Wir sehen uns in der Hölle

«Увидимся в Аду, родной» Это были последние слова, прозвучавшие сразу перед тем, как несколько пуль почти истерично прошили чужую черепную коробку. Он вышел из схватки победителем, но не рад этому, жаль, что иначе было никак. Нельзя. Исход был предрешëн ещë до начала битвы. Прошло много лет. Ужас войны постепенно затухал, всë возвращалось в норму. Начало быть... Скучно. Русский не понимал, в чëм проблема, ведь хорошо же, когда хорошо, когда не нужно бояться, беспокоиться, воевать. Но теперь всë казалось.. Слишком хорошим. Подозрительно правильным. Ненастоящим. Общая паранойя и неумение доверять возрастали с каждым днëм, пока однажды не достигли пика. Многонациональный находится поздней ночью на кухне и наливает кипяток в кружку с уже использованным чайным пакетиком. Это даже не вторяки, тут от чая одно название осталось. Пакетик чисто номинально, как декорация, позволяющая зрителю чуть больше верить в происходящее. Кипяток даже не окрашивается. Это просто вода. Уставший взгляд выцепляет в слабоосвещëнном от окна коридоре мелькнувшую тень. Очень знакомую, до скрежета где-то внутри, ушастую, мать вашу, тень. Нет. — Тебе показалось. Успокаивает коммунист себя вслух. Он ведь сам его убил. В этой вселенной никто не воскресает. И эта псина тоже вряд ли Иисус из историй горячо любимого папочки. Но за спиной кто-то прошëл. И убедить себя в том, что и это показалось было слишком затруднительно. Резко развернулся. Выругался вслух. Никого. Конечно. Просто расслабься. Повернулся обратно к кружке. Пожалуй, это последняя кружка чая.. Собственно, вместе с нею Совет и покидает кухню. Коридор заворачивает направо, за угол. Рейх. Собственной персоной. Те же собачьи уши, акульи зубы с неестественно-широкой лыбой.. Оружия под рукой нет и единственное, до чего додумался не спавший длительное время мозг - выплеснуть всë ещë кипяток в чужое лицо. Вода прошла сквозь врага, словно его там вообще не было. — Мимо. Констатировал факт немец, после засмеялся. Он говорит. Смеëтся. Двигается. Обходит русского и укладывает руки на его плечи. Старший даже чувствует фантомные касания. Химера приближается к чужому человеческому уху и ядовито шипит. — Ах, я и не думал, что ты тааак по мне соскучишься~ Убрав руки в чëрных перчатках за спину, ариец проходит, буквально, сквозь русского, расслабленно виляя хвостом. — Не, я знал, что ты сумасшедший, но чтобы настолько. Удивил. Sehr interessant. Взял и выдумал меня. (Очень интересно) И нацист снова засмеялся. Русский наконец отмер и моргнул, в тайне надеясь что "наваждение" не исчезнет. А немец и не думал никуда пропадать. Действительно. Видеть эту псину снова было... Странно. Нелогично. Страшно. Иронично. И что-то ещë, нечто забытое и забитое за прочной дверью. Весело. Азартно. — Ты.. Голос вышел хриплым, сжатым. Русский взял короткую паузу, чтобы прокашляться. — Ты что тут забыл? Мëртв ведь. Неужели в Аду всех заебал, что тебя выселили обратно? Настала очередь Союза посмеяться, чувствуя, как что-то внутри с треском ломается. Вероятно, замки и доски на той заколоченной двери. — Спешу тебя разочаровать. Я всë так же мертвее мëртвого, просто ты с ума сходишь от скуки. Никто больше не может сравниться со мной. Цокнув языком, немец покачал головой. — Reizend. Ich muss mich geschmeichelt haben. (Очаровательно. Должно быть, я был бы польщëн) Пройдя к дивану, собака по-хозяйски усаживается на него, а после и вовсе с ногами забирается на не самую мягкую мебель, ложась на спину и укладывая руки под голову, сложив одну ногу на другую. Привыкший к роскоши немец морщится. — Как на этом убожестве спать можно. Коммунист, как загипнотизированный, следил за чужой безнаказанностью. Кажется, именно таким он и запомнился. — А ты в курсе, что собакам нельзя на кровать? С, на удивление, беззлобной ухмылкой спрашивает русский, игнорируя укол о шип розы. Странно, нет ведь цветов рядом. — А ты попробуй меня за это "наказать", родной. Старший проходит глубже в комнату, совершенно забыв о луже на полу. Шипит. Носок теперь мокрый. Зато лужи больше нет. Ариец вновь смеëтся. Носки стягиваются и отправляются в своеобразную корзину для белья к общей куче. Одинокий холостяк в подобии новомодной депрессии мог позволить себе не стирать вещи, пока куча не начнëт мозолить глаза, или чистая одежда банально не закончится. — Смотрю, ты совсем себя запустил? Того и гляди, плесенью зарастëшь. Русский закатывает глаза. Щас ещë его же галлюцинация будет его жизни учить. Подошëл к дивану ближе. — Ноги убери. Химера даже с какой-то печалью в морских глазах улыбнулся. Очаровательная грусть завораживает, манит ещë больше. Как великий магнит. — Меня тут нет, дурак, ты на них не сядешь. Коммунист закусил губу, до боли, до крови, лишь бы удержать эмоции под контролем и обессиленно опустился на твëрдую мебель. И правда. Как на этом можно спать? А он и не спит.. Иногда от усталости отключается на пару часов, но это сном назвать язык не повернëтся. Немец подобрался, усевшись рядом и прижавшись к Совету. Несуществующее тело не греет, а фантомные касания вовсе заставляют трещать по неаккуратно и совершенно непрофессионально наложенным швам. Больно. Ужасно больно. — Твою мать.. — Хей, посмотри на это с другой стороны. Теперь тебе не так одиноко. Вон какого прекрасного собеседника себе выдумал. Почему? Почему ариец пытается помочь? Это неправильно. Не так должно быть. — Ну, начнëм с того, что я плод твоего больного мозга и не могу действовать так, как настоящий. И знаю я обо мне только то, что ты знаешь. Соберись уже. Тебе вон, жизнь ещë жить. Немец вскакивает с дивана, начиная ходить по комнате из угла в угол, беспокойно дëргая пушистым хвостом. — О тебе дети беспокоятся, друзья. Ты когда вообще последний раз на собраниях появлялся? — Хватит! Коммунист рявкает сам не хуже собаки, срывается на крик, ударяя по прикроватной тумбочке кулаком. — Замолчи.. Исчезни.. Зачем ты вообще появился? Я прекрасно и один справлялся. Немец прижимает уши к голове, разозлëнно рыча, и поднимая шерсть на хвосте дыбом. Складывает руки на груди. Обводит грязную комнату придирчивым взглядом. Все кружки перекочевали из кухни сюда, стоят на столике, осуждающе смотря на хозяина квартиры. На полу грязь, кажется, русский не чурается ходить по дому в уличных ботинках. Отвратительно. — Вижу я, как ты справляешься. Химера подходит к тому, наклоняется и берëт чужую голову за подбородок. Пока старший опешил, повертел в стороны и несколько грубым движением поднял когтëм верхнюю губу. Цокает. — Оброс грязью, щетиной и жëлтыми зубами. Сам на себя не похож. Не был бы я порождëн твоим отчаянием, вовсе бы не узнал. Совет рычит, отпинывая навязчивого арийца от себя. На удивление, это даже получается. Всегда чистый и с иголочки одетый Рейх злится, что его любимую рубашку испачкали уличной грязью. Пытается убрать пятно с солнечного сплетения. Отвратительно. — Ты разве не должен радоваться, что мне хуëво? Третий скалится, в отчаянии чуть ли не гавкая. — Господи, какой же ты тупой. Как ты вообще додумался до того, чтобы выдумать меня, когда ты такой тугодум? Собака медленно выдыхает, после приглаживая шерсть на ушах и хвосте, показывая, что злиться не имеет смысла. Вновь сокращает дистанцию и прежде, чем Союз что-либо скажет или сделает, без слов, ударяет его по щеке. Хлëстко и быстро. — Приходи в себя, придурок. Так ведь даже не интересно. Алый след быстро проявился на чужой щеке. — Какого хера?! Но вопрос был задан уже пустоте. Куда...? Вот вечно он так. Сделает что-то и сбежит. Поднявшись с дивана, многонациональный прошёл в ванную. Взгляд падает на зеркало и на секунду выглядящий весьма старым мужчина за стеклом пугается. Это он?.. В чëм-то Рейх, кажется, был прав. Неухоженная щетина и сальные волосы никак не подходят под описание Советского Союза.. А что там с щекой? Пятно и правда есть. Настоящее. Правда, это его отпечаток. Он даже руку приложил к горящему месту. Определëнно, его собственная ладонь. Тихо выдыхает, включая воду и споласкивает лицо. Щетина колится. Может, убрать еë, раз всë равно в ванной? Через некоторое время, выходит из ванной комнаты, чистый и бритый. Помылся. Охуеть достижение. В комнате никого не оказалось. Это было даже грустно. Искренне хотелось увидеть.. Нет. Не хотелось. В гробу ты его видел. Ещë пару дней всë было в порядке. Приступа чистоты, подаренного пинком под зад от псины хватило на то, чтобы помыть ещë и полы. А также посуду и постирать кучу несчастной одежды. А вечером тот снова явился. Также, как и в прошлый раз. Вечер, русский был на кухне, варил пельмени. Какой это приëм пищи? Пятый за две недели? В коридоре мелькнула тень. — О, снова ты? Усмехнувшись спрашивает коммунист, после вновь чувствуя фантомные касания к плечам. — Да, снова я. Какой ужас, как тебе скучно. Приятная тяжесть чужих ладоней пропадает, тот тихими шагами отходит в сторону, дабы не мешать. — Смотрю, прибрался и подготовился к моему приходу. Просто прелесть. — Пф, мечтай. Переложив готовые пельмени в тарелку, поворачивается к столу.. На котором, как на троне, восседает немец. — Ещë б на холодильник залез. Чего мостишься, куда повыше, вон стулья для кого? Собака лишь дëрнула ухом, растягивая губы в усмешке. — Для тебя. Сиди и смотри на меня красивого. Тарелка ставится рядом с плитой, а многонациональный подходит к столу, укладывает руки по бокам от арийца. Тот ехидно скалится и, решив поиграть, обхватывает старшего ногами, прижимая к себе. Одна рука скользит по чëрной перчатке, предплечью, плечу, невесомо поправляет мягкие блондинистые пряди. Рейх чуть отклоняется, увлекая за собой и заставляя тянуться к нему, как на коротком поводке. Но опора в виде чужого тела исчезает слишком резко, от чего коммунист падает, едва не ударяясь носом о стол. А наглая немецкая псина уже стоит сбоку и ржëт. — И как ты собрался сосаться с воздухом? Проходит за чужой спиной, нарочито-ласково проводя по ней рукой. — Знаешь, а быть внутри твоих мыслей довольно забавно. Не думаю, что я-оригинал догадывался о том, что может происходить в твоей голове. Чужое дыхание ощущается на шее приятными мурашками. Но то не длится достаточно долго, чтобы этим насладиться. Голос раздаëтся уже с другого бока, достаточно далеко от тела, застывшего над столом. — А как же "в Советах секса нет"? Продолжает ехидничать химера, пока старший выпрямляется, приводя себя в визуальный порядок и перенося тарелку с очень поздним завтраком на стол. Из холодильника достаëтся сметана, а в кружку кидается только вскрытый чайный пакетик. Кипяток. И к трапезе всë готово. — Будешь? Кивает на тарелку, задумчиво протыкая один пельмень и отправляя его в рот. Собака усаживается уже на стул, задумчиво принюхивается. Хотел было вновь напомнить, что не является существующим, но, кажется, это бессмысленно. Коммунист накалывает следующий пельмешек и протягивает младшему. Тот пожал плечами и плавно стянул с вилки еду острыми зубами. И всë же... Русский дëрнул головой. Нет. Но немец внезапно прыснул со смеху, едва не подавившись мясом с тестом. — Отчего же "нет"? Трахнуть свою шизу звучит, как минимум, весело. В следующее мгновение вилка с размаху вставляется в стол там, где лежит рука нациста. Рука осталась на месте, вилка просто прошла сквозь неë. Что забавно, вилка встала будто в дырочки, словно вся эта ситуация происходит уже не в первый раз, раз на столе уже "пазы" для удара. И всегда идеально, в одно и то же место. Немец притворно заскулил, вырывая из затягивающего болота мыслей. — Ауч, как больно, я плачу в три ручья. А после снова смех. Этот дурацкий, наигранный, ненастоящий. Смех "для публики". Вот только "публики", как и "актëра" здесь нет. Только Совет, который даже не может заставить собственную галлюцинацию смеяться искренне. Как тот делал раннее, только вдвоëм. Настоящий смех. Нет, он вынужден слушать это пластиковое безобразие. — Всë, кыш, дай мне поесть спокойно. — У-тю-тю, ещë плохим мальчиком меня назови. Тихая усмешка, но немец послушно исчезает. Ну, не прям исчезает. Поднимается со стула и уходит в комнату, расслабленно виляя хвостом, так, словно будет там ждать, когда коммунист поест. Так, словно старший не останется снова один. Так, словно всë хорошо. Глаза начало щипать изнутри. Больно. Почему даже спустя столько лет после своей смерти, эта псина умудряется заставлять многонационального играть по его правилам, он дëргает за ниточки.. Вернее, сам Совет заставляет себя.. Это ведь не Рейх. Лишь прогрессирующее расстройство больного мозга. Пожалуй, завтрак откладывается ещë на неопределëнное время. Тарелка убирается в холодильник, а русский уходит в одиночество комнаты. Ещë пара дней тишины и снова всë повторяется. Ох уж эта местами бесячая пунктуальность немцев. Всë должно быть идеально, с одинаковыми интервалами, предсказуемо. Убедил, может, это и хорошо. На этот раз многонациональный сидел в комнате. Наконец-то продолжил чтение некогда брошенной книги. Приятная, ненапряжная история, просто было не до неë. Ариец появился внезапно, вырос, буквально, из тени позади. Уложил руки на чужие плечи, мягко скользнул вперëд, прижимаясь грудной клеткой к спине. — Зрение себе портишь, в полутьме читаешь. Ладонь в извечной чëрной перчатке растрепала тëмные волосы, что и без того лежали в беспорядке. После нацист отходит и щëлкает выключателем. Желтоватый свет окрасил комнату, забрав излишний мрак. — Вот, так ведь лучше. Удовлетворительно урчит собака, проходя вновь к дивану и падая на него, тут же закидывая ноги на чужие колени. — Давай, почитай мне вслух. Фыркает с усмешкой немец, дотягиваясь до кружки с чаем и отпивая из неë. Посуда возвращается на место, а галлюцинация тихо посмеивается с того, как отчаянно коммунист пытается сосредоточиться на буквах. Очаровательно. Облегчать задачу многонациональному никто, конечно, не планировал. Одна нога химеры слишком легко скользнула между чужих, без какого-либо стеснения начав потираться о промежность. — П-прекрати. Чëрт, голос дрогнул, выдавая всë состояние говорившего. — Уверен? А мне кажется, тебя всë устраивает. Ариец довольно урчит, поднимаясь в сидячее положение и заменяя колено на ладонь. — Твою ж.. Шипит русский, прикрывая рот рукой. Несчастные буквы совершенно поплыли, не желая с ним сотрудничать. — По тексту, родной, это ведь не так уж и трудно. Усмехается псина, слушая чужое сжатое дыхание и дëргая ухом, стоило уловить едва различимые постанывания. Слова тонут и проглатываются, иногда повторяются, разобрать что читают является действительно трудной задачей. Но, в целом, Третий не настолько жестокий и продолжал двигать рукой, прекращая лишь тогда, когда и русский переставал хотя бы пытаться читать. Ещë через пару страниц, книга откладывается в сторону, распознавать буквы стало чересчур затруднительной задачей. Бессовестно толкаясь в чужую руку, Совет, кажется, был уже готов кончить, но нацист сжал руку плотным кольцом на основании. — Блять, Рейх! Рычит многонациональный, жмурясь до бензиновых разводов перед глазами. — Попроси. Издевательски урчит немец, ехидно лыбясь. Вот ведь урод.. Пока коммунист боролся с остатками самоуважения, химера добавил вторую ладонь, водя ею по длине и уделяя особое внимание головке. Без возможности спустить это ощущалось, как пытка. Чертовски горячая, обжигающая, заставляющая плавиться, самая, чëрт возьми, охуенная пытка. — Ммф, Рейх, пожалуйста.. Движения руки стали более интенсивными, а вторая сильнее сжалась, лишая даже призрачного шанса кончить не унижаясь слишком сильно. — Попроси лучше, родной. Максимально довольно шипит по-змеиному немец, высовывая длинный раздвоенный язык. — Твою мать, прошу, Рейх, можно мне кончить.. Удовлетворëнный такой просьбой, собака убирает сдавливающую ладонь, а второй достаточно пары движений, чтобы старший бурно излился, на несколько секунд вовсе забыв, как дышать. — Schlau, die Sonne. Du kannst es, wann immer du willst~ (Умничка, солнце. Можешь же, когда захочешь) То ли шипит, то ли урчит химера, пока старший приходит в себя и не совсем одупляет реальность. Взгляд голубых глаз падает на руки в тонких чëрных перчатках и рот, полный акульих острых зубов искривляется в отвращении. Стянув перчатки, несколько небрежно кидает их на прикроватный столик и тут же убирает руки за спину, пряча открытые ладони от чужого взгляда. Будто тому это сейчас так уж надо. — Будь паинькой, постирай их к моему следующему появлению. Фыркает нацист, выравниваясь в спине и поднимаясь с дивана. — А сейчас, полагаю тебе нужно поспать. Свет в комнате гаснет, а вместе с ним пропадает и ощущение присутствия химеры рядом. Наутро, коммунист действительно видит на столике брошенные перчатки. Похлопал себя по щекам, протëр глаза. Но перчатки как были, так и есть. Только поднявшись с дивана, замечает под столом клочок бумаги. Своеобразный чек из магазина рядом с домом, полезный магазин, там, как говорится, есть всë: от патрона до гандона. Так что в том, что перчатки оттуда не было и секунды сомнения. Ну, как чек, вернее, напоминание самому себе, что это он их купил. Получается, это он сам.. Как и тогда с пощëчиной... — Агрх, ради всего.. Несвятого... Выругался, крайне смущëнно пялясь на грязные после.. Ночного.. Кхм.. Происшествия.. Перчатки. Вот ведь блять. Мало того, что с ума сходит, так ещë и в извращенцы записался. И всë из-за одной блохастой псины, труп которой уж, должно быть, доели черви.. Отвратительно. Он вновь почувствовал укол о шип розы. Проходит.. Сколько?.. Много. Долго. Безнадëжно. Дни тянутся тошнотворной, одинаковой каруселью, от которой блевать хочется дальше, чем видишь. В руки коммуниста попадают таблетки. Кажется, дети принесли, сказали, что они помогут. Или он сам их нашëл. А где? Да и не важно, главное, чтобы стало лучше. По инструкции, конечно, пробегаются, одним глазом слева направо по диагонали, а после та выкидывается за ненадобностью. Значит, две после еды? Ну, если пиздострадания, от которых уже тошнит, как от переедания, можно засчитать.. Из блистера выдавливаются два беленьких кругляшка. И именно сейчас Рейх посчитал своим долгом вновь появиться. Ну наконец-то. — Таблетки? Ты издеваешься? Упаковку выхватывают из руки крайне неумело, выбивая из второй уже выдавленные лекарства, те резво укатываются под диван. Что вызывает неподдельную злость. — Да ты, блять, заебал. Появляешься, мешаешь мне жить и исчезаешь. Не хочу тебя больше видеть. Коробочку, что до этого крутили со всех сторон в поисках, где содрать когтëм наклейку и увидеть заветные две буквы "я" и "д", чтобы доказать, что это пить нельзя, злобно кидают на стол. Уши навострились и шерсть встала дыбом, показывая во всех красках эмоции химеры. — Это по-твоему "жизнь"? Я тебе мешаю? Да я тебя из дерьма вытащил, ты мне спасибо сказать должен, а не избавляться от меня. — И обратно в дерьмо же вгоняешь. Только в другое. — Ему ещë что-то не нравится! Уж простите, что не дотягиваю до Ваших высоких стандартов, «вождь». Псина складывает руки на груди, раздражëнно дëргая хвостом. Русский потëр виски. — Не визжи так, башка раскалывается. Третий глухо зарычал, подходя ближе, практически вплотную, и рассматривая болотистую топь, желая найти достаточно сомнений, чтобы надавить. — Агрх, хорошо, давай, пей свои таблетки и лишись меня. Снова. И в этот раз уже навсегда. Делает шаг назад, боле не препятствуя. Русский неуверенно достаëт блистер и выдавливает две новые таблетки. Те под диваном пусть тараканы сгрызают, они ведь тоже, наверняка, хотят быть здоровыми.. Вот только ему что-то как-то не здорово. А медлить нельзя, передумает, растеряет всю уверенность и контроль. Снова окажется в когтистых лапах собственной галлюцинации. Да, точно. Это ведь всего лишь галюн. Закинув медикаменты в рот, запивает их чаем. Немец разочарованно опускает уши. — Хорошо, я приму твой выбор. Надеюсь, ты будешь счастлив. Рука в чëрной перчатке ложится на чужую щëку, мягко еë погладив. Многонациональный порывается вперëд, чтобы заключить младшего в объятия, но обнимать уже некого. Он остался один. В мыслях стало так тихо-тихо, почти кристалльно. И только головная боль тревожно бьëт в колокол, словно произошло нечто ужасное. Полгода. Шесть ебучих месяцев всë... Странно. Вроде хорошо, коммунист начал вновь появляться на саммитах, он всë ещë влиятельное воплощение, а люди весьма неплохо справлялись с ведением страны, пока он был, скажем так, недоступен. Но.. Что-то не так. Ужасное ощущение чего-то неправильного. Словно так быть не должно. Он бросил курс не долечившись, плюс, он ужасно соскучился.. Может, через пару недель, Рейх вернëтся? Он ведь простит его?.. Нет. Не вернëтся. Не простит. Кажется, сейчас русскому даже хуже, чем было раннее. Сейчас он чувствует себя совсем ужасно. Да и, вероятно, сказывается ситуация на его территориях. Всë катится в такую глубокую пизду, что даже солнечный свет попросту не доходит. И фонариков никто, конечно же, не захватил. Ещë через пару недель, тело начало покрываться трещинами, как херовый асфальт на дороге, который уложили прямо на лужи. А внутри словно разросся огромный куст роз. Каждое движение, вдох, стук сердца.. Всë отдавалось дикой болью. Шипы царапали органы, протыкали лëгкие, но не убивали. Лишь заставляли испытывать дикую боль каждую секунду. И русский клянëтся, что даже отхаркивал прекрасные алые лепестки, да целые бутоны выходили при рвоте. Как бы это не звучало по-больному, но он собирал лучшие экземпляры и делал гербарий.. Беларусь, когда навещала его, спросила, где отец нашëл столь замечательные розы. Не мог же он сказать, что цветы.. Собственного производства.. Ах, это значит, ему не чудится, это щупальца, это сердце стремится к хозяину.. Корни куста с каждым днëм всë сильнее оплетают внутренности, мешая существовать, и трещины расползаются, болят и кровоточат. Всë бессмысленно. Больше незачем стараться. Стул. Верëвка. Без мыла. Все мы знаем, что у этой истории с самого начала не было шанса на хорошую концовку. Ещë шаг и всë будет закончено. Наконец-то. Будет тихо, спокойно и никакой боли. Никаких роз, шипов, ростков, что порываются прорости сквозь трещины. Именно сейчас он снова видит Рейха. Какая прелесть, кажется, химера плачет. Заплаканное лицо арийца выглядит очаровательно. Хочется подойти, обнять, успокоить. Гложет что-то внутри дикой болью, та не сравнится ни с трещинами, ни с кустом прекрасных роз. Он его разочаровал, это убивает. Не смог стать счастливым, как не пытался. Прости, солнце, мне так жаль. — Nein, nein, nein.. Тихо, как в бреду шепчет немец, будто это поможет что-то исправить, изменить.. Руки в чëрных перчатках пытаются толкнуть тело, вытащить из петли, сделать хоть что-нибудь, но проходят сквозь. Всего лишь призрак, жалкая галлюцинация, не способная взаимодействовать с реальным миром. Ещë секунда и меркнет свет, сцена с треском ломается и всë исчезает. «Увидимся в Аду, родной» Так гласит короткая записка, найденная рядом с телом. Страна не может долго существовать без воплощения. Чтобы не пугать людей, власти провели быстрый референдум, ответ на который уже был готов заранее. Люди ничего не решают, но иллюзию выбора им великодушно предоставили. Забавно то, как пытались скрыть факт, что великий и могучий Советский Союз сломался и повесился. Нет, всë обставили так, словно Совет просто захотел, скажем так, уйти на пенсию, да и его дети уже взрослые республики, что не могут бесконечно быть в подчинении отца. А его вы не увидите больше на улицах только из-за того, что он переехал, в тихое и отдалëнное место. Глупые люди. Но такие забавные. ~Где-то бабочка сделает крыльями взмах и Сансара запустится заново~