Let the world burn

      Железные прутья впиваются в кожу. Холодные, как лезвия беспощадного ножа. Сколько ещё? Сколько ещё этой клетке держать меня, полукровку, отвергнутого и людьми, и демонами? Я, Скэриэл Лоу, мастер ролей, плетущий сети из лжи, чтобы однажды сорвать корону с головы императора. Но не сейчас...       Сейчас воспоминания жгли сильнее, чем цепи на запястьях. Тот бал. Тот проклятый новогодний бал во дворце. Как я туда попал? О, любопытство, это слабость, которая тянет вниз, в человеческую грязь.       Я вспоминал дворцовые залы, сверкающие, как фальшивые драгоценности. Глупцов в шелках и золоте, которые кружились в вальсе. Их лица искажённые улыбками, такими же фальшивыми, как их смех. Императорский приём, ха! Новогодний праздник, когда весь двор собирается, чтобы чествовать... что? Себя? Свою мелочную власть? Я стоял в тени, наблюдая, впервые в этом мире шума и блеска. Полукровка, я, сын демона и смертной, отвергнутый в аду за слабость крови, а здесь — за рога, скрытые под иллюзией.Я отыгрывал роль идеально. Лорд Лоу, верный слуга, с поклоном и улыбкой, маскирующей зубы.       Отвращение подкатывает волной, даже теперь, в этой клетке. Сколько увидел этих танцев. Этих кружащихся юбок. Этих потных ладоней, сжимающих друг друга в притворной страсти? Женщины в платьях, расшитых серебром, глупые, хихикающие, шептали о любви. Мужчины, в мундирах с медалями, пили вино, болтали о войне, о победах, которые они украли у других. Император на троне, жирный, самодовольный, с короной, сверкающей, как кровь на алтаре. Он смеялся, этот смертный тиран. И все вокруг ему подражали. Марионетки! Вот кто они. Мерзкие люди, дёргающиеся в ритме музыки, которая резала уши, как визг умирающего зверя.       Любопытство... да, оно было. Впервые увидеть это: огни на ёлке, мигающие, как звёзды в небе, которое они считают своим. Столы, ломящиеся от мяса, фруктов, вина. Всё это для того, чтобы набить животы и забыть о голоде за стенами дворца. Я попробовал, кусочек пирога. Он был сладким, приторным, как ложь на их губах. Отвращение скрутило желудок. Сколько ещё этой иллюзии изобилия? За дверями — нищета, войны, смерти, а здесь они празднуют, как дети, играющие в королей. Император поднимал бокал, произнёс тост за новый год, за мир, за империю. Мир? Ха! Их мир — клетка, как эта, где я сижу теперь, но они не видели прутьев.       Я вспоминал, как стоял у окна, глядя на снег за дворцом. Белый, чистый. А под ним грязь и кровь предателей. Люди подходили ко мне, болтали: "Лорд Лоу, как вам бал?" Глупцы. Я улыбался, кивал, играя роль, а внутри брезгливость ядом разливалась по венам. Их прикосновения, их запахи, их страх под маской веселья были отравой. Женщина, одна из придворных дам, коснулась моей руки. Её глаза блестели, как у шлюхи, предлагающей себя. — Танец? — спросила она. Я отказал, вежливо, но внутри кипело всё от ярости. Танцевать с ними? С этими червями, ползающими у ног императора? Нет, я пришёл наблюдать, планировать. Однажды свергнуть его. Доказать всем — демонам в аду, людям здесь — что недооценили меня. Полукровку, который станет императором.       Цепи звенят, напоминая. Сейчас я в клетке, связан, измучен пытками, которые они считают справедливыми. Но тогда, на балу... я чувствовал силу.       Их слабость смешила. Император танцевал с императрицей, их шаги синхронны и нелепы, как у роботов. Музыка — скрипки, флейты, барабаны — била в уши, как пульс умирающего. Сколько ещё этой музыки? Сколько ещё этих поцелуев под омелой, этих пожеланий счастья, которые звучали как проклятия? Пробила полночь. Фейерверки взорвались за окнами, красные, синие, золотые.       Отвращение. Всё это. Маскарад. Люди, прячущиеся за масками. Они пили, ели, смеялись, а я... я смотрел сквозь. Их император не бог, а червь, которого я раздавлю. Их лицемерие и ложь лишь иллюзия, которую я обнажу однажды. Но любопытство держало меня там, заставляло смотреть, впитывать. Впервые в человеческом празднике, и последний, надеюсь.       Теперь, в клетке, воспоминания были моим огонём. Сколько ещё? Сколько ещё терпеть эту боль, эти цепи, прежде чем я вырвусь? Они думают, что сломали меня, но нет. Бал показал: их мир хрупкий, как стекло. Один удар, и он разлетится вдребезги. — С Новым годом! — кричали они. Чокались. И я стоял в углу, наблюдал. Сердце стучало. Интересно. Почему они это любили? Почему плясали под музыку скрипок, что воют, как умирающие демоны? Я пробирался дальше от трона, отыгрывая роль, кланяясь, улыбаясь, но внутри... внутри ревело. Отвращение. Их прикосновения были липкими, как паутина, их взгляды скользкими, оценивающими, но не видящими меня. Меня!       Железные прутья... они не отпускают, впиваются глубже. Воспоминания — это цепи, которые я сам на себя надел. Тот бал, дворцовые залы, полные шума, как рой мух над падалью.       Я выскользнул на балкон, подальше от этих танцующих марионеток. Ночь холодная. Салют взрывался над головой, разноцветными огнями. Касные как кровь, синие как адское пламя, золотые как корона императора. Я стоял, глядя вверх, вдыхая морозный воздух, который не заглушал запаха пота и лжи изнутри. Сколько ещё этой иллюзии? Сколько ещё этих взрывов, обещающих радость, но несущих только пепел?       Тогда... он появился. Парень, примерно моего возраста, выскользнул из дверей. Как я, сбежал от толпы. Его лицо кривилось, как у меня, в отвращении к этому балу, этому празднику глупцов. — Готье Хитклиф, — представился он. Голос тихий, но уверенный, с ноткой насмешки. Светлые волосы, как лунный свет на снегу, серые глаза глубокие, как колодцы, где прячется надежда.       Он понравился мне сразу, этот светлый луч в море тьмы. Всё хорошее, что было в моей жизни — это он. Надежда, которая грела, даже когда цепи жгли кожу. Мы говорили, там, под салютом, о бале, о людях, о их фальшивой радости. —Этот советник — тиран, — сказал он, и я кивнул, чувствуя в нём родственную душу. Его смех чистый, не как их визгливый хохот, ласкал слух. Мы смотрели на салют вместе, и на миг... на миг мир показался не таким отвратительным.       В клетке теперь, эти воспоминания мучают. Готье... он приходит. Пробирается в подвал, где держат меня, связанного, измученного. Его шаги тихие, как шепот ветра, который уже давно не треплет мои волосы. Его светлые волосы мерцают в тусклом свете факела. Серые глаза — светлый исцеляющий луч, который прогоняет боль. Когда он здесь, тепло разливается по венам, цепи кажутся легче, а раны не такими глубокими. Он приносит еду, воду, иногда книгу. Шепчет слова утешения. — Ты выдержишь, Скэриэл, — говорит он, и я верю, потому что он никогда мне не лгал.       Его прикосновения осторожные. Рука на плече, через прутья, и боль утихает.       Сколько ещё этих посещений? Сколько ещё его присутствия, прежде чем... прежде чем я вырвусь?       Воспоминания о бале тускнеют, как салют, угасающий в небе. Теперь только настоящее. Клетка и холод камня под спиной.       Готье наклоняется ближе, его дыхание тёплое на моей щеке. — Сегодня они снова пытали тебя? — спрашивает он, и я киваю. Не в силах сказать что-то в ответ. Его серые глаза как свет в темноте. Как надежда, которая ещё держит меня. Он достаёт мазь, мажет раны, и боль стихает, превращаясь в тупую пульсацию.       Всё хорошее — это он. Этот парень со светлыми волосами, который увидел во мне не монстра, а... друга? Большее? В клетке, где время тянется, как цепи, его визиты единственное, что имеет значение. Он уходит, обещая вернуться, и темнота накатывает. Но мне теплее, чем обычно.       Цепи звенят, когда я шевелюсь, но мысли только о нём. Готье... он пробирается сюда, рискуя.       В настоящем, здесь, в подвале, я жду его шагов. Сколько ещё? Сколько ещё этой боли, прежде чем мы вместе свергнем императора? Но сейчас... сейчас есть он и тепло, которое он приносит. Воспоминания о бале уже далёкие, как эхо.       Теперь Готье. Его рука на моей. И мир сужается до этого. Надежда. Светлый луч. Всё хорошее. Сколько ещё ждать? Сколько ещё терпеть, прежде чем он поможет мне вырваться? Цепи жмут. Готье... он здесь, в мыслях, в настоящем. Сколько ещё? Сколько ещё, прежде чем свобода?       Железные прутья... они смеются надо мной, впиваясь глубже, как зубы голодного зверя. Готье... где ты? Дни тянутся. Недели. Месяцы. Пустота, где раньше был он. Его светлые волосы, серые глаза они тускнеют, стираются под волнами боли. Без него почти не кормят. Бросят крохи, если вспомнят, но чаще ничего. Голод режет, как нож. Разрывает плоть. Яд течет по венам.. Разъедает кости. Больно. Всегда. Много. Каждый вдох агония. Каждая рана гноится. Воняет, как этот проклятый дворец с его балами и салютами.       Злость копится, ненависть бурлит, как лава в аду. Сначала беспокойство. А вдруг его поймали? Убили за связь с демоном-полукровкой? Императорские псы, с их масками добродетели, могли увидеть в нём изменника. Сожгли на костре, как еретика?       Мысли крутятся, как вихрь в голове. А я шепчу его имя в темноту: "Готье... вернись".       Дни идут. Голод усиливается. Тело слабеет. Стражники смеются, швыряя объедки. — Ешь, урод, — рычит один из них, и я глотал, но это не насыщало.       Дни идут, и беспокойство гниёт, превращаясь в предательство.       Готье... ты бросил меня? Он был надеждой, светлым лучом, первым другом, первой любовью, первым теплом. Это всё ложь? Причудился?       Я пытался вырваться. Рванулся, сломал руку. Она хрустнула, как лёд под ногами. Но я не добежал. Упал, потому что цепи дернули назад. Боль взорвалась, как салют, но красный, не золотой. Полз к выходу, по камням, скользким от крови и мочи, но не сбежал. Стражники схватили, избили, бросили обратно. Рука теперь болит вдвойне, гниёт, как и остальное. Я кричал, проклинал Готье, императора, весь этот мир марионеток. Но в тишине, когда боль чуть стихает, сомнения шепчут: а вдруг он не был реальным?       Причудился ли мне этот парень с лунными волосами и глазами надежды? Первый друг, первая любовь, первое тепло. Всё это плод моего одиночества, галлюцинация в темноте?       Я вспоминаю балкон, салют, его голос. Но образ тускнел, стирался голодом и ядом. Была ли у него родинка на лице?       Теперь только боль. Разрывающая плоть. Разъедающая кости. Мне больно. Всегда. Много. Злость кипит. Душит ненависть к нему, к себе. Сколько ещё? Сколько ещё этой тьмы, прежде чем я найду выход? Или сдамся?       Ненависть растёт, чернит его образ, превращает надежду в яд.Его прикосновения, шепот, мазь на ранах теперь это кажется сном, придуманным больным измученным разумом. Я цепляюсь за мечту, за переворот, за свободу, но отчаяние накатывает волнами. Сколько ещё? Сколько ещё этой боли, прежде чем я сломаюсь?       Дни сливались в вечность, как гниль в моих ранах, разъедающая всё глубже. Забыли. Обо мне просто забыли. Стражники перестали приходить. Ни пыток, ни пинков, ни даже презрительного плевка. Цепи держали, но тело... тело таяло. Голод, этот вечный демон, рычал в животе.       Не кормили. Ни крошки, ни капли. Одиночество. Оно было хуже всего. Тишина, нарушаемая только моими стонами, да эхом капель с потолка. Сколько времени прошло? Недели? Месяцы? Годы? Время — шутка. Иллюзия, как тот мой первый императорский бал, где я притворялся человеком, а внутри бурлил хаос. Я сидел в углу, свернувшись, как эмбрион, кожа обтягивала кости. Яд в венах пульсировал. Раны гноились. Вонь от собственного тела душил. А голод... он сводил с ума. Мысли путались, как клубок змей.       Готье... где ты? Ты предал меня, ушёл, бросил на милость этих псов. Его образ тускнел, стирался, как рисунок на мокром камне.       Безумие пришло тихо, как тень. Сначала я шептал проклятия в пустоту, потом разговаривал сам с собой. С демоном внутри, с Готье, с императором. — Ты вернёшься, ублюдок, — бормотал я, но голос был чужим, хриплым.       Голод жёг, как огонь, и однажды... однажды я сделал это. От безумия. Кровь сочилась из ран. Вонючая, солёная.И я подумал: вода. Да, вода с потолка, как всегда. Лизнул палец, обмазанный ею, и глотнул. Горькая, металлическая, но в голове иллюзия. Вода.       Я пил собственную кровь, думая, что это спасение, что это утолит жажду. Смешно? Нет, ужасно. Смеялся, корчась на полу. Кровь текла, а я глотал, как идиот. — Ещё... ещё воды, — шептал я.       Сколько раз? Не помню. Безумие накрыло, как волна, и я плыл в нём, в хаосе мыслей, где Готье возвращался, но с лицом императора, и салют взрывался в моей голове, красный, не золотой.       Чернота пришла внезапно. Я думал: смерть. Наконец-то. Тело не выдержало голод, яд, кровь, которую я пил, как воду. Мир сузился до точки, потом исчез. Тьма, абсолютная, как бездна в душе демона. Я утонул в ней, с облегчением, с ненавистью к себе за то, что сдался. Смерть — лучший подарок в этом мире марионеток.       Но... очнулся.       Глаза открылись, и свет ударил, как солёная плеть по открытой ране.       Мягкая кровать. Любая покажется раем после пола пыточной камеры. После холодного камня, где я лежал в собственной грязи. Матрас подо мной, простыни чистые, пахнущие лавандой, не плесенью издёвка. Комната... не клетка. Окно, свет, воздух. Где я? Как? Мысли путались, как в безумии. Тело слабое, но живое. Боль была, но приглушённая.       Парень сидел рядом. Знакомый. Его глаза... серые. Но почему знакомые? Не просто знакомые — они были его глазами. Готье. Имя как из далёкого прошлого. Мучительного. Запретного. — Готье Хитклиф, — представился он с печальной улыбкой.       Он был рядом, живой, с лицом, которое я помнил, но не мог понять почему. Осознание накрыло позже…       Готье был бледнее, с морщинами, как у человека, прожившего жизнь в аду. Его светлые волосы падали на лоб, и он смотрел на меня с... жалостью? Страхом? — Скэриэл, — прошептал он, и голос был тем же, что на балконе, под салютом. Но почему глаза казались чужими? Это — он, мой единственный свет, мой предатель, мой друг. Но теперь... теперь он был другим А его глаза не полными надежды, как тогда, а тёмными, с тенями, как будто он видел то же, что и я.       Или нет. Это были его глаза, но в них отражалось что-то знакомое мне самому: хаос, боль, усталость и желание спалить всё дотла. Он напоминал меня, полукровку, отвергнутого всем миром. Почему? Потому что он изменился. Исчезновение. Оно сломало его, как сломало меня. Он стал похожим на меня, на тень, но с человеческим лицом.       Я хотел убить его. Злость вспыхнула, как огонь в венах. Предатель! Ты бросил меня, исчез, позволил мне гнить! Я хотел вцепиться в его горло, разорвать, как он истерзал мою душу. Но тело... не слушалось. Даже палец пошевелить оказалось пыткой. Рука, сломанная раньше, ныла, мышцы отказывали. Я лежал, парализованный, глядя на него, и ненависть кипела, но выходила стоном. — Ты... ублюдок, — прохрипел. Слова были слабыми. Первый раз я пожалел, что выжил. Смерть была бы милосердием. Конец боли, голода, одиночества. Теперь... теперь что? Этот парень, Готье, сидел здесь. Почему я жив? Чтобы страдать дальше? Чтобы увидеть его, предателя, и не мочь отомстить? Одиночество вернулось.       Я закрыл глаза, но чернота не пришла. Только боль, и его голос: "Ты в безопасности." Сколько ещё? Сколько ещё этой тьмы, прежде чем я взорвусь? Готье... почему ты вернулся? Или это новая пытка? Его глаза, знакомые, жгли, как воспоминания о бале. Золотом салюте, который оказался ложью.       Готье поднёс руку к моим губам, и я почувствовал вкус. Солёный, божественный. Его кровь. Жизнь моей родственной души. Глоток, один жалкий глоток, и огонь разлился по венам, как воскрешение из ада. Жадно сглотнул, но он отдёрнул руку, умный ублюдок. — Достаточно, — сказал он. Слишком много. И я стану монстром, способным стереть этот мир в пыль, разорвать его на клочки, как бумагу. Он боялся меня, даже теперь, после всего. Я бы сделал то же самое. Дал бы глоток и остановился, чтобы не выпустить демона на свободу. Чтобы посадить на поводок и воспользоваться как оружием для мести.       Мысли путались, но сила возвращалась. Тело, которое было мешком костей, начало трещать, раны затягиваться. Быстро, да, слишком быстро для человека, но недостаточно для демона. Я всё ещё слаб, как котёнок, но внутри бурлил хаос. Готье сидел рядом, его серые глаза, отражавшие тьму, смотрели внимательно.       Он рассказал. Как выкрал меня из тюрьмы, пока империя горела тихим переворотом без крови. Теперь истинный император на троне, не тот самозванец-советник, что правил марионетками. — Император? — фыркнул я, презрение кипело, как яд. — Он будет таким же, как и предыдущие. Люди все одинаково жалки. Короли, императоры. Они играют в свои игры, жрут друг друга, а мы, полукровки, гниём в клетках.       Готье улыбнулся, но не той улыбкой, что на балконе под салютом. — Не будет, — сказал он уверенно, и в его голосе была сталь. Я рассмеялся, кашляя кровью. Внутри кольнула надежда? Нет, только злость. Люди все одинаковы. Жалкие.       Готье помог выбраться. Мы скользили по коридорам, как тени. Его рука лежала на моём плече, поддерживая. Свобода. Я мечтал об этом годами. И наконец. Бежал от клетки, от цепей, от голода.       Готье вёл меня к выходу, шёпотом объясняя маршрут. Сердце колотилось, хаос в голове ревел. — Моя жизнь теперь прикована ко дворцу, — сказал он, остановившись у ворот.       Его глаза блестели от слёз. Счастлив? Лжец. Он обнял меня, крепко. Поцелуй трепетный, нежный, сладкий, как яд. Его губы на моих, и я чувствовал слёзы. Солёные, горячие, стекающие по щекам. Они остались на моих губах, как клеймо.       Предатель. Бросил меня. Он ушёл, растворился в ночи, оставив меня у порога свободы. Я стоял, дрожа. Его слёзы на губах жгли, как кислота. Один. Опять один.       Дни прошли. Я скитался, прячась, восстанавливаясь, но демон внутри требовал мести. Империя жалкая, с новым императором, который, по словам Готье, будет другим. Ха! Люди одинаковы, все до одного. Я планировал свергнуть, уничтожить, но силы всё ещё не хватало. Кровь Готье помогла, но не сделала меня по силе равным чистокровному демону. А другая была пустышкой.       Спустя несколько дней... он нашел меня. Люмьер Уолдин. Верный рыцарь нового императора. Его лицо каменное. Глаза ледяные. Настоящая псина на цепи. Он ворвался, как буря. Я сопротивлялся. Когти, зубы, демон внутри ревел. Уолдин был силён, обучен.       Первая шпага вошла в плечо. Боль взорвалась, как салют, красный, не золотой. Вторая — в бедро, третья — в бок. Кровь хлестнула, горячая, обжигающая. Четвертая — в руку, пятая — в грудь.       Пять шпаг, прежде чем я сломался.       Тело рухнуло, мир сузился до точки боли. Он тащил меня, волоча по камням, как мешок с мусором. Снова цепи. Снова кровь текла, но теперь перед троном. Новый император ждал?       Я лежал, связанный, истекая кровью, глядя на зал, полный марионеток. Коронация.       Ненависть — мой огонь. Он будет гореть. Всегда.       Торжественная музыка взорвалась в воздухе, как гром в голове, эхом отражаясь от стен бального зала. Того самого, где всё началось. Где я притворялся человеком среди этих пустышек. Этих марионеток в шелках и драгоценностях, насмехавшихся над полукровкой-демоном.       Новый год снова. Бал в честь него и по случаю коронации. И они все здесь, те же лица, те же смешки за спинами, те же взгляды, полные презрения. Как будто я лишь грязь под их ногами. Боль смешивалась с воспоминаниями о салюте, о балконе, о Готье... Я поднялся, шатаясь. Цепи звенели, как издёвка. И увидел распахнувшуюся дверь. Люмьера Уолдина рядом с другим рыцарем. Оба на коленях, как собаки перед хозяином. Они ждали, и я знал, кто войдёт.       Вот он. Новый император. Шаги эхом, мантия багряная как море крови. Моё сердце разорвалось, как бумага в руках ребёнка. Готье? Мой Готье? Тот, кто поил меня кровью. Целовал у порога свободы. Оставлял слёзы на моих губах? Удивление ударило первым. Острым, как кинжал, прутом. Злость за ним, кипящая, как лава, а потом ярость, жгучая, слепая, разрывающая изнутри.       Предатель!       Он шагал, и каждый шаг его бил ножом в мою грудь. Воспоминания о его объятиях, о крови, о обещаниях свободы. Всё ложь, всё пыль. Он стал ими, этими жалкими людьми. Императором, символом их мира. А я, демон на полу, брошенный, как мусор, отвергнут им. Сердце болело, не от ран, а от того, что он предал меня. Предательство жгло, как кислота, смешиваясь с безумием из той клетки.       Люмьер встал, когда Готье подошёл к трону, и заметил меня. В глазах Готье боль? Удивление? Нет, чёрт возьми, нет! Это насмешка. Думал я, сквозь туман ярости. Та же, что в его улыбке, когда бросал меня одного. Он знал, планировал, и теперь смотрит на меня, как на трофей, как на символ своей власти.       Мысли путались: тот балкон, тот поцелуй, тот голод и это. Он присел на колени перед троном. И Люмьер заговорил, пафосно, как актёр на сцене. Голос громкий, полный фальшивой веры. — Новый Император приведёт Октавию к процветанию! — ревел он, и зал аплодировал, пустышки хлопали. Овцы. — Он — символ перемен. Киллиан Парис Бёрко — истинный наследник династии. И доказательством станет убийство этого демона, этого отродья хаоса, что оскверняет нашу империю!       Убийство? Меня? Символом? Смех вырвался из груди, горький, смешанный с кровью. Я смотрел на Готье, на его мантию, на лицо, теперь чужое. Нет, это Киллиан. Он дождался, когда императорская корона опустится ему на голову, и кивнул.       Ярость вспыхнула ярче. Он позволит это? Позволит убить меня, как пса? Нет, демон внутри ревел: "Я вырвусь, разрушу, сожгу этот зал, как и воспоминания о нас двоих."       Готье... предатель. Его слёзы ложь. Он подошёл ко мне. Шаги эхом стелились по мрамору, как в том сне, где он был надеждой. А не этим жалким императором в мантии, красной, как кровь на моих губах после его поцелуев. Я сидел на полу и скалился. Цепи впивались в запястья. Кровь стекала вниз. Пять шпаг всё ещё торчали, как насмешка над моей силой.       Он встал надо мной. Готье, мой Готье предатель. Глаза холодные. Что-то в них треснуло, как ветка под ногой. Воспоминания нахлынули. Он смотрит вниз, и я шиплю сквозь зубы. Злоба кипела в моих венах. Император не дрогнул, даже когда заговорил, обращаясь к Люмьеру, стоящему рядом, как тень. — Ты был тем, кто мечтал увидеть наследника Бёрко на престоле, — сказал он, голос ровный, как лезвие. Холодный, как лёд.       Рука его потянулась к первой шпаге, воткнутой в мою грудь. Боль взорвалась, как фейерверк. Шипение вырвалось само. Злобный взгляд устремился на него. На лицо, которое я любил, которое целовал в темноте, но теперь оно чужое, императорское. Отвратительное. Ярость жгла, смешиваясь с болью от вытаскивания. Кровь хлынула сильнее, заливая пол, как в той клетке, где я голодал. Куда он приходил, кормил, обещал.       Киллиан не дрогнул, взгляд его вновь обращён на Люмьера, а я ревел внутри. Демон внутри выл. — Люмьер, ты сказал мне тогда, чтобы я вышел на балкон проветриться, это было частью плана? — продолжил он. Вторая шпага вышла, рывком. Боль как удар молнии. Тело дёрнулось. Готье исчез, оставил меня умирать, голодать, сходить с ума в темноте. Люмьер попытался остановить Киллиана, но император отдал приказ. — На колени.       Такой знакомый. Такой невыносимый. Такой мерзкий. Люмьер пал, как собака. Лицо его бледное, а я смеялся булькающим от крови смехом. — Люмьер, ты тогда рассказал мне, где держат Скэриэла, это было частью плана, да? — и третья шпага. Крик вырвался. Не сдержал. Вопль боли и злости пронёсся по залу. Тело изогнулось, кровь брызнула из раны.       Зал замер. Пустышки в шоке, а я ревел и тяжело дышал сквозь зубы и кровавую пену. Когда он нашёл меня в клетке, исцелил, это был план? Его план с Люмьером, чтобы сделать меня игрушкой, а потом бросить? Голос ровный, без жалости, продолжал, а я ждал. Демон внутри шептал: "Жди последней, идиот. Вытянет и подпишет себе приговор. Я вырвусь, разрушу, сожгу этот мир, как он сжёг меня." — Люмьер, ты помог мне исцелить Скэриэла. Даже тогда это было твоим планом? — четвёртая шпага отброшена на пол с лязгом.       Все замерли, не дышат, кажется, а я лежу. Дыры в теле пульсируют болью. В голове мелькают воспоминания о его руках на моих ранах, о тепле его крови, о словах. Но это ложь, всё ложь.       И наконец пятая. Он вытащил её, не отбросил, как другие, а схватил двумя руками. Занёс высоко над головой. Лезвие блеснуло. Как в том сне, где он клеймил меня слезами, а не собирался пронзить сталью. — Люмьер, ты хотел, чтобы Киллиан Парис Бёрко стал императором, и я им стал. Ты хотел, чтобы я изменил Октавию. И я это сделаю. В империи больше не будет лжецов и лицемерия. Прости меня, Скэриэл, ты был тем, кого я всегда любил и кого мечтал сделать счастливым. Надеюсь, после того, как твоя мечта осуществится, ты станешь свободным по-настоящему, — слова его, как удар. Печальные. Лживые. Лицеменые. Или искренние? Он не колебался, опустил шпагу вниз, пронзая себя, прямо в сердце.       Кровь брызнула, тело его рухнуло на меня. Тяжёлое. Его лицо, с печальной улыбкой, застыло. Скривился от боли, когда Киллиан рухнул на меня. Нос хрустнул, кажется.       Я замер, чувствуя кровь, тёплую, сладкую, дурманящую, на губах. Ту самую, что спасала меня раньше. Демон внутри завыл. Жадно повернулся. Губами припал к ране. И пил, пил, пил. Теперь я высасывал его жизнь, силу, ярость, предательство. Его и моё. Всё смешивалось в этом потоке. Кровь вытекала, а его тело слабело.       Он ушёл, его кровь во мне, а я... один, как всегда. Кто-то оттощил Киллиана...       Я встал, пошатываясь.       Смех рвётся из горла, безумный, как эхо в пустой клетке. Где я голодал. Куда он приходил с ложью на губах, кормил меня обещаниями. А теперь кровь его во мне, горячая, кипящая, смешивается с яростью и болью, которая разрывает грудь. Пять дыр, затягиваясь, пульсируют. Сила возвращается, демон внутри воет, ревёт, как шторм.       Я не сдерживаюсь, лицо закрываю руками, пальцы чёрные, когтистые, впиваются в кожу. Смех переходит в рык. Ярость и утрата сплетаются, как в тех ночах, когда он исчезал, оставляя меня в темноте, сходить с ума от голода. Теперь он мёртв. Егоо кровь — мой яд, любовь — предательство. Мир кружится, красный, как кровь на губах, и я теряю контроль. Демон берёт верх.       Бросаюсь вперёд, в толпу этих пустышек, этих лжецов в масках, которые шептались, глядя на мою казнь, а теперь они жертвы, мой пир.       Резня.Настоящая кровавая вечеринка. Хаос, как танец смерти. Я прыгаю на первого, руки в горло. Когти рвут плоть. Кровь брызжет фонтаном, горячая, солёная, как его, но чужая и пустая. Я пью, глотаю, пока тело не обмякает, бросаю. Следующий. Женщина в платье, кричит. Зубы в шею. Рву. Кровь заливает лицо, смешивается с моей. Ярость ревёт. Огнём выжигая воспоминания о клетке, о голоде, о пытках.       Я кружусь, как вихрь, когти в спины, в животы, внутренности вываливаются. Крики эхом. Кто-то пытается бежать, но я быстрее. Демон силён. Прыгаю на столы, разбиваю бокалы, вино и кровь смешиваются. Рву глотки, пью жадно. Тела падают одно за другим, как куклы. Кровь на стенах, на полу, даже на люстрах. Лужи, скользко. Я скольжу, но не падаю, ярость гонит. Смех сквозь кровь. Безумный, хаотичный.       Я убиваю, за него, за себя, за мир, который он хотел изменить, но сломался. Резня продолжается.       Кровь на губах, на руках, на теле. Сила демона во мне горела, как пламя, пропитанная кровью родственной души. Я смотрю на Люмьера, который сломанной куклой стоит на коленях. — Ты! Ты всё спланировал, ты сделал его императором, а меня жертвой! — воспоминания хлынули: тот балкон, куда Готье вышел "проветриться"... подстроено, тюрьма, где он "нашёл" меня, исцеление… всё ложь. Всё для трона, для этого мира лжецов. Готье... Киллиан... он пронзил себя, чтобы я пил, чтобы сила, превосходящая чистокровных демонов, стала мне доступна. Но почему? ади мечты? Моя мечта разрушить этот мир, этот трон, этих людей. Он знал? Планировал даже свою смерть, чтобы я стал сильнее?       Люмьер пытается встать, бормочет: "Он любил тебя, Скэриэл, но долг..." Я хватаю его за горло, поднимаю, как куклу, и шиплю: — Ты лгал ему и убил собственными руками.       Я швыряю его подальше от себя. Разрушу ли всё? Да… и стану королём хаоса.       Тяжело дышу в центре зала, последний упал. Осушен. Кровь капает с когтей, тело дрожит, ярость утихает, боль возвращается, как волна. Утрата жжёт, как огонь в венах. Душа превратилась в пепел. Демон внутри воет от потери, успокоенный местью. Он тоскует.       Я смотрю вокруг, на хаос. На смерть, которую принёс, как в тех снах о революции, о разрушении мира, где в конце меня ждало торжество и наслаждение. Но теперь только пустота. Вспоминаю его, Готье, лежащего там, у трона. Возвращаюсь. Шаги медленные. Иду тем же путём, что и он недавно. Кровь чавкает под ногами. И мантия из трупов тянется за спиной.       Поднимаю корону, тяжёлую, золотую. Надеваю на себя. Холод металла на голове, как насмешка. Поднимаю его тело. Лёгкое. Прижимаю к груди, сажусь на трон. Мрамор холодный подо мной.       Руки дрожат. Чёрные пальцы демона трепетно стирают кровь с его лица. Нежно, как в тех ночах, когда он гладил меня, убираю грязные пряди волос. Лицо бледное, спокойное. Я наклоняюсь, целую холодные губы в последний раз. Вкус крови, его и моей. Слёзы текут, кровавые, солёные, по щекам. Крик рвётся из горла. Запрокидываю голову. Вопль боли, утраты, любви, которая убила нас обоих, эхом разносится по залу. Где всё началось. Где всё кончилось.       Сижу на троне. Его труп на коленях, прижимаю к груди, как дитя, которое никогда не имел. Кровавые слёзы стекают, смешиваясь с его на моей коже. Чёрные демонические пальцы гладят родное лицо, нежно, медленно. По щекам, губам, векам, как в воспоминаниях о его прикосновениях. Бесконечно. В тишине, где только моё дыхание хриплое. И пустота, как мир, который я разрушу. Это позже, а сейчас только он, мой император, мой предатель, моя любовь, моя родственная душа. — Тебе нравится наша первая брачная ночь? — спрашиваю я у Готье, целуя его в лоб.