А что будет дальше

Семья Алва была знакома с Окделлами так давно, что уже никто не помнил, с чего началась эта дружба. Для маленького Ричарда Рокэ был не просто другом семьи — он был воплощением всего самого интересного и важного в мире. Высокий, темноволосый, с глазами цвета горного озера, Рокэ казался мальчику существом из другой, более совершенной реальности. — Росио!— радостно кричал Ричард, едва завидев знакомый экипаж у ворот их надорского поместья, и бросался к выходу, не слушая окликов няни. Рокэ неизменно подхватывал его на руки — сначала совсем малыша, потом мальчика постарше — и Ричард чувствовал себя в полной безопасности, уткнувшись носом в дорогую ткань его камзола. — Ну что, мой маленький герцог, как дела в Надоре? — спрашивал Рокэ, и Ричард начинал без умолку рассказывать обо всём: о новых лошадях, о найденной в лесу лисице, о книге, которую он прочитал. Рокэ слушал внимательно, задавая вопросы, и Ричард чувствовал, что для этого великого человека нет ничего важнее, чем его детские новости. С годами привязанность не ослабевала, а лишь крепла. Ричард рос, хорошел, превращаясь из пухлощекого малыша в стройного подростка с светлыми волосами и большими синими глазами. Но взгляд, который он устремлял на Рокэ, оставался тем же — полным обожания и полного доверия. Рокэ же любил этого мальчика какой-то странной, всепоглощающей любовью. Он наблюдал, как меняется Ричард, как крепнут его плечи, как умнеет взгляд, и чувствовал, как с каждым годом эта привязанность становится опаснее, глубже, необратимее. Когда Ричарду исполнилось шестнадцать, было решено, что он переедет в Талиг — учиться, знакомиться со двором, взрослеть под присмотром Алвы. Для Ричарда это было исполнением самой заветной мечты. Для Рокэ — и радостью, и испытанием. На пороге надорского особняка стояли двое: Эгмонт и сам Рокэ. Ричард в это время прощался с матушка и не слышал содержание разговора. — За сына не беспокойся, я с него глаз не спущу, — сказал Рокэ, глядя прямо в глаза Эгмонту. Тот хмыкнул: —Ты главное трусов с него не спускай.Мальчишка уже воображает, что взрослый. Рокэ лишь молча кивнул. Он не стал давать обещаний, которые не мог сдержать. Потому что в глубине души он уже знал — строгость не входила в его планы относительно Ричарда.

***

Дорога в Талиг пролетела как одно мгновение. Ричард говорил без умолку, строя планы, задавая вопросы, а Рокэ смотрел на его оживлённое лицо и чувствовал, как что-то щемяще-нежное сжимает ему горло. Особняк на улице Мимоз встретил их тишиной и покоем. Ричард замер на пороге, оглядывая просторные залы, высокие потолки, книги, книги повсюду... — Это твой дом теперь,— тихо сказал Рокэ, стоя за его спиной. — Хочешь, покажу твои покои? Комната, которую приготовил Рокэ, была светлой, просторной, с окнами в сад. Но главное — она была рядом с его собственными покоями. —Спасибо, — прошептал Ричард, и его голос дрогнул. — Она прекрасна. Рокэ подошёл к нему, положил руку на его плечо: —Ты всегда можешь прийти ко мне. С любым вопросом. С любой проблемой. Днём или ночью. И Ричард посмотрел на него таким взглядом — полным доверия, обожания и чего-то ещё, чего не должно было быть, — что Рокэ пришлось с усилием оторвать руку и отступить. Первые недели пролетели в хлопотах. Уроки, знакомство с двором, новые обязанности. Ричард старался изо всех сил, желая оправдать доверие Рокэ. И Рокэ наблюдал, направлял, помогал — и с каждым днем всё сильнее чувствовал, как границы между наставничеством и чем-то иным начинают стираться. Однажды ночью Рокэ услышал тихий стук в дверь. Было уже за полночь. — Входи, — сказал он, откладывая книгу. Дверь приоткрылась, и на пороге появился Ричард в одной ночной рубашке, бледный и явно напуганный. — Мне... приснилось, — он едва мог связать слова и говорил, не поднимая глаз. — Можно... можно я тут посижу? Немного? Рокэ откинул край одеяла: — Иди сюда. Ричард робко подошёл и сел на край кровати. Рокэ видел, как дрожат его руки. — Расскажешь? — спросил он мягче, чем намеревался. —Это... это глупо, — Ричард покачал головой. — Просто старый кошмар. Из детства. Рокэ молча положил руку ему на голову, проводя пальцами по золотистым волосам. Ричард замер, затем неловко прижался к нему, пряча лицо у его плеча. —Всё в порядке, — прошептал Рокэ, чувствуя, как его собственное сердце бьётся слишком быстро. — Ты в безопасности. Я никому не дам тебя в обиду. Они сидели так, пока дыхание Ричарда не стало ровным, а дрожь не утихла. Рокэ знал, что должен отправить его обратно в его комнату. Знал, но не мог. —Оставайся, — сказал он наконец, и голос его звучал хрипло от напряжения. — Но только сегодня. Ричард кивнул, не говоря ни слова, и устроился рядом, осторожно, как боясь нарушить невидимые границы. Рокэ потушил свечу и лёг, чувствуя рядом тепло чужого тела, слыша тихое дыхание. Так началось то, что нельзя было назвать ни дружбой, ни наставничеством. Ричард всё чаще приходил по ночам — то после кошмаров, то просто потому, что не мог уснуть. И Рокэ всё реже отправлял его назад. Он знал, что это опасно. Знал, что пересекает границы, которые не должен был пересекать. Но когда Ричард смотрел на него своими синими глазами, полными безграничного доверия, все доводы рассудка теряли смысл. —Росио? — однажды ночью, когда они лежали в темноте, тихо спросил Ричард. —Да? —Ты... ты ведь никогда не женишься? Вопрос повис в воздухе, неожиданный и слишком личный. Рокэ помолчал, выбирая слова. — Почему ты спрашиваешь? —Просто... я не хочу, чтобы всё менялось,— ещё тише прошептал Ричард. — Хочу, чтобы всё оставалось как сейчас. Рокэ повернулся на бок, чтобы видеть его лицо, смутно различимое в лунном свете. —Ничто не вечно, Ричард, — сказал он мягко. — Ты вырастешь. У тебя будет своя жизнь. —Не хочу свою жизнь, — упрямо возразил Ричард. — Хочу быть с тобой. И в этих детских, наивных словах было столько искренности, что у Рокэ перехватило дыхание. Он протянул руку, коснулся щеки Ричарда. —Спи, — прошептал он. — Утро вечера мудренее. Но и утро не принесло мудрости. Только усилило смятение. Потому что, наблюдая за Ричардом за завтраком, слушая его смех, видя, как солнечный свет играет в его волосах, Рокэ понимал — обещание, данное Эгмонту, он уже нарушил. Не спускал глаз? Да. Но эти глаза видели слишком много. А сердце хотело того, чего хотеть не должно было. И когда вечером Ричард снова постучал в его дверь, уже без всяких отговорок про кошмары, просто стоял на пороге с вопрошающим взглядом, Рокэ не сказал "нет". Он отступил, пропуская его внутрь. Дверь закрылась. В доме на улице Мимоз воцарилась тишина, нарушаемая лишь тихим шепотом и звуком шагов по паркету. А за стенами этого дома мир продолжал жить своей жизнью, не подозревая, что в этих стенах растёт нечто запретное, нежное и опасное — любовь, которой не должно было быть, но которая уже пустила корни слишком глубоко, чтобы её можно было вырвать.

***

Прошло полгода с того дня, как Ричард переехал на улицу Мимоз. Шесть месяцев, за которые невинные ночные визиты перестали быть невинными. Шесть месяцев, за которые Рокэ окончательно потерял контроль над ситуацией — и, что страшнее, над собой. Он больше не просто позволял Ричарду оставаться в его комнате. Он ждал его. Каждый вечер, отложив документы, прислушивался к шагам в коридоре. И каждый раз, когда раздавался тихий стук, в груди что-то сжималось от предвкушения и стыда. — Войди, — говорил он, и дверь открывалась. Ричард заходил, уже не робкий, не испуганный. Он заходил как хозяин — уверенно, молча, с лёгкой улыбкой на губах. И останавливался посреди комнаты, глядя на Рокэ ожидающе. В такие моменты Рокэ забывал, что перед ним — сын его друга. Забывал о шестнадцати годах. Видел только красоту, расцветающую прямо на его глазах, и желание, тупое, животное, от которого холодели пальцы. — Ты сегодня ужинал? — спрашивал он, лишь чтобы нарушить тяжёлое молчание. — Не очень голоден, — отвечал Ричард, и его голос звучал уже не по-детски. Низко, с лёгкой хрипотцой. Он сбрасывал халат — шёлковый, подаренный Рокэ на день рождения, — и оставался в одной тонкой ночной рубашке. Рокэ отводил взгляд. Должен был отводить. Но глаза не слушались. Они скользили по очертаниям тела под тонкой тканью, задерживались на изгибе бедра, на линии ключицы. — Росио, — Ричард делал шаг вперёд. Всего один. Но этого хватало, чтобы расстояние между ними стало опасным. — Мне сегодня снилось, что ты уезжаешь. Насовсем. — Глупости, — бормотал Рокэ, чувствуя, как пересыхает во рту. — Куда мне уехать? — Куда угодно. В Кэналлоа. Или на войну. Или, — тут Ричард запнулся, — жениться. Жена. Этим словом Ричард бросал вызов. Словно проверял границы. Словно хотел услышать, что этого никогда не случится. Рокэ вставал, чтобы отойти к окну, создать хоть какую-то дистанцию. Но Ричард был быстрее. Он ловко перехватывал его руку, и его пальцы — уже не детские, уже сильные — сжимались вокруг запястья. — Не уходи, — шептал он. — Не сейчас. И Рокэ замирал. Потому что не мог иначе. Потому что в этом прикосновении была вся власть, которую Ричард над ним приобрёл. Власть не силы, а чего-то другого. Более страшного. — Ты должен понимать, — пытался говорить Рокэ, глядя в упор на их сплетённые руки. — Это неправильно. Ты — ребёнок. —Мне почти семнадцать, — возражал Ричард, и его губы изгибались в дерзкую усмешку. — И я не ребёнок. Ты сам это знаешь. Он подходил ещё ближе. Так близко, что Рокэ чувствовал тепло его тела, запах мыла и чего-то ещё, чистого, молодого, запретного. —Что ты хочешь, Ричард? — спрашивал Рокэ, и голос его предательски дрожал. —Хочу, чтобы ты смотрел на меня. Только на меня. И Рокэ смотрел. Забывая о долге, о чести, о будущем. Видел только синие глаза, полные решимости, и губы, которые так близко... Первый поцелуй случился в одну из таких ночей. Не Ричард начал. Рокэ. Сорвался, потерял контроль, притянул его к себе и прижался губами к его губам. Это был не нежный поцелуй. Это было падение. Обвал. Капитуляция. Ричард замер на секунду, потом ответил — неумело, но с такой жадностью, что Рокэ почувствовал головокружение. Руки мальчика вцепились в его одежду, прижимая ближе, и Рокэ понял, что проиграл. Окончательно и бесповоротно. —Прости, — прошептал он, отрываясь, пытаясь отодвинуться. — Это не должно было... Но Ричард не отпускал. Его глаза горели. —Почему нет? — спросил он. — Разве ты не хочешь меня? Вопрос повис в воздухе, откровенный, лишённый всякой стыдливости. Рокэ молчал. Потому что ответ был слишком страшен. Потому что «да» означало бы предать всё: дружбу с Эгмонтом, собственные принципы, самоё понятие о допустимом. Но Ричард, казалось, уже всё понял. Он улыбнулся — победоносно, по-взрослому — и снова потянулся к нему. И Рокэ... позволил. С этого вечера всё изменилось. Поцелуи стали обычным делом. Ласки — сначала робкие, потом всё смелее. Ричард учился быстро, с жадностью ученика, и Рокэ был и рад, и ужасен одновременно. Рад — потому что не мог сопротивляться. Ужасен — потому что знал, куда это ведёт. —Что скажет твой отец? — спросил он как-то раз, когда Ричард лежал у него на груди, запустив пальцы в его волосы. Ричард пожал плечами. —Он же сам отдал меня тебе. Ирония была настолько горькой, что Рокэ сжал зубы. Да, Эгмонт отдал. Но не для этого. — Это не то, что он имел в виду, — тихо сказал Рокэ. —А тебя это волнует?— Ричард поднял голову, глядя на него с вызовом. — Что думают другие? Рокэ не ответил. Потому что да, волновало. Но уже не настолько, чтобы остановиться. Остановка случилась бы только в одном случае — если бы Ричард сам захотел уйти. Но Ричард не хотел. Он цеплялся за эту связь с той же силой, с какой тонущий хватается за соломинку. Только тонул он не в воде, а в чём-то другом — в потребности быть желанным, единственным, важным. И Рокэ давал ему это. Ценой собственной души. Однажды ночью Ричард пришёл не один. В руках он держал бутылку вина — дорогого, из погребов Рокэ. —Я хочу попробовать, — заявил он, ставя бутылку на стол. — С тобой. Рокэ нахмурился. — Тебе рано. — Ты всегда говоришь "рано". Слишком рано оставаться с тобой. Слишком рано целоваться. Слишком рано...— он не договорил, но смысл был ясен. — Когда перестанет быть "рано"? Рокэ вздохнул, провёл рукой по лицу. Усталость внезапно навалилась на него всей тяжестью — усталость от лжи, от двойной жизни, от постоянного напряжения. — Не сегодня, — сказал он. — Вино — не выход. Но Ричард уже наливал — в два бокала, уверенными движениями. Он протянул один Рокэ. — За нас, — произнёс он, и в его глазах было что-то такое, от чего у Рокэ похолодела кровь. Не детская игра. Не эксперимент. Вызов. Он взял бокал. Выпил. Ричард последовал его примеру, поморщился от крепости, но допил до дна. —Ещё, — потребовал он. —Нет, — твёрдо сказал Рокэ, отнимая бутылку. — Хватит. Ричард рассмеялся — резко, неестественно. — Ты всегда контролируешь. Всё и вся. А почему я должен тебя слушаться? Потому что я старше, хотел сказать Рокэ. Потому что я отвечаю за тебя. Но слова застряли в горле. Какая уж тут ответственность... —Я устал, — сказал он вместо этого, отворачиваясь. — Иди спать. В свою комнату. Молчание. Потом шаги. Но не к двери. Ближе. Ричард обнял его сзади, прижался щекой к спине. — Не сердись, — прошептал он, и в его голосе снова появились детские нотки. — Просто... иногда мне кажется, что ты вот-вот очнёшься. И поймёшь, что я — ошибка. И прогонишь. Рокэ закрыл глаза. Сердце сжалось от боли — острой, физической. — Я не прогоню, — сказал он тихо. — Никогда. —Обещаешь? —Обещаю. Ложь. Или правда? Он уже и сам не знал. Знало только то, что, обернувшись и увидев Ричарда — с блестящими от непролитых слёз глазами, — он притянул его к себе и поцеловал так, как будто завтра не будет. А может, его и правда не будет. Они добрались до кровати на этот раз. Не просто лёгли рядом. Ричард позволил снять с себя рубашку, и Рокэ, видя его обнажённые плечи, гладкую кожу, понял, что дальше отступать некуда. Либо остановиться сейчас — навсегда. Либо... — Ты уверен? — спросил он, и голос его был чужим. Ричард кивнул. Не говоря ни слова. И Рокэ... переступил последнюю черту. Позже, когда Ричард спал, прижавшись к нему, Рокэ лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок. В ушах стоял тихий голос Эгмонта: «Ты главное трусов с него не спускай». Он не спустил. Он сделал хуже. Он воспользовался доверием. Любовью. Незрелостью. Но когда Ричард во сне пробормотал его имя, Рокэ обнял его крепче и прижал губы к его виску. —Прости, — прошептал он в темноту. Но просил он не у Бога и не у Эгмонта. У самого Ричарда. Который не слышал. И, может быть, никогда не поймёт, за что именно нужно прощать. А за окном тем временем светало. Начинался новый день — первый день их новой, запретной жизни. Жизни, в которой не было места ни для чьих обещаний, кроме тех, что они дали друг другу в темноте.