But I Pray for Us

Песок под копытами глухо шуршал. Джонни вдруг заметил — их лошади идут в такт, будто одна. Так они никогда не шли. Он смотрел сразу на все: и на дорогу впереди, и на спину Джайро. И видел краем глаза, как тот снова, уже в который раз, обернулся назад. Ровно на тот же градус. Ровно с тем же пустым взглядом. Это начинало действовать на нервы. Эта механическая оглядка. Застывшая в напряжении линия плеч. И особенно — полная тишина между ними. Как будто просто двое чужих людей, которым волей случая довелось идти в одну сторону. Разница тут есть: один здесь свой, по рождению и крови, даже если эту кровь отринул. Другой — чужой, с совсем других берегов, которому в этих краях без провожатого могут и кости переломать. Только вот они никак теперь не чужие. И игра в молчанку и бесцельный дрейф стали уже невыносимы. — Завязывай, — в голосе Джонни ярко зазвенели гласные, потому что без них Джайро и ухом не поведет. — Лучше скажи, куда именно мы идем. Карта-то у тебя. Джайро вдруг резко дернул поводья, и Валькирия встала как вкопанная. Он сидел неподвижно секунду, затем, с каким-то преувеличенным, почти демонстративным усилием, достал из седельной сумки сложенную карту, на сгибах уже потрепанную. Ту самую, которую ни разу за весь путь не потрудился развернуть, во всяком случае, на глазах у Джонни. Но все же сделал это прямо сейчас, раскрыв ее прямо перед глазами у Джонни, заслонил ею горизонт.  — Мы здесь, — низко известил Джайро, без краски в голосе и ткнул в точку, где-то в Лацио; затем, эти же пальцем, сухим, с грубыми суставами, провел по извилистой линии на юг, через границу регионов, и остановился на точке у моря. — А будем вот здесь. Джонни, морщась от близкого соседства бумаги, прочитал название вслух. Вернее, попытался: — Сент-Агата-дей... что еще за твою мать? — Джонни скривился, его язык привык к английским плавным звукам, и это скопление согласных резануло слух. — Человеческое название у этой дыры хоть есть? — Да не «Сент», а «Санта». «Сан-та», — по слогам, чтобы точно дошло. — Санта-Агата-дей-Дуэ. Переводится как «Святая Агата двух рек». Агата Сицилийская. Мученица. Ей отрезали… — он запнулся на секунду, взгляд на миг уперся в пустое пространство над картой, — …груди. Покровительствует всем сломленным. Оберегает женщин от дурного глаза. Всех остальных защищает от огня, землятрясений и извержений.  Джонни смотрел на него, проглотив ком. Нахмурив брови. Джайро как будто прочел вслух строчку из мартиролога — только сведения, черным по белому. Жуткие сведения. Случайный кусок знаний. Вопрос — будет ли обретенное знание полезно Джонни в будущем.   — И сказало тебе это о чем-нибудь? — спросил у него Джайро ровным тоном.  Джонни пожал плечами, потому что он честен перед Джайро. Перед собой — тоже. Но, может, чуть меньше. Это было просто еще одно странное название на все еще странном языке.  — Так себе, — признался он. — Мог и не спрашивать.  — Вот и не спрашивай. Джайро отдернул карту, резко сложил ее и сунул за пазуху. Не глядя на Джонни, он тронул Валькирию шпорами, и та рванула вперед, перейдя с унылой рыси почти в галоп, будто радуясь хоть какому-то приказу. Джонни вжал каблуки в бока Слоу Дэнсер. Его кобыла, встревоженная резким рывком, вздыбила голову, но не стала сопротивляться — инстинкт погнаться за сородичем перевесил все остальное, и потому она мощно оттолкнулась задними ногами и помчалась вслед, подхватив чужой ритм. Наклонившись к ее гриве, Джонни пытался нагнать Джайро, но безуспешно. Тот словно врос в седло, став продолжением лошади, мчался со сосредоточенной, слепой яростью. Джонни так и торчал у него в хвосте, на расстоянии в два-три корпуса, которые никак не мог отыграть. Его легкие горели, но не от усилий — от злости и беспомощности. Джайро не сбавлял хода и теперь ни разу не оглядывался через левое плечо. Будто назло Джонни. Или будто смирился. В этот момент старый рефлекс гонщика проснулся у Джонни где-то в глубине, заставляя считать дыхание, оценивать дистанцию, искать момент для рывка. Его тело помнило: корпус ниже, сместить вес, выбрать траекторию.  На трассе существуют правила, тактика и вполне справедливая чехарда в голове у соперника, который об одном только и может теперь думать — им все проебано. Джонни теперь думает, что он все проебал. Но разум взывал к нему — это все-таки не трасса. А потому никакого рывка не жди. Его не будет. Никакой логики в этом беге не было изначально. Это просто бег. Беспощадный в своей бессмысленности спринт. Джонни уже открыл рот, чтобы крикнуть: «Полегче!» или «Черт, Джайро, сбавь!». Но слова застряли.  Во-первых, потому, что пытаться перекричать стоящий в ушах визг ветра — себе дороже. Во-вторых: вот это все, — оно с самого начала гонкой не было. Потому что Джайро не играет — он убегает. Прямо, четко и совершенно неподконтрольно Джонни. Ему самому остается немногое — лишь мириться с этим и следовать.  Он гонится не за телом. А за сознанием, трепещущем в этом теле. И все-таки будь это гонкой настоящей, с настоящей финишной чертой и настоящими призовыми местами, то она бы прилично подпортила бы Джонни его резюме. Потому что статистика есть статистика. Ей поверят, а надувшемуся сопляку с глазами на мокром месте — нет. Протокол его собственного поражения прозвучал в голове у Джонни так: Меня ни на одной скачке еще никто так не нагибал. Если бы это был ипподром, этот козел сделал бы меня в два счета.  Впрочем, кричать ему вдогонку не пришлось. Примерно через полмили, когда в нос уже ударил смешанный запах дыма и навоза, а среди оливковых деревьев замелькали первые черепичные крыши, Джайро сам резко взял Валькирию в поводья, сбавив скорость до размашистой рыси. Он сделал это так же резко, как и стартовал, будто только сейчас заметил, куда примчал. Наконец-таки нащупал у себя тормоза. Они въехали на выбитую колеями улицу деревушки Санта-Агата-дей-Дуэ. Несколько стариков на лавочке у стены перестали жестикулировать и уставились на них.  Валькирия тяжело дышала, бока ходили ходуном. Слоу Дэнсер, подтянувшись, фыркнула, выражая недовольство. В чем Джонни оказался очень даже солидарен с ней.  Его руки слегка подрагивали от напряжения. Он разжал поводья. Отпустил их совсем. — Приехали, — сказал Джайро, и голос его звучал уже не тем гробовым басом, что был на дороге; уже чище, уже выше — теперь это был баритон в адекватном диапазоне. Адреналиновая встряска, должно быть, сделала свое дело: прочистила и встряхнула ему мозги, выжгла апатию. Вряд ли надолго. Еще не вечер.  Джайро слез с седла мягко, привычным движением, и прильнул лбом к мокрому боку Валькирии, ладонью касаясь ее гривы. Шепнул ей: «Все, родная, все».  А отстранившись от облюбованной лошади, стал совсем другим. Плечи расправил, брови нахмурил. Принялся вычислять. Джайро окинул взглядом местность. Прошелся им по фасаду ближайшего дома, по узкой тени от карниза, по лицам все тех же стариков на лавочке — и все сканируя, все оценивая, все по полочкам раскладывая. Читая чужую территорию на предмет угроз и возможностей. Затем шагнул прямо к старичкам, что с нескрываемым любопытством на них пялились.  Джонни уже почувствовал себя голым. Причем не со своим мужеством напоказ, а прям вот так — с костями и нервными узлами. Заговорил Джайро, разумеется, не на привычном для Джонни наречии. Не на «человеческом», каким был и будет для него английский, где бы его ни носило. Теперь Джонни не просто голый — еще и глухонемой, потому что поток рубленых и быстрых звуков, которыми обменивался Джайро с этими господами, для него оставался просто фоновым шумом. Без всякой претензии на смысл и членораздельность.  Читать код он мог теперь только по тому, что видит сам: как двигается челюсть Джайро, скулы напрягаются и расслабляются; как он стоит — чуть впереди, боком, никому не доверяя своей спины; вес у него смещен на одну ногу, у бедра — сжимающийся и разжимающийся кулак и рука, указывающая на вероятное направление.  И когда обмен звуками подходит к завершению, старики между собой переглядываются и чему-то кивают. Джайро кивает в ответ — один раз, резко, подбородком. Видимо, пришли к соглашению. Он поворачивается и идет обратно к лошадям. К Джонни. Подходит вплотную, уже тянет руки к его бокам, чтобы помочь спуститься с седла, но тот наклоняется к нему раньше, с опорой на луку. — И что они тебе сказали? — он мельком посмотрел на одного особенно цепкого старика, чей взгляд все еще буравил его спину. — И почему этот хрыч на меня так уставился? — Я сказал, что ты мой родственник, — ответил Джайро тихо, но четко, его пальцы уже обхватывали Джонни под ребрами. — Что ты вырос на чужой земле, и на местном диалекте совсем не бум-бум. И что я отвечаю за тебя головой, потому что ты не мобилен. А вот этот, как ты назвал его, хрыч, сказал, что за тобой глаз да глаз нужен. Если отвернусь, вычудишь что-нибудь.  Джайро взял его на руки. Джонни по привычке ухватился за его шею, устанавливая баланс, в котором он, на самом деле, не сильно нуждался. Но в этом был ритуал: руки Джайро всегда держали его и не давали упасть. Берегли от пропасти даже тогда, когда никаких обязательств сроду не было. Джонни сдержал нарастающее в нем раздражение. Сейчас не время и, тем более, не место, чтобы можно было разводить демагогию на тему унижения достоинства.  Джайро сочинил про них притчу, кривую, топорную и унизительную. Из подручного хлама. Как пинок под зад. Но если этого достаточно, чтобы прикрыть им спины, то Джонни готов прикусить свой язык. Потому что выживание сейчас куда важнее гордости. Всегда было, просто толком не представилось еще нужного повода об этом вспомнить.  — А сам что думаешь? — спросил Джонри прямо, глядя Джайро в глаза, в упор; их нынешняя поза обрекла их на неотвратимую близость. — Стану ли я чудить? Отобьюсь от рук? — Не знаю, — ответил Джайро. — В этом и проблема. За голову твою я ручаюсь лишь на словах. И они это понимают. Вот и косят глазом. И в этих словах, таких простых, не было недоверия. Была посторонняя, даже в чем-то жестокая оценка ситуации: они оба теперь — переменные в уравнении, которое постоянно пишется заново. Джайро — теперь уже никто и звать его теперь тоже никак. Джонни уже по умолчанию был хреном с горы, который молча идет за Джайро. У них нет никаких гарантий и никаких поручителей.  У Джайро было только одно: слово, которое он за них дал. Никаких скрытых в рукаве козырей, никакой истории с трансконтинентальной гонкой, никакого семейного авторитета. Только слово. Только вымысел, их сегодняшняя оболочка.  И то, что Джонни дает себя трахать по ночам, никаких гарантий на выживание им обоим не дает. А им оно в данный момент и нужно — выжить. Прежде чем просто начать жить. Он глухо спросил, припав щекой к груди Джайро — от всего остального голова только гудит: — Где нам гнездиться теперь? — У старушки одной. У нее в доме как раз есть комната свободная. Она туда паломников из города на ночлеги запускает, — сухо ответил Джайро. — Но мы-то с тобой не паломники. Красивыми глазами не откупимся. Поэтому будем платить. — Цена вопроса? — спросил Джонни, уже чувствуя, как из-под контроля ускользает не только их ситуация, но и их скудные ресурсы. — Нам еще в Японию плыть. Не остаться бы нам без трусов после первого же привала.  — Это уже не твоя забота, — в голосе Джайро вновь проскользнула командная жесткость, какая была в их первые дни вместе. — Сперва нам нужно где-то лошадей притулить, потом самим располагаться. Деньги никуда не убегут. А вот расположение доброй синьоры — еще как. Он опустил Джонни на землю мягко, но неловко — первым делом убедившись, что тот удержит вес. Земля приняла его.  Джонни осязал эту твердость, ее бескомпромиссное присутствие, но это было пока что пределом его реальных возможностей. Координация у него была практически нулевой. Ноги — они совсем ватные, к серьезной работе не готовые. Нервные импульсы скользили по ним, кровь гоняли, но выхода не находили. Не переводили сигнал в настоящую силу.  Джайро как-то сказал, что ему в срочном порядке нужен будет толковый физиотерапевт. Со знанием и пониманием своего дела. Чтоб не языком молол, что, где и как, но и сам активно во всем участвовал. Чтобы о надежде можно было не просто говорить, а верить в нее. Но через несколько дней что-то в нем перемкнуло. За ужином он вдруг обрушился на эту идею с яростью, которой Джонни от него не ожидал. Оказалось, что все эти физиотерапевты — шарлатаны и халтурщики. Что у них руки кривые от рождения, подход поверхностный, а глаза бегающие — только бы содрать побольше. Что он ни за что не подпустит какого-то чужого дядьку к Джонни, даже на расстояние вытянутой руки. Особенно на такое расстояние. И самое смешное — никакого физиотерапевта на горизонте даже не маячило. Светлая мысль оказалась мертворожденной. В итоге все пришло к тому, что Джайро махнул на все рукой и тихо сказал: «Я сам». Это его зона ответственности. Его крест и долг. Он так решил. Хотя и твердил без конца про врачебную этику, про потерю хладнокровия с близкими. Но выбирать-то и так было не из чего. Их было всего двое. — Я лучше сдохну, — говорит Джайро, смотрит на него глазами широкими и безумными, сжимая ладонь Джонни в своей с особой, почти болезненной силой, и пульс Джонни затрубил у него в ушах, — чем разделю с каким-то недомерком в белом халате право прикасаться к тебе. Даже из лучших побуждений.  — Тебя никто и не просит делиться, — Джонни поднес их сцепленные пальцы к губам, коснулся легким поцелуем шершавых костяшек, и жар в глазах Джайро немного осел. — Я доверяю тебе. Ты уже однажды вернул мне надежду. Этого хватит. Мне хватит. Теперь, одной рукой Джайро придерживал Джонни за плечо, а тот, в свою очередь, держался за его пояс, за складки потной рубахи. Сцепление, проверенное временем и падениями. Другой рукой Джайро вел обеих лошадей позади себя — кортеж из двух измученных животных и двух выбившихся из сил людей. Минуя узкую, неприметную часовню из темного камня, Джайро кивнул в ее сторону: — А вот там, видимо, все их культурные мероприятия и происходят. Место общего сбора.  — Так им и сегодняшнего на полгода вперед хватит, — пробурчал Джонни, ощущая, как подошвы его сапог шаркают по пыльной земле; он видит, как из-за ставен соседнего дома выглядывают две любопытные, но испуганные пары глаз. — Когда ты влетел сюда, как угорелый. Как будто тебе черти в жопу вилами тыкали. Местные не будут затыкаться про тебя до самой Пасхи. А то и до Рождества. Я тебя таким диким еще не видел. Джайро молчал. Только мышцы его плеча под ладонью Джонни на мгновение напряглись, будто он заставил себя проглотить какую-то простейшую, рефлекторную реакцию — смех, например. Потом снова расслабились, став просто опорой. Шли дальше. Они остановились у калитки — покосившейся, с облупившейся синей краской. Джайро отпустил поводья, и те, уткнувшись мордами друг в другу, замерли.  Руками он потянулся к щеколде, но движение вышло каким-то деревянным, лишенным обычной для него точности. Пальцы коснулись железа, замерли. Он стоял так, глядя на свою собственную руку, будто не узнавая ее или не понимая, что делать дальше. Ветер шевельнул его волосы, сбитые потом. Все, что осталось от бешеной скачки — только это дрожащее напряжение в кончиках пальцев. — Джайро? — тихо спросил Джонни; его силы уже подводят черту.  — Погоди ты, — сквозь губы, почти беззвучно, буркнул Джайро. — Я думаю. И на этом «думаю» все они — сначала Джонни, а потом, будто по цепочке, и обе лошади — тяжело, с облегчением вздохнули. Даже воздух во дворике, казалось, сдвинулся с мертвой точки. — О чем? — устало, почти безразлично спросил Джонни. — Просто дерни щеколду — и все. Бабуля тебя не убьет — максимум укусит. Или лицо расцарапает. Или зонтом по хребту отвесит. Но жить все равно будешь.  — Рот закрой, — простонал Джайро, пропуская пальцы сквозь волосы и запрокидывая голову назад, будто взывая к небесам, выпрашивая у них дополнительных сил на терпение. — Просто захлопни варежку, Джонни, ради всего святого! Джонни уже не мог. Он вообще отзывался на команды избирательно: «Джонни, заткнись» — игнорировал, «Джонни, не лезь» — считал приглашением. К тому же, он был чертовски уставшим.  Их сборы растянулись на все утро и половину дня, пока Джайро никак не мог отлепиться от младших братьев и сестры. Джонни не злился на это промедление — Джайро ведь прощался. Готовил себя к тому, чтобы развернуться и уйти навсегда, без надежды когда-либо вернуться. Джонни дал ему это время тогда. И сейчас теперь все никак не отделается от зудящей мысли, что дал, может, даже слишком мало.  Но дорога их мнением не интересовалось. И не ждала — тоже. И, останься они дольше, Джонни давно остался бы без головы. Потому что глава семьи Цеппели смотрел на него так, будто сдерживал себя, чтобы не приговорить ко всем мыслимым и немыслимым мукам того, кто совратил его наследника. Осквернил собой будущее фамильного древа. Семейное ложе. И от последнего Джонни затошнило. Так что делать ноги надо было быстро. Но когда Джайро стоит сейчас и тупит у порога чужого дома, Джонни закипает. Он устал. Он голоден и хочет спать. А Джайро своими непонятными терзаниями только продлевает его мучения на этой бренной земле. — Алло, — Джонни приблизился осторожно, но, главное, не растерялся и нашел, за что можно было ухватиться, ведь ноги его ни к черту. — Давай дергай уже эту ебучую щеколду. Я спать хочу. — Так ты тогда ложись и спи, — бросил Джайро плоско, не оборачиваясь. — Чего выжидаешь-то? — Совесть у тебя вообще есть? — процедил Джонни. — Хреновый из тебя родственник, раз ты свою же кровинушку готов бросить прямо на улице. — Тебе ли про совесть что-то там вякать? — Джайро резко развернулся к нему, ткнув пальцем в грудь, и сила толчка заставила Джонни пошатнуться. А глаза Джайро наконец засверкали — в них вспыхнули искры не апатии, а гнева. Хоть что-то. Так уже интереснее. — Я за тебя поручился, сволочь неблагодарная. И ты будешь слушаться, понял меня, fratellino scemo? Джонни скривился, но ухмылка тронула уголок его рта. — Кем ты там меня назвал? — спросил он, потому что это было важно; потому что этот шум из непонятных слогов звук касался его напрямую. — Сволочью неблагодарной. Ты же слышал. — Да нет, — Джонни резко мотнул головой. — После которое. На твоем языке. — Неважно, — отчеканил Джайро, выдохнув, и гнев схлынул так же быстро, как и нахлынул, оставив после себя только усталость. — Мне не нужно, чтобы ты это понимал. Мне нужно, чтобы на это повелись все остальные. Для конспирации. А с тебя довольно и того, что ты — сволочь неблагодарная. Теперь замолкни и дай мне поговорить с хозяйкой, а то мы и в самом деле прямо здесь разложимся.  Джонни едва рот раскрыл, чтобы начать отбиваться, но скрип открывающейся двери в дом чихать хотел на его планы.  Властная каденция шагов сменилась новой фигурой: на пороге встала старуха — она невысокая, сгорбленная, в темном платье. Ее лицо было в морщинах. Глаза у нее птичьи: уставились на них, на двоих, не мигая. На взъерошенных, на красных. В секунде от того, чтобы затеять мордобой. Как будто два нашкодивших школьника, пойманных на горячем. Джайро отшатнулся от Джонни так резко, будто его оттолкнуло током. У Джонни же от этого порыва чуть было челюсть не отвисла. Тот выпрямился, сгладил рукой рубашку и — к ужасу Джонни — сделал шаг вперед, мягко опустился на одно колено прямо на каменную плиту двора. Он взял высохшую руку старушки в свои и, склонив голову, коснулся ее тыльной стороны губами. В жесте абсолютного почтения. И Джайро опять заговорил. И Джонни опять ни слова не понял.  Голос Джайро тек, как теплый мед, полный чего- мягкого, певучего, той самой джентльменской галантности, от которой у Джонни сводило скулы.  Даже если переводчика с итальянского у Джонни нет, ему вполне понятно: Джайро представляет их, извиняется за беспокойство, за визит в поздний час, за свой неподобающий внешний вид. Ладно, про вид, может, было и додумкой.  Джонни стоит, держась за косяк, и чувствует себя полным идиотом. Отчаянно захотелось провалиться сквозь землю. Или хотя бы зарыть свою голову глубоко в песок, как страус.  Он снова увидел того Джайро, который умел очаровывать и убеждать, который мог быть кем угодно. Прямо перевертыш. И это зрелище было одновременно восхитительным и пугающим. Потому что означало одно: Джайро все еще мог притворяться. В данный момент он этим и занят — притворством. Наконец, поток красноречия иссяк. Джайро с легкий, почти незаметным вздохом поднялся с колена, отряхнул пыль с брюк и сделал шаг назад, к Джонни. На его лице все еще играла остаточная, вежливая полуулыбка, но глаза, встретившиеся с Джонни, были полны усталости. Он молча выставил руку, не для поддержки, а как жест: мол, проходи. Пропуская Джонни, который в этот момент уже сомневался, так ли ему нужна эта крыша над головой, чтобы отоспаться. Может, проще свернуться тут же, у забора, и пусть все идет к черту? — Не стой столбом, — прошипел Джайро сквозь зубы, не теряя приветливой мины для синьоры Кьяры. — Госпожа согласна и любезно предоставит нам кров.   Джонни вздохнул, но все-таки сделал шаг вперед. Пробный. Ноги все еще привыкали к земле. Руки по привычке искали опоры, но он упрямо сжал пальцы в кулаки. Он сможет и без помощи. Уж дойти на своих двух до крыльца у него получится. Если он вообще рассчитывает когда-нибудь стать лучшей версией себя в будущем, то придется пересилить себя нынешнего и пересечь это расстояние — от порога до калитки — уже сейчас. Без вмешательств извне. Джайро за ним сразу не пошел. Он взялся за лошадей. Повел их вглубь двора, к низкому навесу, который, видимо, служил здесь конюшней. Заговорил с ними. Опять на итальянском. Действовал на автопилоте. И в отточенности его движений был свой порядок, который немного все-таки разбавил внешний хаос. Джонни стоял на низком крылечке и смотрел. То на Джайро, разгружающего седельные сумки, то на смутный свет из-за занавески в окне. Их путешествие не завершилось. Оно не завершилось даже после последней, самой отчаянной гонки в Америке, после того, как они обменяли все на возможность быть вместе. Они все еще были в пути. Просто вынуждены делать эти остановки — не для отдыха, а чтобы перевести дух, зализать раны и снова бежать от чего-то, что всегда было у них на хвосте.  Мысль вернула его в прошлое. Он сам когда-то, еще в начале сентября того года, добрался до Сан-Диего, цепляясь за попутки и свою одержимость — денег пока все еще хватало, чего добру пропадать. Потому что заголовок газетной статьи про гонку через всю страну — Стил Болл Ран — дернул Джонни за все его спящие нервы.  Он тогда сидел в кресле, и буквы складывались в слова, а слова обретали невероятный, дразнящий смысл. Это было определенно чем-то новым. И такого больше не будет. Если Джонни на это не глянет хоть краем глаза, то он просто умрет. Так он тогда думал. Обычная смерть от тоски и беспросветности. Тогда Джонни и знать не знал, что смерть — это даже не конец всего. Что если ты даже умрешь, ты можешь и воскреснуть — духом и телом, вопреки всему. И что человек, который помог ему в этом воскрешении, стоит сейчас в десяти шагах от него, снимая седло с усталой лошади, и этот человек сломан не меньше, а может, и больше, чем Джонни когда-либо был. Шорох шагов заставил его обернуться.  Джайро закончил с лошадьми и подходил к крыльцу, его лицо в сумерках было плохо различимо, но в движениях сквозила все та же усталость. Он остановился рядом, не глядя на Джонни, просто стоял, глядя на ту же дверь. Они оба ждали.  — Опять ты тормозишь, — устало заметил Джайро низким, безжизненным голосом. Джонни коротко взглянул на него, потом уставился вниз, себе под ноги, что пока что еще держали его. Помотал головой. Его либо не понимали, либо делали вид, что не понимают. Джайро так и не удостоил его точным ответом на точный вопрос. И Джайро, похоже, реакции никакой на свое замечание не ждал. Он просто молча подхватил Джонни под ребра, заставляя опереться на себя. Рука его легла не как опора, а как захват — крепкий, но лишенный намерения. Может, он фиксировал не столько Джонни на земле, сколько себя самого. Искал в этом касании точку опоры против собственного растущего головокружения. — Я тоже голодный, — пробубнел вскоре Джайро, проведя кончиком носа по виску Джонни, и это вряд ли было лаской — просто жестом теряющего ориентацию человека. — Думать тяжело. Жрать хочу. В дорогу они взяли с собой немного черствого хлеба, сыра и ветчины, туго свернутых в ткань. И воду.  Все их фляги опустели еще до того, как они увидели деревню. Потому что жажда замучила всех — и Джонни, и особенно Слоу Дэнсер. В ее нежном возрасте сейчас особенно важно поддерживать воду в организме. А Джайро сделал один глоток вина залпом, прямо на выходе из своих покоев — «для рывка», как он бодро сказал тогда, с вызовом глядя на отца. «Для щек красных». И вот сейчас от этих красных щек не осталось ничего, кроме восковой бледности под загаром и пылью. — Поешь, — просто, ровно, даже без вздыханий сказал Джонни, чувствуя под ладонью, как напряжены и горячи мышцы Джайро. Джайро лишь хмыкнул, но шагнул вперед, почти вталкивая Джонни в дверь. Они переступили порог вместе, как и договорились когда-то — пусть и не в тех обстоятельствах, в каких хотелось. Ужин у них вышел плотный и молчаливый. Джонни ел густой, кремовый суп, по консистенции напоминавший скорее кашу. Или сопли. Но вкус у этих соплей оказался сливочный, обволакивающий, очень жирный. После дорожной сухомятки это была почти что благодать. Он поднял глаза на Джайро, ища какого-то подтверждения или просто взгляда. — Это что? — спросил он, тыкая в это ложкой. — Суп, — не глядя, буркнул Джайро. — Я вижу, что суп, — раздраженно ответил Джонни. — Что это за суп такой? — Zuppa di formaggio, — произнес Джайро без интереса, с лицом, нависшим над собственной миской с точно таким же содержимым. — Представь себе. Обычный сырный суп.  — Сырный суп, — повторил Джонни за ним шепотом; у него от услышанного чуть глаза на лоб не полезли, и он еще раз, уже внимательно и с меньшим доверием, посмотрел вниз, в тарелку. — Подожди. Суп из... сыра? — А что тебя так удивляет? — Джайро наконец поднял на него взгляд. — В Америке этого не было, — сказал Джонни, чувствуя себя на удивление глупо. — Я сомневаюсь, что там вообще слышали о таком. — Так это ж само собой, — Джайро повернулся к нему, с хлебом во рту. — Ты, вспомни, сам тогда отреагировал на горгонзолу так, будто это было каким-то открытием науки. А это ведь просто сыр. И вам всем, — он указал на Джонни куском откусанного хлеба, чуть не ткнув им в его нос, — еще расти и расти до нас. У вас, может, политический режим другой и даже своя навороченная конституция есть, но самой цивилизации вы еще не нюхали. Вы ей не дышали. Все это Джайро проговаривал без какой-то прямой злобы, почти автоматически, как заученную фразу, и снова уткнулся в миску, и разговор исчерпал все его силы. Ел он быстро, жадно, но без удовольствия, чем, кстати, различался в этом с Джонни. Просто пополнял в себе запас топлива. Позже, в крошечной комнате под крышей, пропахшей ладаном и старым деревом, Джонни уставился на икону. На этот образ молодой женщины с печальным ликом, державшей два блюда с аккуратно уложенными грудями. — Это она и есть? — тихо спросил он. Джайро, стоявший спиной к нему и с силой стягивавший грязную рубашку, замер. — Кто? — его голос прозвучал хрипло от натуги. — Агата эта, — прояснил Джонни. — Та несчастная, которую без сисек оставили. Джайро коротко оглянулся через плечо, его взгляд с трудом сфокусировался на иконе. Он хрипло хмыкнул, звук был сухим и пустым. А когда все же собрал мысли в кучу: — Ну, да, — хрипло выдавил он. — Как я и говорил. Она тут шишка важная. Кому, как не ей, беречь честь всех женщин на свете… и все такое. Он не закончил. Резко отвернулся, швырнул рубашку в угол и уперся лбом в деревянную балку. Его спина, испещренная шрамами, была покрыта холодным потом и напряжена до дрожи. Он висел так, без сил, почти без дыхания. Джонни это все решительно не понравилось. Да, усталость — это понятно. Он даже не собирается ее оспаривать. Он и сам ощущает себя так, будто по нему прошлись катком с раза два-три. Но они ведь не кончили со всеми своими делами. А их хватало. Прямо вагон и маленькая тележка вдовесок. У них еще мир впереди, который они купили такой чудовищной ценой. И Джонни не собирался позволять Джайро сложить оружие прямо на старте. И да, для Джонни это был все еще старт, конечной он пока не увидел и даже сейчас слабо себе ее представлял. Но надеется и верит в нее с той же страстью, что и прежде. Он подошел к Джайро сзади, не спеша, чувствуя под босыми ступнями шершавые доски пола. Прильнул к его вспотевшей спине, провел носом по хребту. Его ладони легли на зажатые плечи, подушечки пальцев вонзились в напряженные узлы мышц. Он прижимался нужным местом к нужному месту — плотно, настойчиво. Двигал бедрами — чуть толкнулся, чуть оттолкнулся. Наивный, почти примитивный язык тела, который всегда работал между ними.  Джонни не спрашивал разрешения. Он предлагал выход. Грубый, прямой и единственно понятный ему в этой ситуации. — Трахнешь меня? — спросил он прямо, горячим шепотом в кожу между лопатками Джайро. Джайро вздрогнул всем телом. Не от желания, а будто от удара током. Он медленно, с трудом, словно шея его заржавела, повернул голову. Его глаза в полумраке были огромными, потухшими, но в них вспыхнула искра — не страсти, а скорее дикого, почти животного недоумения. — Ты в своем уме вообще? — прошипел он, голос сорвался на хрип. — Сейчас? Здесь? — А что не так тебе? — Джонни не отстранился, наоборот, снова прижался, уже плотнее, чувствуя под ладонями, как бьеься сердце Джайро. — Нам когда еще с тобой так подфартит, чтобы в уюте и тепле? Я не знаю, сколько нам тут у границ торчать. Так давай хотя бы выжмем все лучшее, что можем. Пока можем.  — Так передернул бы уже сам, раз у тебя там зудится, — Джайро не кричал; глушил голос, будто боялся спугнуть хрупкую иллюзию их безопасности. — Не велика наука. Они говорили по-английски, и Джонни мысленно благословил это — старуха внизу все равно не понимала ни слова. Сейчас — это благо. Но уже завтра это станет его агонией. На тот неопределенный срок, в который они с Джайро собрались кочевать в этих стенах. — Без тебя — это не то, — Джонни впился пальцами в его кожу, крепко, до боли. — Без тебя оно... вянет и гниет. Мне нужен ты. Прямо сейчас. Джонни просто смотрел на него. Он просил вовсе не о том, чтобы Джайро помог ему справить нужду. Это была зависимость другого порядка. Как если бы он, страдая от хронической боли, выпрашивал у своего единственного лечащего врача дозу морфия — не для кайфа, а просто чтобы иметь силы открыть глаза завтра. Раньше секс был для него бестолковым высвобождением энергии, простым физиологическим актом. Сейчас, после всего, что с ними произошло, после того чуда, что вернуло ему дрожь в ногах, этот акт стал чудом. Напоминанием о том, что он жив. Что его тело, сломанное и переродившееся, все еще способно на чувство, на жажду и на принадлежность кому-то другому. И что этот другой — его личный спаситель и палач в одном лице — все еще здесь, с ним. Икона на стене смотрела на них своим кротким, всевидящим взглядом. Святая Агата с отнятыми грудями на блюде. Покровительница сломленных. Свидетельница еще одного вида человеческого отчаяния. Жестокая в своем совершенстве ирония. Потом Джайро выдохнул. Длинно, смиренно, будто выпуская из себя последнее сопротивление. — Гореть нам с тобой, — прошептал он, с покорностью пророка. — В адском пламени. За все вот это. Руки Джайро наконец сдвинулись с места. Они обхватили Джонни не с нежностью, а с той же практичной, почти хирургической точностью, с какой он когда-то накладывал шины еще в дороге. Он расстегивал, снимал, отодвигал ткань. Здесь не было ничего от прелюдии — только необходимая медицинская процедура. Он развернул Джонни, прижал лицом к прохладной стене рядом с иконой.  — Только тихо, — его губы коснулись раковины уха Джонни, горячие и сухие. — Или я тебя придушу этой подушкой. Или в окно выброшу. Угроза была ритуальной, пустой. Но правила были установлены. Это не будет любовью. Они не займутся любовью. Джонни угукнул, упершись лбом в шершавые доски. Он закрыл глаза, но перед внутренним взором все равно стоял образ святой Агаты с ее двумя блюдами.  Все она знает, думает он. Она знает, что такое — отдать часть себя, чтобы выжить. Или чтобы дать выжить другому. А потом свободного места для мыслей не осталось.  Потому что Джайро взял его грубо, сзади. Вошел сразу, без церемоний, без подготовки — сухо, резко, почти как наказание. Боль пронзила Джонни белой вспышкой, и он подавил рвущийся крик. Джайро не сдерживал себя. Было больно. Очень больно. Но эта боль пригвождала Джонни к реальности.  — Джайро, — тихо, скрипуче позвал Джонни. — Что? — Джайро замер в нем, тяжело дыша, и его горячий, твердый член пульсировал внутри Джонни, отвлекая собой любой мысли, кроме этой — о наполнении, о боли, которая граничила с облегчением. — Помнишь, я сказал… — Джонни давил стоны, сжимая веки так, что перед глазами поплыли круги.  Джайро не ответил. Он лишь глухо выдохнул, и движение его бедер возобновилось — уже не резкое, а какое-то отчаянно-равномерное. — Джайро, — снова пробормотал Джонни, теряя нить, теряя слова, чувствуя, как внутри все сжимается и плавится. — Я тебя... — Silenzio, — прошипел Джайро по-итальянски, и Джонни даже переводить ничего не надо — все гласные и согласные давно ему знакомы; Джайро же над ним пригнулся ниже, губы его коснулись вспотевшего затылка Джонни. — Silenzio, JoJo. И Джонни другого не осталось — он просто отпустил. Попытку что-то еще сказать, что-то взять под контроль. Позволил телу откликаться на каждое движение и каждый толчок. Сосредоточился на немом диалоге двух тел, говоривших на языке, в котором слова бесполезны — важны лишь общий пульс и взаимное трение. Джайро продержался в нем еще несколько неистовых толчков, потом его тело тряхнуло в последней судороге, и он обрушился всей тяжестью на Джонни. Его член, мягко выскользнув, оставил после себя липкое, теплое пятно. Они лежали так, слипшиеся потом и семенем, под безмолвным взглядом святой.  Джайро рядом медленно проваливался в сон. Джонни следил за его дыханием. Потом осторожно высвободился из-под его веса, перевернулся на спину и уставился в потолок. Он сделал то, что должен был. Удержал. Вытащил. Пусть даже так.  Спи, — подумал он про себя, задумчиво глядя на смирную фигуру Джайро. Собственное тело уже остывало и коченело. Завтра будет день. Он потянулся к одеялу, накрыл им сначала Джайро, потом себя. Лампу гасить не стал — пускай горит. Пусть свет отгоняет от них тени. Агата же не спускала с них глаз до первых лучей.

★

И завертелось. Сначала один день, потом второй, за ним последовал третий. На четвертый Джонни наконец понял, что той ночью оказался прав в своей ужасной догадке: времени друг на друга у них с Джайро больше не осталось. Не в смысле часов или минут, а в смысле того самого пространства, где они могли бы быть просто собой.  А их общая легенда тем временем жила и пахла.  Обрела кровь и плоть в стенах этого дома.  Джонни с неохотой взял на себя роль fratellino scemo, и та к нему прилипла. Он — немощный, простодушный братец Джайро, выросший за далеким океаном. Практически не покидающий их с Джайро комнаты. Но иногда перемещения случались — между кроватью и двором, где временно содержались их лошади. В нем видели лишь тень. Тяжкое, но святое бремя, возложенное на плечи его названного благородного родственника.  На самого же благородного родственника без слез и не глянешь: Джайро свезло куда меньше, потому что его новая личина принялась обгладывать его с той жадностью, которой позавидовала бы любая болезнь.  Хозяйка, разглядев в нем единственного дееспособного мужчину в доме, сложила на его и без того согнутые плечи весь мелкий быт: принести воды из колодца, наколоть дров для очага, поправить скрипящую калитку, загнать кур в их курятник. Джайро не спорил. Молча кивал и шел это делать. И если вдруг в нем что-то клокотало и кипело — гнев или жалоба на несправедливость судьбы, — то перед хозяйкой Джайро этим не отсвечивал. Был немногословен и учтив.  А Джонни просто смотрел на это все. На то, как Джайро возвращался в дом с вечера, руки в ссадинах, одежда пахнет потом и землей, взгляд пустой, стремится куда-то не туда. С ним вот таким было бесполезно не то что понадеяться на какую-то близость — Джайро банально и слова перед Джонни не связать не мог. Особенно когда падал на постель и проваливался в свой глубокий богатырский сон, чтобы с рассветом опять подняться на своих двух. И затрахать себя работой до потери пульса. В чем-то это, может, было даже хорошо, потому что момента на то, чтобы лишний раз оглянуться, Джайро не предоставлялось.  Единственной отдушиной для Джонни были лошади. Он выходил к сараю-конюшне, опираясь на стену, и подолгу стоял там, слушал их дыхание и практически не дышал сам. Слоу Дэнсер фыркала ему в ладонь, а Валькирия лезла на него с языком, и Джонни даже не думал уклоняться.  Со старухой он не разговаривал. Это было бесполезно. Потому что языковой барьер был невыносим. Она лишь иногда кивала ему, увидев в окно, и ее сморщенное лицо расползалось в беззубой, невесть о чем говорящей улыбке. Особенно когда она заставала момент, как Джонни, стиснув зубами костыль, пересаживался из кресла на пол у порога, чтобы просто посидеть на солнце. Ее улыбка предназначалась не ему самому, а борьбе с его телом, которое все равно слушалось и подчинялось Джонни через раз. На сегодня солнце уже скрылось. Джонни, пролежавший большую часть дня в тоске и бездействии, решил выгулять себя. В первый раз за весь день. Даже у лошадей не был, хотя ошивался там всякий раз, когда не понимал, куда пристроить себя и свои руки. И если он потом все же попадется Слоу Дэнсер на глаза, та и ухом не шевельнет — затопчет его в слепой обиде за невнимание. Костыли уже были просто атрибутом, продолжением рук, и их Джонни практически не чувствовал. Едва вышел во двор, и его взгляд тут же нашел Джайро, его фигуру, сгорбленную.  Тот сидел на корточках у низкого кострища, где догорали угли от ужина, и с каким-то тупым, заезженным упорством чистил картошку на завтра. Его движения были медленными и уже не такими уверенными. Лезвие ножа раз за разом соскальзывало, грозя врезаться в пальцы. Джонни подошел сзади, стараясь не скрипеть гравием под костылями. Остановился буквально в одном от шаге, не нарушая границы, которую выставил Джайро одной своей спиной. — Ты скоро? — осторожно спросил Джонни и даже засомневался, что его вообще можно было услышать, когда пламя так трещит. — Ага, — Джайро отозвался тут же, как по команде; все-таки услышал. — Дай мне минуту. — Да хоть две, — уже громче сказал Джонни, чтобы наверняка. — Если буду уверен, что ты не поляжешь прямо здесь. А я в этом не уверен. Сначала нож в руке Джайро замер, а после — и он сам. Он развернулся к Джонни нарочито медленно, как будто поворачивалось не тело, а ржавый механизм. Разогнулся и хрустнул позвонком. Поднял на Джонни глаза — практические невидящие, впавшие, будто втянутые внутрь черепа. Джонни не видел его таким никогда — даже в самую отчаянную минуту гонки, в Филадельфии.  Он стоял, прирос к месту, открывая и тут же закрывая рот. Что ему говорить? — Чего ты от меня хочешь, ДжоДжо? — Джайро отложил нож, отряхнул сажу, которая уже въелась в ткань рубашки — и без толку, рубашке все равно место в стирке. — Много чего, — Джонни смотрел на него сверху вниз, хмуря брови, пытаясь поймать этот ускользающий взгляд. — Но сейчас — чтобы ты отдохнул. По-человечески. Иди мойся и спи. Я дочищу картошку. Ножик за собой наточу. Дров еще с горку нарублю, если там не хватает. Джайро моргнул, медленно, будто веки были ему неподъемны. — Не нагружай тело, — только и сказал он. — А что мне тогда нагружать? Брюхо? Я и так плотно на откормке засел за эту неделю, — Джонни сделал шаг вперед, наступая на границу — она теперь ему не страшна и не опасна. — Все равно силы куда-то девать надо. И мне надоело уже быть просто немым и хромым, Джайро. Надоело смотреть, как ты убиваешь себя, не оставляя мне даже права на то, чтобы хотя бы просто быть рядом. Я не собака, чтобы я мог только есть, спать и ждать, когда хозяин соблаговолит со мной поиграть. И ты — не мой хозяин, ебаное все! Джонни сорвался на крик в последнем слоге и тут же спешно глянул в сторону — как бы их добросердечная старушка не сбежалась на сигнал о тревоге. Но в окне было темно и тихо. Значит, хозяйка уже спит. Он выдохнул, и ярость схлынула, оставив после себя лишь горький осадок и то самое чувство беспомощности, против которого он так восставал. Он опустился рядом с Джайро на корточки, и колени тут же заныли в протесте. — Мы же, блин, договорились, что будем равными друг другу, — сказал он тихо, но твердо. — На что мне мое тело, если я с ним ничего не делаю? Я за чудо бороться должен, глотки грызть, а ты мне не даешь занять себя даже самым простейшим. Имел я такую опеку знаешь, куда? Во что, вернее. Во что. Джайро смотрел на него. Не сквозь него, а именно на него. Его впавшие глаза, казалось, медленно фокусировались, впитывая контуры лица Джонни, его раздутые от негодования ноздри, сжатые губы. Джонни же почувствовал дикое, почти невыносимое желание прикоснуться. Растереть грязь с его щеки грубым пальцем. Слизать ее языком, чтобы за ее слоями найти знакомую кожу. Но он прикусил язык. До боли. Чтобы желание это ушло. — Под лежачий камень вода ведь не течет, — прошипел Джонни в наступившей тишине, нарушаемой только потрескиванием углей, обращаясь, скорее, к себе самому, чем к Джайро. — И что предлагаешь? — плоско спросил тот. — Да хотя бы, вот... — Джонни огляделся по сторонам, потом резким, почти яростным движением выхватил из рук Джайро нож; лезвие оказалось тупым и липким от картофельного сока. — Хотя бы даже картошку эту дочистить. Если я хочу выйти в ноль, я должен стать полезным. Хотя бы себе. Понял? Он не стал ждать ответа. Он ухватил следующую картофелину и принялся ее чистить. И, захлеснутый внезапным энтузиазмом — а то и непрошеной решимостью, — срезал с нее больно толстый слой, оставив жалкую сердцевину. Джонни, вообще-то, умел чистить картошку — этому нехитрому навыку научила еще старая экономка в поместье Джостаров, чтоб не слонялся без дела. Но пальцы дрогнули, зажав скользкий овощ, и перформанса не случилось. — Дочищай, — пробурчал ему Джайро, почти в ухо, не меняя позы. — Хрен с ней. Все равно завтра в пюре пойдет. Никто и не заметит. Джонни фыркнул, отрезал от очищенного комка ломтик и сунул его в рот. Начал жевать с тем видом, будто это было спелое яблоко, а не сырая картофелина. С детства ему нравился ее вкус — земляной, немного сладковатый, с хрустом. Одни называли это странным. Кто-то поумнее однажды сказал, что Джонни не хватает крахмала. И что, получается, за двадцать лет он так и не насобирал для себя нужного минимума? Но сам ответ еще проще — ему нравится, и все тут. Просто нравится. Ему, например, никогда не нравился изюм в булках —  он их всегда выковыривал оттуда и откидывал. Саму булку откусывал только тогда, когда убеждался, что ничего постороннего в ней больше не было. Даже зная, что постороннее — это всего лишь сморщенный виноград. Потому что обычный виноград Джонни как раз ел. Ел прямо гроздьями, украдкой таскал их с общего стола прямо себе в комнату. Особенно тот, который доставляли импортом с Египта. А изюм вот ему все равно не нравился. И в чужие тарелки Джонни все же заглядывать не привык, чтобы судить о вкусах. — Будешь? — прожевав, Джонни протянул к лицу Джайро еще один ломтик картофеля, на этот раз более аккуратный. — Сам ешь, — и впервые, впервые за эти долгие, тяжелые дни, Джайро выдал что-то, что тоже было сродни чуду: уголок его рта дрогнул в тени невесомой улыбки. — А вот потом мне не предъявляй, что я тебе ничего не предлагал, — Джонни сунул ломтик себе в рот и продолжил, глядя в огонь. — Дома была кухарка. И вот как только она выходила на балкон перекурить, я тут же хватал из таза одну-две чищенные картофелины. Один раз отец поймал меня за этим делом и прописал мне затрещину. Мол, не пристало наследнику лазать по чужим запасам, как крысе какой-то. Больше я на кухню не лез. Без присмотра. Джонни говорил это не для того, чтобы ему сострадали. Это не было даже ностальгией с его стороны — назад, в Кентукки, его по-прежнему ничего не утягивало. Он просто поделился этим с Джайро. Кусочком памяти. Не жалобой на нее саму. Джайро слушал, и его взгляд наконец-то не уходил в пустоту, а держался на Джонни. Он молча протянул руку, взял еще одну картофелину из ведра и начал медленно счищать с нее кожуру. Возобновляя процесс своей же работы. Потом тихо, почти неразборчиво, признался: — А я терпеть не могу оливки. Джонни повернул к нему голову, а Джайро смотрел уже даже не на него, а в темный, дальний угол двора, где стояла пустая клетка для кроликов. Самих кроликов при этом поблизости не оказалось. — Представь, были у нас деревья — и все плодоносили оливками. Из десяти деревьев лишь одно было яблоней, но урожая с нее толком не было. Она могла и вообще нас без яблок оставить. Поэтому на нее не надеялись, а ходили на рынок, я вместе с мелкими, и учились там искусству бартера, — он шмыгнул носом, почесал его кончик. — А я ненавижу оливки, ДжоДжо, и если бы хоть заикнулся об этом своему отцу тогда... да это ж самая большая измена родине. Всей культуре этой родины. Поэтому я выплевывал оливки, не жуя, пока никто не видел. Прятал их в салфетку, а потом выбрасывал. Молча. Как преступник. Это было такое маленькое, такое незначительное признание. Ничего общего с отречением от титула, с побегом, с тяжестью прошлого. Просто мальчишка, ненавидящий оливки в доме, где они были священны. Единственный бунт, на который он мог тогда отважиться. Джонни тоже помолчал, поводив пальцем по песку, выводя непонятные узоры — бесцельные петли и спирали, похожие на карту без начала и конца. Потом тихо, едва губами пошевелив, сказал: — Спасибо. — За что? — Джайро повернул к нему лицо, и в его взгляде было искреннее, усталое недоумение. — За то, что поговорил со мной, — Джонни пожал плечами, как будто это было очевидно. — Хозяйка английский не знает, а я от тишины чуть не на стены лезу. И очень психую, потому что и тебя вечно где-то носит. А меня как будто вообще не существует. Джайро поник. Снова стал тяжелее, будто только что скинутый груз вернулся на плечи с удвоенной силой. Джонни вздохнул и не выдержал — щипнул его за бок, прямо над ребром, где кожа была тоньше. — Блядь, — зашипел Джайро, дернувшись от неожиданности. — Это было не тебе в упрек, если что, — Джонни поспешил успокоить, но не отступил, а наоборот, придвинулся ближе. — Ты спину гнешь, выгрызаешь нам место под солнцем, и я это ценю. Очень ценю. Но не будет оно дороже вдвойне, если мы объединим силы? Ну, по старинке.  Он больше не щипал. Его рука легла на тот же бок, но теперь уже не щипком, а просто — ладонью. Слегка сжимала упругую, горячую плоть под грубой, пропахшей потом и дымом тканью. Живот Джайро вздрогнул под этим прикосновением, но он не отстранился. — Я тебе завтра рубаху твою постираю, вот что, — сказал Джонни, чтобы разрядить обстановку, и скривился, демонстративно оглядывая потрепанную ткань. — Не могу я на это смотреть. Это дерьмо никуда не годится. Джайро открыл рот, чтобы чем-то ответить, но Джонни продолжил, будто так и надо было: — А еще ты воняешь. Прямо конкретно. — А ты как будто сам розами благоухаешь, — Джайро притворно надулся, скрестив руки на груди, и в этой почти детской ужимке на миг мелькнул тот самый старый Джайро, за благополучие которого Джонни рвался в самое пекло. Джонни встал, отряхнул штаны от пепла и тут же, будто между делом, выдал: — Дров на баню хватит? Чтобы можно было растопить на двоих? — Ну уж нет, ДжоДжо, на этот раз я на твою херню не куплюсь, — Джайро запротестовал, но протест его уже не был стеной; он явно вспомнил их секс в термах дворца Цеппели, который закончился тем, что Август застал их направляющимися к Джайро в покои. — Ты меня изнасилуешь там на радостях после недели целибата. Тебе только дай повод залезть ко мне в штаны. Джонни, конечно, думал о том, как ему не хватало секса. Но говорить об этом прямо — значило подписать себе приговор и остаться без сладкого совсем. Но что-то в нем осталось, чисто человеческое желание помочь. Не услугу оказать, а именно помочь. Смыть с любимого человека эту коросту усталости и горя. Да и потом, зачем себе все усложнять, если они оба пропахли дымом и потом так, что в одной комнате с ними лечь спать будет просто самоубийством?  — Я волосы тебе помою, — сказал Джонни просто, зная, как Джайро тает, стоит кому-то притронуться к его гриве, но и позволял это далеко не всем. — Спину потру. Сам знаю, что в одного это делать неудобно. Особенно когда плечи ноют. — Там зеркало есть, вообще-то, — отозвался Джайро, уже почти сдаваясь, но цепляясь за последние формальности. — И руки у меня на месте. Я уж как-нибудь сам. — А у меня — глаза, — ответил Джонни тихо, но твердо. — И руки. И я вижу, как ты каждый вечер там скрипишь и мучаешься. Не хочешь, чтобы я лез к тебе с чем-то еще — ладно. Но дай мне хотя бы это. Просто помыться. Как два нормальных человека, которых помотало в пути. Это нормальное явление. Джайро смотрел на него с прищуром, с усталым недоверием, копошившимся в глубине потухших зеленых глаз. Он точно ожидал от Джонни подвоха. Тогда Джонни понял, что одними словами сыт не будешь. Значит, нужен залог.  Он выпрямился во весь рост, насколько это позволяли ему костыли, и посмотрел Джайро прямо в глаза. Его собственный взгляд был лишен привычной дерзости или игривости. Он был серьезным, едва суровым.  — Даю слово, — сказал он, и каждое слово было отчеканено, как монета. — Что в штаны к тебе не полезу. Ни руками, ни чем-то еще другим. Только баня. Только вода и мыло. Джайро не моргнул. — Точно-точно? — спросил он, и это был не каприз, а проверка. Джонни медленно кивнул. Он поднял правую руку, не сжатую на костыле, и прижал ладонь к груди, прямо над сердцем — жест, странно торжественный для этой грязной площадки у догорающего костра. — Точно, — повторил он. — Слово Джостара. Но по итогу слово Джостара, согласно плану Джонни, оказалось гнуснейшим блефом. Потому что теперь он нависал над Джайро, распростертым на животе на широкой скамье в крошечной бане, упираясь ему ладонями в разогретую паром, влажную спину и слушая, как тот бурчит. Сначала в пространство, себе под нос, а потом уже обращаясь непосредственно к Джонни, голосом, приглушенным деревом, в которое тот уткнулся лицом. — Пиздюк мелкий, — прошипел он, но Джонни даже не думал отпускать член Джайро из своего крепкого, уверенного кулака; его пальцы скользили по длине медленно и точно, выжимая из Джайро совсем другие звуки. — Знал же, я ведь знал, я знал... — Ну, ну, запричитал, — Джонни пробасил, с проснувшейся надменностью, по забытой привычке толкнувшись бедрами вперед в поисках контакта, хотя конкретно самим сексом они не занимались. — Слушай, — в голове у него что-то щелкнуло, озарившись внезапной и совершенно неуместной догадкой, — это не вот это имел в виду тот старый хрен, когда говорил тебе, что я от рук отобьюсь, если ты отвернешься? Он вдавил подушечку большого пальца в чувствительную кожу у головки, да с таким усердием и знанием дела, что Джайро аж вздрогнул всем телом, и скоро всякое тонкое чувство там действительно грозило уступить место более грубому натиску. Тот выдохнул долгим, сдавленным стоном, лицом в шершавое дерево скамьи: — Не смей даже шутить о таком. Джонни на секунду замер. Потом смягчил хватку, но не отпустил. Он наклонился еще ниже, губами коснулся мокрой кожи между лопатками. — А я и не шучу, — голос Джонни зазвучал серьезнее в густом пару. — Я правда не понимаю, какой еще херни от меня ожидают. Может, он просто глянул на меня и грешным делом подумал, что если меня без надзора оставить, я тут же побегу церкви жечь. Их ненаглядную часовню, к примеру. — А ведь есть что-то в этом, ДжоДжо, ты только подумай, — проворчал Джайро, и в его голосе пробилась знакомая, едкая ниточка, но теперь она обернулась в усталую покорность. — Есть в тебе что-то еретическое. Фундаментально неправильное. От природы.  — Например? — Джонни без нажима провел ногтями вниз по позвоночнику Джайро, собрав под ними ошметки омертвевшей кожи и мыльную пену; этот было точно так же практично, как почистить подкову лошади. — Что значит например? — раздраженно, но без настоящей злости удивился Джайро. — Далеко даже ходить не надо. Ты сказал, что мы просто помоемся. Слово дал. А что в итоге? Джонни задумался на секунду, его рука продолжала медленно, почти лениво двигаться. Пар застилал все. Стирал реальность. — У меня твой член в руке, — наконец произнес он, с какой-то абсолютно мертвой интонацией.  — У тебя мой член в руке, — эхом повторил за ним Джайро. — Вот. Это и есть еретичество. Ты даешь слово — и тут же его предаешь. Не из злого умысла. А просто потому, что не можешь иначе. Потому что твоя природа — брать то, что хочешь, когда этого хочешь. Не считаясь ни с кем и ни с чем. Это… первородный грех в чистом виде, Джонни. Только вместо яблока у тебя в руке мой член, да. Он сказал это так спокойно, так обреченно, что у Джонни даже не возникло желания спорить. Разве что с одним пунктом, который Джонни счел в корне несправедливым в отношении себя: — Только вот слово я давал про штаны. Что я в них не полезу. Штанов на тебе нет. Так что, технически, слово свое я сдержал. — Не снимает с тебя обвинений, — Джайро не стал возмущаться проснувшейся наглости Джонни, и Джонни был готов расцеловать его прямо сейчас за это отсутствие истерики. Глаза Джонни то и дело скользили вниз, к голой, смуглой коже ягодиц Джайро, к упругим мышцам, обтянутым гладкой, влажной от пара плотью. Он смотрел не просто на чужой зад — он смотрел на мужской зад. На мужчину, который был для него всем.  И, так как терять уже было нечего, он признался в том, что сидело в нем едва не с момента их первой встречи: — Я бы тебя взял. Рука Джонни на члене Джайро замерла. Джайро не дернулся, не отстранился. Он просто лежал, и Джонни видел, как напряглись мышцы его спины, как застыла шея. — Ты не засунешь в меня его, нет, — наконец произнес Джайро. — Если ты хоть немного различаешь берега, ты этого не сделаешь. А если сделаешь, я буду кричать. И нам с тобой крышка. На отказ или откровенное сопротивление самой идее это мало походило. Джайро просто оценил их риски.  — Я и не собираюсь, — Джонни сел на скамье, наконец отпустив Джайро, к досаде последнего — его член болезненно вздрогнул от внезапной потери контакта. — Я просто говорю. Что мог бы. Технически. Но не буду. Джайро сел рядом, плечо к плечу. Тепло их тел смешалось в клубах пара. Джонни старался не смотреть вниз, на его большой, еще еще возбужденный член, пульсирующий от неудовлетворенного желания. Смотрел вперед, на запотевшую стену. И тогда Джайро пробормотал одно-единственное слово: — Потом. Джонни резко повернул к нему голову, глаза расширились от непонимания. — Чего? — Потом, говорю, — Джайро размял себе лопатку, потянулся, и суставы хрустнули. — Сейчас же предлагаю просто удавиться и завершить начатое. Пока не остыли. И пока я не передумал. Далее Джонни уже не спрашивал разрешения и не ожидал дальнейших инструкций. Просто опустился перед Джайро на колени на мокрые доски и взял его в рот. Никакой здесь стратегии и логики. Только реакция на приглашение. И только пока Джайро не кончил, никто из них ничего не говорил. А разговорились они уже после.  Особенно Джайро, прижимая Джонни спиной к своей груди, с пальцами в его мокрых волосах, лениво массируя кожу головы. Усталость и удовлетворение наконец-то сделали их мягче, податливее друг для друга. — Если ты думаешь, что синьора Кьяра гоняет меня из вредности или потому, что видит во мне лакея, то ты ошибаешься, — пальцы Джайро нашли то место на спине у Джонни, где у него скрывалась его родинка в форме звезды, и начали круговыми движениями растирать кожу. — Ее сын и вся его семья были прижаты королевскими сборщиками за долги. Никого не пощадили. Дом отобрали, земли, скот. Даже его детей отняли в счет уплаты. А саму синьору просто погнали в шею. Она сюда пришла с котомкой за плечами и этой иконой Агаты. Выпросила у приходского священника эту развалюху. И держится.  Его пальцы продолжали свое медленное движение, и Джонни закрыл глаза, прислушиваясь к голосу и этому прикосновению больше, чем к словам. — Поэтому она и смотрит на тебя волком, когда ты борешься со своими ногами, — продолжал Джайро. — Она видит в тебе не калеку. Она видит выжившего. Который еще дышит и борется. И который, в отличие от ее семьи, пока еще имеет рядом кого-то, кто за него поручился. Меня. И она тебя не жалеет. Как минимум потому, что ты не проиграл. Вот что получается: старуха просто приревновала случайных путников к их счастью. К тому, что вопреки всем законам логики у Джонни все еще был его Джайро. Джонни медленно поднял руку и накрыл ладонь Джайро, лежащую у него на плече, своей. Сцепил их пальцы — свои, более тонкие и нервные, с его, широкими, с грубыми суставами, все еще липкими от мыла и пота. Поднес эту сцепку к своим губам и прижал к ним, не целуя, а просто чувствуя под кожей пульс, стучащий в запястье Джайро. Как тогда, в ебаной Филадельфии. — Дурень, — выдохнул он прямо в их сцепленные пальцы, и слово это прозвучало не как оскорбление, а как самое нежное признание, на которое он сейчас был способен. — Раньше нельзя было сказать? Зачем тянул? — А смысл, Джонни? — Джайро охнул, когда Джонни ткнулся лбом в их сцепленные пальцы, но не отстранился. — Это всё равно ничего бы не поменяло. Ты бы все равно злился, что я не с тобой. А я бы все равно гнул спину. И к тому же деньги она с нас не берет, так что с голыми жопами в порт не поскачем. Сделка честная: я гну спину, а она дает нам кров, даже если мы не служители божьи. Обмен услугами в экономике происходит так и больше никак. — Все равно дурень, — шмыгнул носом Джонни, не отпуская его руку. — Если бы я хоть что-то знал, я бы и не думал фестивалить. А так теперь наобещал тебе всякого с три короба. Теперь не отверчусь. Джайро повернулся к нему. Его свободная рука поднялась и большим пальцем отогнула подбородок Джонни, заставив того поднять глаза. — А что ты мне такого там наобещал, ну-ка? — спросил он. — Рубаху твою постирать, башка твоя дырявая, — Джонни ткнулся своим носом в подбородок Джайро. — И шляпа у тебя такая же. Дырявая. И только вот на этот, на четвертый день их пребывания в Санта-Агата-дей-Дуэ, случилось с ними что-то вроде покоя. Они все-таки отмылись, легли спать. А на утро пятого дня Джайро уже никто не стал эксплуатировать. Синьора Кьяра молча положила на стол узел с провизией — хлеб, сыр, вяленое мясо, немного фруктов — и проводила их крестом, за порог. Платеж был принят. Их сделка завершена. Они свободны ехать дальше. Когда они уже оседлали лошадей, и Джонни остановил Слоу Дэнсер у самой часовни, Джайро нахмурился. — Надумал все-таки после себя след оставить? Да не бери ты в голову, ДжоДжо. В порыве страсти и не такой бред нести начнешь. Никакой ты не еретик. — Да не буду я с ней ничего такого делать, — отмахнулся Джонни, спрыгнув с седла и ловко поймав костыли, но с такой при этом с непринужденностью, что даже ему самому стало видно: ноги, эти предатели, понемногу вспоминают свое назначение. — Не буду забирать у людей последнее. Я просто… помолюсь. — Кому на этот раз? — Джайро же оставался в седле, на своей Валькирии. Джонни замер у низкого входа в часовню, глядя в прохладную темноту за дверью. — Агате, — сказал он просто. — Чтобы пока мы скачем, вулкан вдруг не разразился. Или земля не разверзлась. Она же от этого, вроде как, защищает. Он не сказал главного вслух. Чтобы мы наконец попали домой. Чтобы больше не было необходимости оглядываться через левое плечо — лишь плюнуть три раза и жить дальше. Как все. Дверь со скрипом поддалась под ладонью Джонни, открывая прохладную, пахнущую воском и пылью тьму.  И тут сзади послышался мягкий стук копыт, а затем и шаги. Тень упала рядом с его собственной. — Постой, — сказал Джайро, спрыгивая с Валькирии и подходя к нему вплотную, и его профиль в утреннем свете был спокойным, решительным. — Никого не забыл? Я с тобой. И никто из них больше не топтался у порога.