Кто идёт на юг

Край его новенькой шляпы болеро громко зацепился о узкий дверной проем. Взгляды гостей заведения сразу зашуршали по новоприбывшей фигуре, явно выбивающейся из общего окружения бара, долговязой и будто неестественной в своем замешательстве. Мужчина натягивает кончик шляпы, чтобы защитить лицо от нежелательного интереса, и незамедлительно уходит вглубь. Под его тяжелыми подкованными каблуками стонут деревянные половицы, на них остаются снежные следы ворчливой погоды. Холод, который он сюда впустил, заставляет сидящих у входа презрительно поморщится. Но враз бар приходит к своей привычной страстной нагретости от разгоряченных тел и оживленных бесед. Духота затягивает непримиримо, промершие от стужи конечности теплелись и понемногу стали разогреваться, наполняясь жизнью. Лязг каблуков, стук костяшек домино, звон стекла: все это варварски царапало слух. — Хочешь выглядеть загадочным, тогда выбирай что-то менее конфузное, — у Мерлина от прорезающего в мыслях голоса затрещал висок. — Твоя шляпа просто нелепа! — Замолчи, — Мерлин усаживается за свободное место и чванно стряхивает с плеч и краев шляпы остатки снега, принесенного бледной зимой в Ушуайе. Даже через маску обоняние улавливает перегар, сладковато прогорклий запах марихуаны и, похоже, запах прожженой жизни. — Здесь нет места твоему вкусу. Посетители, чьей единственной роскошью была свобода от завтрашнего дня, вернулись к своим нехитрым способам забыться и подпеванию Атауальпу Юпанки, более не обращая внимания на чудака в шляпе. Суровая погода вынуждает искать укрытие в каждом пропахшем табаком закуточке, как этот, и согревать себя теплом душевной компании и, конечно же, агуардьенте. Кто-то приходил в это место, чтобы скрыться от закона, но Мерлина затолкнула сюда буря, что свистит и бьется о хлипкое здание. Алеф осматривал помещение с тенью легкого отчуждения, изучая, куда на сей раз его привели эти ноги. Приглушенный точечный свет от ламп накаливания обозревал лишь редкие участки бара, как выцвевшая краска на стенах конвентильосов. — Отныне мы обосновались здесь, в Ушуайе, забудьте скалы Атакамы, стряхните ее пыль со своих сапог, скоро... — Мерлин, кто и был зачинщиком этой вылазки, решает нарушить тишину и твердо ораторствует для слушателей из головы. Он вновь ударяется в сбивчивую тираду о том, как же для них всех это решение было необходимо. — Ничто не затуманит мой разум в этот раз. Я добьюсь своего, будьте уверены. — Твои исследователи теории Фуко – просто кучка слепых баранов, что пытается установить порядок хотя бы на этом крошечном клочке земли, — Идеалист вновь дерзит и врывается в чужое единоречие, Алеф всматривается в его глаза-щелочки, пытаясь найти в них хоть каплю самообладания, — но они не способны осознать, что... — Прекрати этот бессмысленный поток ереси, — интонации возрастают, он сам уже не в силах боле сдерживаться, — я не собираюсь выслушивать того, кто ищет правду в слащавой поэзии. Ты орудуешь эпитетами, но не фактами! — Ты мыслишь категориями! Алеф лишь покачал головой и заодно отмахнулся от сигаретного смрада, что тянулся иллюзорной струйкой. В реальности его тело теснилось на неудобном барном стуле, впрочем сознание дорисовывало еще двух идентичных людей, сидящих рядом. И то, как Идеалист бы стучал кулаком по барной стойке, и то, как он вскакивает с сиденья, активно жестикулируя, и то как Мерлин бы выл от его речей. На периферии порхали захудалые юбки девушек, пляшущих на манер чакареры. Трактирщица поглядывает на него подозрительно, вглядывается в невозмутимую маску, будто на ней есть глаза, и все же решается окликнуть его. — Вам что-нибудь налить, сеньор? — и взгляд ее снова падает на высеченные впадины в виде рта, и тут осознание своей недальновидности сразу вспыхнуло на щеках: как же этот сеньор будет пить через маску? Но сеньор не отвечал, тогда она замечает икаты на его накидке – ну не мог же он не говорить по-испански? Алеф улавливает ее беспокойство, но очередные споры разумов прерывать не спешит, лишь поворачивает голову в ее сторону. Пряди красных волос, как спелый гранат, колыхнулись вслед за отрицательным покачиванием. Одной из тех редких вещей, которой он не находил объяснения, была причина, по которой люди оказываются в нечестивом баре на краю Огненной Земли. — ...грядет смена эпохи, я чувствую ее леденящее дыхание мне в спину. Лишь Комала принесет нам спасение, — обрывки фраз все еще гремели без устали. Увы, Алеф давно пустил все на самотек. — ...О, браво, твой ход мыслей великолепен...! — Идеалист всплескивает руками в каком-то отчаянии, его губы кривятся, находятся на грани, чтобы не удариться в очередные разглагольствования о единоличной правдивости его литературного пути и висцерального реализма. Если бы он действительно сидел за барной стойкой, то от безумных взмахов напитки гостей разлетелись на мельчайшие фрагменты. — Думаешь, что властью можно решить все проблемы, ты, твердолобый врач без лицензии!? Нить их разговора окончательно потеряна. — Но тем не менее, они со мной согласны, — Мерлин извлекает чернеющий дайс, сочащийся каплями неизвестной материи, похожей на бензин. Держит кость в руках благоговейно, изучает ее грани, исполосанные числами, лишь глазами, ибо она – истинная нестабильность. При виде нее даже Идеалист замирает. Дайс слегка левитирует над его ладонью, незаметно привлекая любопытные осторожные взгляды соседей по бару. — И завтра на рассвете мы начнем работу со Слезой Комалы, и заметьте, ее доверили именно мне. Этот кусочек божественного постулата, пожертвованный мне от грани иного мира, с помощью которого я докажу, что теория Фуко – это ключ к истине. Мелин выдерживает паузу и наконец выносит свой вердикт: — Я должен заточить нас, Алеф. — Я уже являюсь узником своего разума. Для меня нет никакой разницы, чтобы быть заточенным повторно. — Почему это мы должны считаться с тобой, Мерлин? И тогда Алеф пожалел, что отказался от выпивки. Он сыт ими по гроб, без возможности отстраниться. В подобные минуты он вспоминал их беседы с Парацельсом, который, пожалуй, был единственным и последним, кто был ближе всех к трансцендентальности, но затих навсегда вместе со своей розой. Пальцы щипают переносицу, настоящее тело возвращается к жизни и обращает неизменный фасад маски обратно к трактирщице, вздрогнувшей от неестественного поворота головы. — Сеньора, уделите мне виски, пожалуйста, — голос врезается в стенки маски, разнося вибрации его тенора. И вот стакан рокс попадает в его руки почти в одно мгновение. Но Алеф совершенно не умеет пить. Жидкость в стакане пленительно блестит, сердце колотилось бы сейчас где-то в горле. И тут без прелюдий он оттягивает край маски у подборка ровно настолько, чтобы оголить бескровные губы и припасть ими к стакану с огненной водой. Выпивает залпом, (запрокидывает голову назад так, что сидевшие рядом ужаснулись), обжигает горло и наполняет влагой глаза, но дальше – ничего. Под маской он поморщился. — Незнание – это ложная свобода разума... Затем второй шот выплескивается в пустой желудок без промедлений. Горло саднит, хочется кашлять. — Лишь дисциплина прокладывает нам путь... Но Алеф в ожидании эффекта, так что наливает третью до кучи. И только спустя время в голову ударяет какая-то дурь. В одночасье замолчали все, и даже чертовы кастаньеты с гитарой в ритме сердцебиения из радио. Голова в миг стала тяжелой, перемешанный ворох мыслей, словно намок и вобрал в себя тонну воды. Слипшиеся ресницы не давали разглядеть хоть что-нибудь внятно. О, это было отвратительно, но зато не было этих — О, Алеф, ты носишь свои печали, словно медали не мундире. И он действительно не станет тяжелее от еще одной ноши? сбившихся речей. Идеалист и Мерлин не сразу заметили изменений, только когда в глазах потемнело, их неугасаемые дискуссии замолкли. Волна горячей дрожи разнеслась по телу, нос защипало, однако Алеф рассчитывал на иной результат. Быстро шум не просто вернулся, а усилился троекратно: — Друг мой, ты сошел с ума! — мозг дорисовывает, как Идеалист хватается за голову и теряет равновесие, внушая себе всепоглощающее опьянение. Он заливается смехом, хотя эффект от алкоголя на деле был минимален. — Человек, назвавший себя Эль Алефом, началом всех вещей, пьет в гнусном баре отбросов! — Молчи, шкет, ты даже никогда не был пьян, не изображай из себя отъявленного винодавца, — буркнул Мерлин, и все же он обратил взор к Алефу, который уже пожалел обо всем. Бесполезное это дело – они не замолчали, только взбудоражились. Разом Мерлин выпрямился, вскакивая со стула и упираясь о край барной стойки. Все же виски возымело свой эффект, ноги подкосились, по арробе каждая. Сапоги шаркнули каблуками, не отрываясь от пола, он поплелся, сам не зная куда. — Я выбью из вас всякий вздор, — и сделал шаг к выходу на улицу, где на небо уже затекал вечерний розовый. Снег все еще бушевал. Он раненый в голову, кто решил бросить вызов антарктическому ветру. — Безумец! Ты хочешь бросить нас на растерзание холоду..! — в мыслях Идеалист задергался, и это отразилось на настоящем теле, что покачивалось, словно лишилось сухожилий. Этот сосуд уже давно не принадлежит кому-то одному, но сейчас это ощущалось особенно остро, в груди появляется какое-то теснение, будто в ней резко стало мало места для сразу троих. Мерлин снова оступается, отшатывается назад. Но он не падает. Что-то помогло ему ужержать равновесие. — Должно быть, ты перебрал с агуардьенте, дружок, — бархатистый окутывающий голос прозвучал у самого уха. Не спрашивая разрешения, руки на плечах направляют его к столику и опускают на стул одним настойчивым движениям. Такие касания были чересчур... сокровенными. — Кто она, черт возьми? — он рухнул на сидушку. Перед глазами только потертый столик, за которым располагалось нелицеприятное сборище, жадно всасывающее кокаин. Мерлин обомлел и попытался встать, но был словно пригвожден к треклятому стулу, а женские пальцы как назло прижимали плечи к изголовью. Тело теперь более непослушное, чем разум. — Что, пибе, ты не знаешь здешних обычаев? Тогда я научу тебя, — девушка усмехается с хрипотцой, изведавшей в жизни всякого, от нее исходил запах едкого перегара. Компания мужчин за спиной захохотала с ее слов. Каблучки чеканили о половицы. — Прекратите это, любезная, — Алеф единственный, кто смог бесстрасно выговорить в противовес головокружительным, но чуждым чарам. Чтобы тот наконец взглянул на нее, она приподнимает его подбородок так, что несуразная шляпа соскальзывает с макушки на пол приглушенным шлепком. Девушка ахает при виде изрезанной маски. Она вертит, стискивая в руках челюсть, искаженное лицо, когда как ее собственное выражало ступор, и даже наблюдающие за ними негодяи притихли. — Сеньор, снимите маску, сеньор? — но тот оцепенел от смятения. Руки по швам, пульс застыл. От страха пред ее вертлявой юбкой и весом, осевшим на чреслах, казалось, он протрезвел. Последний призрак его сопротивления опустился на ее запястье, как бы преграждая путь дальше. — Что ты возишься с ним, Эва? Не видишь, этот пибе от испуга ничего с тобой не поделает, — кто-то испустил смешок, а за ним еще одна волна хохота. — Посмотри на него, ты ему не по карману. Вот только Эве уже не это важно; важно, что под маской. Она проникает под ее край кончиком пальца (чувствует кожу и даже человеческую, что радует), вторгается дальше, на что Мерлин браниться про себя и, усердно борясь за здравомыслие, стискивает руку на ее запястье, та вздрагивает, но не отступает. — Что ты ожидаешь там увидеть, наивная? — Идеалист хихикает не от смеха. От отвращения. Ее спина закрывает обнаженную личину от чужих взоров, что нервно переглядываются между собой, видя ее волнение. Эва задерживает дыхание, как только маска приподнялась сполна. Оттуда ее сверлит пара тревожных и оскорбленных глазных зерен, пронзает ядовитым лезвием. И она тоже их боится, будто сейчас придушит, и все же, игнорируя угрожающую хватку, подступила к нему, прильнув губами. Алеф был похож на утопающего, тревожно тянущегося за остатками воздуха, а эта бесстыдница забрала последний. Какое право имеет? Все мышцы натянулись так, что на них можно было сыграть фламенко не хуже, чем на струнах. И как ни странно, Эва целует робкого господина уже ни потому, что это принесет ей доход, а потому, что она хочет познать его. Похожий на горячее удушье и мокрую обиду, связанный сжал губы в тонкие полоски, и было почти невозможно поцеловать по-настоящему. Идеалист и Мерлин яростно бормочут что-то невнятное, лишь Алеф, давно привыкший, что с его телом делают все, что вздумается, противится лишь внутренне. Тщетно суетиться, чтобы заново овладеть заторможенной плотью, тщетно давать отпор тому, что он отрицал как необходимость для себя. И, не оглашая свое поражение, он обмякает к великому сожалению для еще двоих, что не собирались сдаваться вовсе. Запястье девушки боле не сковано обхватом пальцев, его обе руки бессильно рухнули вниз, фаланги разомкнулись. И неожиданно по полу покатилась, может, бусина или камушек. Что-то неопределенное, но знакомое до мазолей в глазах. Его зрачки, присыпленные пеплом, вдруг вспыхнули. Похоже, Алеф был единственным из всех троих, кто услышал такой незначительный стук в шумном хаосе. Нехорошо. Явно нехорошо. Краем глаза он замечает чернеющий дайс, ускользнувший из его хватки. Слеза Комалы останавливается на одной маленькой липкой грани, зловеще транслируя числовой фасет. И все, что ему оставалось – с восторгом наблюдать, как материя скручивается и преобразуется разноцветными пятнами перед глазами. На мгновение его тело словно перенеслось на операционную кушетку, а этим ослепительным светом был хирургический светильник. Пространство, в котором ныне определяется его судьба, искривляется. Сначала все застывает, переминается в живой ком, пропадают звуки, а за ними и осязание. Пылкость на губах и пальцы на подбородке уплывают, смешиваются в бурлящем водовороте. Остается лишь этот колотящийся камешек, что поглощает и перекраивает все вокруг. Поразительно, что он не чувствует мерзлоты. Алеф очнулся на рассвете от взбешенных голосов в голове, припорошенной морозной белизной. В маске, но без шляпы, к безмерному счастью Идеалиста. Перед лицом лишь Огненные Анды. Слеза Комалы обыденно приютилась на его груди. Все это – насмешка над капризной судьбой. — Мы больше никогда не доверим тебе выбор заведений, Мерлин.