам, сглаживая беспорядок, и его голос звучит неожиданно ровно, без прежней ярости или злорадства. — Поехали домой. Порче вздрагивает, будто от удара током. Он не оборачивается, только плечи его напрягаются, выдавая с потрохами. — Я не… — начинает он, и голос его кажется невероятно разбитым. — Порче, — Кимхан поворачивается к нему. Он не повышает голос, даже не злится. — Не выёбывайся. Не сейчас. Именно в этот момент, когда Порче наконец поднимает на него взгляд заплаканных глаз, Кимхан осознаёт странную тишину в своих чувствах. Запах алкоголя. Он не почувствовал его ни в дыхании Порче, когда тот был к нему так близко, ни в его поту, ни в самом воздухе вокруг него, когда они были вдвоём. Только дым, дешёвый парфюм. Не сладковато-кислый шлейф выпивки, который всегда витал вокруг Че в подобных местах. Он был трезв. Мысль ударяет в голову с леденящей ясностью. Всё, что только что произошло, — его вызов, его сопротивление, его тихий, предательский шёпот «ещё», его полная, сокрушительная покорность, — всё это было по-настоящему. Без притупляющей пелены опьянения, без удобного самообмана. Он всё осознавал. Каждое прикосновение, каждое унижение, каждую секунду этой чудовищной близости. И шёл на это. Позволил этому случиться. Это меняло всё и в то же время ничего. Потому что ярость Кима уже выгорела, оставив после себя только тяжёлую, усталую пустоту и это новое, неудобное знание. Он не говорит ни слова. Просто берёт Порче за локоть уже не с той сокрушающей силой и ведёт к выходу из туалета. Порче не сопротивляется, обессилев от переполняющих его чувств и эмоций. Он идёт почти машинально, глаза опущены в пол. Его молчание — полное поражения и немого, страшного согласия. Они выходят в грохочущий ад клуба, но для них обоих музыка теперь звучит как глухой, бессмысленный гул за толстым стеклом. Кимхан ведёт его через толпу, и люди инстинктивно расступаются, чувствуя исходящее от них поле сдержанного хаоса. Не в силах смотреть на это, но и не в силах отвести взгляд. На улице ночной воздух ударяет по лицу прохладой, но не приносит облегчения. Белая Мазерати стояла там же, где и была, — вопиющий символ другого мира. Ким открывает пассажирскую дверь. — Садись. Порче смотрит на машину, потом на Кима. В его глазах на миг вспыхивает последняя искра чего-то. Бунта? Отчаяния? Но она тут же погасает. Он молча садится внутрь, уставившись в стекло. Ким обходит машину, садится за руль. Он не заводит мотор сразу, давая им возможность побыть в тишине. Сжимая руль, Кимхан оглядывает темноту за лобовым стеклом. В отражении он видит смутный силуэт: сгорбленный, маленький, непривычно беззащитный. Рядом от Порче ни звука. Только прерывистое, слишком громкое дыхание, которое Че, казалось, не мог взять под контроль. Дыхание того, кто только что пережил землетрясение и теперь боится пошевелиться, чтобы не случился новый подземный толчок. Между ними висят невысказанные слова. И запах, который теперь намертво въелся в кожу и волосы, как символ их общей роковой ошибки. — Когда ты остановишься? Когда прекратишь убивать себя, Порче? — голос Кима тихий, но в тишине салона он кажется оглушительно резким. Рядом слышится шорох. Порче медленно подтягивается, лицо его размыто в темноте, но голос звучит с ледяной, неожиданной ясностью: — А кто сказал, что я хочу останавливаться? Кимхан чувствует, как внутри у него что-то ёкает. — Ты хочешь умереть? — спрашивает он слишком тихо. — Я хочу чувствовать, — поправляет его Порче. — А чувствую я только тогда, когда всё горит. Когда больно. Когда ты вот так… входишь в раж. — Он делает паузу, и в ней слышится странный, извращённый восторг. — Сегодня было… ярко. Спасибо. Кимхан резко поворачивается, впившись в него взглядом сквозь темноту: — За это не благодарят, Порче. Ты болен. Тот лишь хмыкает, прислонившись головой к стеклу. — Разве ты нет? Ты разлагаешься изнутри похуже меня. Забавно, да? — Че закрывает глаза, словно готовясь ко сну. — Вези меня куда-нибудь. Только не к брату. Ты же не настолько тварь в конце концов. Или тварь? Кимхан сжимает руль так, что кожа на нём трещит. Он смотрит на этого человека: избитого, использованного, опустошённого, но всё ещё играющего в свои игры из самой глубины ямы. И Ким понимает страшную вещь: он не вытащит его. Никогда. Потому что Порче не хочет наверх. Он хочет, чтобы Кимхан спустился к нему. И сегодня он сделал первый, чудовищный шаг вниз. — Заткнись, — глухо говорит Кимхан, вызывая у Порче смешок. Он заводит мотор. Рычание двигателя разрывает тишину, звук заполняет пространство, хороня под собой всё, что можно было ещё сказать. В этом гуле можно утонуть и не слышать собственных мыслей. Кимхан трогается с места, увозя их от клуба, от вонючего туалета, от этого адского круга. Машина скользит по ночным улицам, разрезая мокрый асфальт отблесками фонарей. Кимхан не знает, куда он едет. Не домой, это точно. Просто вперёд. Прочь. Боковым зрением он видит, как Порче медленно сползает на сиденье, укрываясь в тени, и затихает. Его дыхание становится ровным, но не спокойным, скорее истощённым. Кимхан сворачивает в тихий пустой двор среди спящих хрущёвок и заглушает двигатель. Рассвет ещё не наступил, но чёрное небо на востоке начинает светлеть до тёмно-сизого цвета. Тишина снова становится полновластной хозяйкой. Он сидит, глядя в лобовое стекло, за которым медленно проступают контуры спящих балконов. Порче спит или просто притворяется, проверять нет сил. И тогда Кимхан понимает самую главную вещь. Он не стал его палачом, не сломал его волю, напротив, предоставил свою как орудие для его саморазрушения. И теперь они связаны не ненавистью, не страстью, а этой кошмарной, вязкой взаимностью. Ким устало кладёт голову на руль. Прохладная пластмасса прижимается ко лбу, глаза сами закрываются. А за окном медленно, неотвратимо светает. Но свет этот не сулит очищения. Он лишь оттеняет контуры той новой, уродливой реальности, которую они создали вдвоём. Реальности, в которой не было ни спасения, ни конца. И они оба знали, что именно к этому всё и вело. С самого начала.