Черные бриллианты

Это началось давно. Для Никиты фраза «глаза – зеркало души» была не метафорой, а скучным, бытовым фактом. Как для всех – цвет волос или родинка на щеке. Он не помнил, когда именно понял, что видит не то, что остальные. В детском саду, глядя на воспитательницу, он восхищённо сказал: «У вас глаза, как фиалки!». У неё были карие глаза. Ему мягко поправили. Потом был одноклассник с «ядовито-зелёными» зрачками (на деле – серыми) и первая учительница с «тёплым золотом» (голубыми). Родители, устав от «фантазий», водили его к офтальмологу, потом к неврологу. Анализы были в норме. «Перерастёт», — сказал врач. «Просто не выдумывай», — сказал отец. Никита не перерос. Он научился молчать. Он назвал это своим «внутренним зрением». Цвета не были случайными. Грязно-бурые, мутные тона чаще означали лень, апатию, мелочность. Ярко-алый – неконтролируемую ярость или страсть. Небесно-голубой – искреннюю, почти наивную доброту, которая встречалась так редко, что Никита мог счесть её за галлюцинацию. Оттенки складывались в узоры: зависть давала кислотно-зелёные всполохи на фоне основного цвета, ложь – быстро гаснущие серые дымчатые волны. Он видел скуку, вожделение, отчаяние, крошечные проблески любви – всё это плескалось в радужках людей, как жидкие картины, недоступные никому, кроме него. Это сделало его «оторванным от системы», как он сам для себя определил. Дружить было бессмысленно. Как можно доверять человеку, в чьих глазах ты видишь, как за твоей спиной его «тёплый оранжевый» интерес к тебе сменяется «липкой жёлтой» завистью к новому телефону? Как можно влюбиться в девушку, чьи «нежно-розовые» глаза в момент поцелуя вдруг расцветают «пурпурными» искрами жестокого любопытства: «А что, если я его брошу? Как он будет страдать?». Он стал одиноким стратегом. На собеседовании на должность секретаря в «Волхов-Холдинг» он глянул в «сизо-стальные» глаза менеджера по персоналу и сказал именно то, что тот хотел услышать о корпоративной лояльности. Он видел усталость и цинизм и подстроился. Его взяли. Работа была рутинной: расписание, звонки, документы, кофе. Никита стал виртуозом кратких взглядов. Мгновенный анализ – и вот он уже знает, с каким настроением отправлять договор юристам (раздражённый «ржавый» цвет) или как успокоить паникующего клиента («нервная фиолетовая рябь»). Он был идеальным, почти невидимым шестерёнком в огромной машине, потому что предугадывал трение ещё до того, как оно возникало. Всё изменилось в тот день, когда он впервые увидел Александра Волкова, генерального директора. Совещание топ-менеджеров. Никита вносил кофе. Он скользнул взглядом по глазам финансового директора («жадный изумруд»), начальника отдела продаж («агрессивный алый») и… замер. Глаза Александра были чисто чёрными. Не темно-карими, не глубокими синими, которые кажутся чёрными при свете. Нет. Это был абсолютный, матовый, поглощающий свет уголь. Никаких оттенков. Никаких узоров. Ни всплесков эмоций, ни намёка на внутренний мир. Просто две идеально чёрные сферы, в которых тонул взгляд. Никита едва не уронил поднос. Его внутреннее зрение, этот неуправляемый орган чувств, впервые в жизни упёрлось в абсолютную пустоту. Никакой информации. Никакого «цвета души». Ничего. Это было настолько шокирующе, что он, нарушая все протоколы, задержал взгляд. Александр в это время произносил что-то резкое о квартальных отчётах, его голос был низким и властным. И вдруг эти чёрные глаза плавно, без усилия, перевели фокус с презентации на стоящего у двери секретаря. Они встретились. Никита почувствовал, как по спине пробежал ледяной ручей. В этих глазах не было ни любопытства, ни гнева. Было… изучение. Как будто Александр не просто смотрел на него, а сканировал тем же самым, только более совершенным инструментом. Никита сглотнул, кивнул и быстро ретировался. С того дня он ловил себя на навязчивой идее. Он искал глаза Волкова. В коридоре, через стеклянные стены кабинета, на корпоративных рассылках с фото. Результат был тот же: непроницаемая чернота. Он пытался анализировать поведение, жесты, тон голоса, чтобы компенсировать слепоту своего дара. Александр был жёсток, но справедлив. Беспощаден к провалам, щедр к успехам. Харизматичен, как танк, — его обожали и боялись одновременно. Но что было внутри? Что двигало человеком, у которого, кажется, не было души, чтобы её отражать? Его странное поведение не осталось незамеченным. Он замирал, занося бумаги на подпись, вглядываясь на долю секунды дольше необходимого. Краснел, когда Александр ловил его на этом. Однажды, разнося почту, Никита услышал за спиной тот самый низкий голос: — Кажется, у вас проблема со зрительным контактом, Никита. То избегаете его, то, наоборот, не можете оторваться. Меня это отвлекает. Никита обернулся. Александр стоял в дверях своего кабинета, заложив руки в карманы дорогих брюк. Его лицо было невозмутимо. Чёрные глаза, как два бездонных колодца, были устремлены на него. — Простите, господин Волков. Это неконтролируемо. Я… — Никита запнулся, отчаянно пытаясь придумать правдоподобную ложь. — У меня особенность восприятия. Я иногда слишком внимательно смотрю на лица людей. Это невежливо, я знаю. — Особенность восприятия, — повторил Александр без интонации. Он сделал шаг вперёду. — И что вы там воспринимаете? Неряшливость? Усталость? Ложь? Сердце Никиты забилось чаще. Это было слишком близко к истине. — Просто… детали, — сдавленно выдавил он. Волков пристально смотрел на него ещё несколько секунд, которые показались вечностью. Потом уголок его рта дрогнул — не в улыбку, а в нечто похожее на интерес. — Вы странный сотрудник, Никита. Эффективный, пунктуальный, незаметный. Но с «особенностью». Мне интересны странные и эффективные вещи. Зайдите ко мне в конце дня. С документами по сделке «Аквамарин». И… успокойтесь. Я не собираюсь вас увольнять. Пока что. Весь остаток дня Никита провёл в состоянии, близком к панике. Его дар, его проклятая способность, всегда давала ему преимущество, чувство безопасности от понимания. Теперь он был слеп. И этот слепой пятно было самым могущественным человеком в его жизни, который, похоже, начал им интересоваться. В шесть вечера, с тяжёлой папкой в дрожащих руках, он постучал в массивную дубовую дверь. — Войдите. Кабинет был просторным и минималистичным. Александр сидел за столом, но не работал. Он смотрел в огромное окно на вечерний город. — Закройте дверь, — сказал он, не оборачиваясь. — И присаживайтесь. Никита выполнил. Тишина в кабинете была оглушительной. Александр медленно повернул кресло. В свете настольной лампы его чёрные глаза казались ещё глубже. — Итак, давайте начистоту, — начал он, сложив пальцы домиком. — Вы не просто «вглядываетесь в детали». Вы ищете что-то конкретное. В глазах. Я наблюдаю за людьми. Это моя работа. И вы смотрите на всех, как коллекционер на бабочек, пытаясь классифицировать. Но когда дело доходит до меня… вы теряетесь. Почему? Никита почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он молчал. — Молчание — тоже ответ, — тихо произнёс Александр. Он встал и, не спеша, обошел стол, остановившись напротив Никиты. Теперь тот был вынужден запрокинуть голову, чтобы встретиться с его взглядом. Близость была невыносимой. — Есть старая, очень глупая поговорка. «Глаза — зеркало души». Вы, кажется, воспринимаете её буквально. Что вы там видите, Никита? Какие цвета? Холодный ужас сковал его. Он не дышал. — Я… я не знаю, о чём вы, — прошептал он. — Врете, — констатировал Александр, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, почти насмешливая нотка. — Вы видите что-то, чего не видят другие. И это «что-то» во мне вас пугает. Потому что вы ничего не видите. Так? Никита закрыл глаза, спасаясь от этого всепоглощающего чёрного. Он кивнул. Слабо, почти незаметно. Раздался тихий, удовлетворённый звук. Когда Никита открыл глаза, Александр стоял так же близко, но выражение его лица изменилось. Сухая любознательность сменилась чем-то более тёмным, более личным. — Интересно, — сказал он задумчиво. — Значит, легенды не врут. Бывают такие. Те, кто видит истину. — Он наклонился чуть ниже, и его голос стал почти интимным, холодное дыхание коснулось щеки Никиты. — А что, если я скажу вам, что мои глаза — не пустота? Что они как раз и есть зеркало? Просто они отражают не душу, а нечто иное. И что они… видят вас в ответ? Никита вжался в кресло. Мир перевернулся. Его тайна, которую он нёс как крест и как щит, была раскрыта. Более того — ей противостояла другая, куда более страшная тайна. — Что вы… что вы видите? — с трудом выдавил он. Александр выпрямился, и тень накрыла его лицо, оставив в свете только эти два чёрных бриллианта. — Я вижу огонёк, — сказал он просто. — Маленький, яркий, разноцветный огонёк в кромешной тьме. Он очень красивый. И он теперь мой. Он сделал шаг назад, вернувшись к своей обычной, деловой манере. — Документы оставьте на столе. Завтра рабочий день начинается как обычно. Но отныне, Никита, вы будете отчитываться лично мне. Обо всём. В том числе о том, что вы видите в глазах наших… коллег. Подумайте над моим предложением. Увольнение, — он сделал паузу, — или уникальная возможность приблизиться к самой интересной загадке в вашей жизни. Никита вышел из кабинета, как во сне. Его внутреннее зрение, этот верный спутник, кричал тревогу, бился о стены черепа, но не мог дать ему никакой информации о единственном человеке, который имел над ним теперь власть. Он стоял посреди пустого, холодного офиса и смотрел на отражение в тёмном окне. В своих собственных, обычных с виду серых глазах, он впервые в жизни видел только один цвет — всепоглощающий, парализующий страх. А где-то за спиной, за дубовой дверью, сидел человек с глазами цвета абсолютной пустоты, который, кажется, только что нашёл себе самое увлекательное развлечение. И назвал его своей собственностью.