Фростелия Севера

Хосок вошёл в покои почти стремительно — так, что стража едва поспела отворить створы, — и всё же у самого порога он сдержал шаг. Порыв был обуздан привычкой, выученной с детства. Он остановился, склонил голову и корпус в почтительном поклоне — не уничижительном, но безупречно выдержанном, — и лишь затем выпрямился. — Ваше Величество, — произнёс он, и в ровности голоса сквозила плохо скрытая тревога. Король стоял у окна, спиной к залу. Пламя свечей отражалось в лакированной поверхности столика, делая тени резче. Он не обернулся сразу, будто давая времени тишине устояться. — К чему такая поспешность? — спросил он наконец, холодно и спокойно. Хосок сделал шаг вперёд, снова склонил голову — уже менее низко, но с тем же уважением. — Простите дерзость, — ответил он. — Но по дворцу ходят вести… тревожные. Говорят, Элиас заключён в темницу. Король медленно повернулся. Лицо его было непроницаемо, черты — выверены до последней линии, словно высечены из камня. — Он осмелился переступить меру, — произнёс государь. — И понёс следствие. Хосок нахмурился. Его пальцы непроизвольно сжались, но он удержал себя от лишнего жеста. — Какую бы меру он ни переступил, — сказал он осторожно, — темница не место для него. Не теперь. Вы знаете… в каком он положении. На мгновение между ними повисла тишина. Пламя свечи дрогнуло, словно от невидимого сквозняка. Король отвёл взгляд — всего на миг, — и в этом коротком движении скользнуло нечто, что трудно было назвать, но легко почувствовать: напряжение, глубоко спрятанное. — Ты говоришь так, будто сомневаешься в моём рассудке, — ответил он сухо. — Я говорю так, потому что опасаюсь последствий, — тихо возразил Хосок. — Не только для него… но и для вас, Государь. Холод, сырость, страх — всё это может причинить непоправимый вред. И если с ним что-то случится… Он не договорил. Слова повисли в воздухе, как недопущенное обвинение. Король медленно прошёлся по покоям, остановился у стола, коснулся края ладонью — жест точный, сдержанный. — Ты полагаешь, — произнёс он, не поднимая голоса, — что мне неведомы эти опасения? Хосок посмотрел на него прямо — редкая смелость, позволенная лишь близким. — Тогда прошу вас, — сказал он. — Пересмотрите решение. Если не ради него, то ради того, что носит он под сердцем. Двор не простит… и история тоже. Король наконец поднял взгляд. В нём не было ни гнева, ни тепла — лишь ровный, ледяной блеск. — История помнит лишь власть и порядок, — ответил он. — А чувства… остаются за закрытыми дверями. Король отвернулся к окну, словно желая скрыть выражение лица за холодным стеклом и тяжёлыми складками занавесей. За пределами покоев вечер опускался медленно, окрашивая сад в тёмные, почти чернильные оттенки. Лишь тогда он заговорил вновь — тише, но оттого не менее властно: — Ты пришёл не затем, чтобы рассуждать о порядке, — произнёс он. — Говори прямо, Хосок. Хосок задержал дыхание на краткий миг, затем вновь склонил голову — уже не столь глубоко, но с той особой почтительностью, что рождалась не из страха, а из понимания тяжести момента. — Я прошу дозволения, — сказал он ясно. — Позвольте мне навестить Элиаса. Слова прозвучали спокойно, но под их ровной поверхностью слышалось беспокойство, плохо скрываемое даже выученной сдержанностью. Хосок поднял взгляд лишь наполовину, не дерзая смотреть прямо, но и не желая казаться уклончивым. — Я не ищу оправданий его поступкам, — продолжил он. — И не ставлю под сомнение вашу волю. Но я желаю удостовериться, что с ним всё… сносно. Что темница не стала для него приговором прежде времени. Король медленно обернулся. Его шаги были размеренны, почти бесшумны, но каждый из них отзывался в тишине покоев напряжением. Он остановился напротив Хосока, на расстоянии, где слова звучали уже не для стен. — Ты слишком заботлив, — сказал он негромко. — Для того, кто не несёт ответственности за решения. — Именно потому, — ответил Хосок, и голос его дрогнул лишь на долю секунды, — я могу позволить себе быть заботливым. Там, где вы обязаны быть непреклонным. Король прищурился. На мгновение в его взгляде мелькнуло что-то острое, почти опасное, но оно тут же исчезло, уступив место привычной холодной ясности. — И что ты намерен сделать, увидев его? — спросил он. — Утешать? Внушать надежды, которых я не давал? — Я намерен лишь быть свидетелем, — тихо ответил Хосок. — Свидетелем того, что он ещё жив. И что дитя его не подверглось угрозе. Ничего более. Наступила пауза. Король прошёл мимо него, словно взвешивая не только слова, но и последствия. Его пальцы сцепились за спиной — жест, выдававший напряжение, которое он не позволял себе выказать лицом. — Если я дозволю это, — произнёс он наконец, не оборачиваясь, — ты войдёшь в темницу не как утешитель. Ты ступишь туда как тень. Удостоверься лишь в одном: что с ним всё в порядке. Хосок почтительно склонил голову. Король медлил ещё краткий миг, словно взвешивая сказанное, и затем добавил, уже строже: — Ты не пойдёшь один. Возьми с собой его слугу. Не смей оставаться с ним наедине — ни на одно дыхание. Он обернулся. В его взоре на мгновение мелькнула усталость — не плотская, но та, что рождается от непрестанной обязанности быть опорой для всех. Хосок вновь поклонился. — Я признателен вам, государь, — произнёс он негромко. Король не удостоил ответом. Он лишь едва заметно склонил голову — жест скупой, но вполне достаточный. И этого оказалось довольно. Хосок отступил на шаг, вновь склонился в поклоне и направился к выходу. Когда двери за ним закрылись, король остался один. Он вновь подошёл к окну, но теперь не смотрел в сад. Его взгляд был обращён внутрь — туда, где под идеально выверенной маской холода нарастала тревога, которой не суждено было найти ни слов, ни выхода. Где-то в глубине дворца темница дышала сыростью и тьмой. И король знал: позволив этот визит, он сделал шаг, который уже нельзя будет обратить вспять.

***

Элиас сидел в углу темницы, прижавшись к сырой стене. Мрак сгущался вокруг него, и каждый вдох отдавался в груди тяжёлой влажной тяжестью. Стены пропитывались сыростью, а земля под ним холодила до костей. Запах затхлости и железа висел густым, вязким облаком, и пальцы, соприкасаясь с влажной поверхностью, покрывались тонкой пленкой грязи. Он слышал больше, чем видел: скрипы, тихие шорохи по каменному полу — он точно знал, что они здесь, рядом, где-то в тени. Сердце сжималось, но он не шевелился, прислушиваясь к их осторожным шагам. И вдруг — лёгкое, почти неслышное скольжение. Он взял в руку обломок камня и без колебаний ударил им о стену. Звук эхом прокатился по темнице. Скрип замер, шум отступил. Он снова стукнул, ровно три раза, выдерживая ритм, как будто этот ритм был невидимой чертой, за которой крысы не осмелятся переступить. Элиас присел ещё ниже, обхватив живот руками. Тьма вокруг была полной, но он чувствовал, что сейчас хотя бы на несколько мгновений мир принадлежит ему. Шаги больше не приближались, лишь тихие капли с потолка падали вдалеке. Кап-кап. Он считал эти звуки, как когда-то считал удары сердца, когда боялся заснуть. Каждый — доказательство, что время идёт. А если идёт время, значит, ещё не всё кончено. Тьма молчала. И в этом молчании Элиас позволил себе роскошь — закрыть глаза и представить свет. Всего на мгновение. Его лицо было бледным, почти прозрачным, губы дрожали, а плечи — от усталости и холода. Дрожь пробегала по телу, и даже усилия удержать дыхание ровным не помогали сдерживать страх и усталость, вплетённые в каждое мгновение. Вдруг раздался скрип дверей. Элиас мгновенно напряг глаза. В щели пробился слабый свет свечи, растекаясь по каменным стенам и выхватывая из тьмы его осунувшееся лицо. Он моргнул, прищурился, пытаясь приспособиться к свету, и слегка отпрянул назад, словно сама яркая полоска пламени могла обжечь. — Боже милостивый… Элиас? — раздался голос, проникнутый тревогой, нарушив неподвижный покой темницы. Элиас приподнялся, плечи дрожали, но он собрал остатки силы. В глазах ещё читалось стремление к мужеству, к стойкости, но тонкая грань скрытой боли уже прорвалась — дрожь и усталость предательски выдавали его. Хосок переступил порог, за ним — слуга с корзиной. Пламя свечи отражалось в сырых стенах, освещая бледность Элиаса. Хосок осторожно разложил перед ним сосуд с водой, горячей еды и тёплое одеяло. — Попей, — произнёс Хосок негромко и сдержанно, так, будто оберегал. — И ешь, если силы позволят. Элиас попытался взять сосуд, пальцы дрожали. Дыхание становилось прерывистым, тело почти не слушалось. И тогда он не выдержал: слёзы потекли по щекам, горячие, солёные, смывая с лица иллюзию силы, которую он старался хранить. — Ваше Высочество… — выдохнул он сквозь дрожь, — простите мне слёзы мои. Хосок склонился ближе, осторожно положил руку на плечо Элиаса. — Сила не в том, чтобы молча терпеть, — произнёс он тихо. — Она в том, чтобы признать боль. В том, чтобы позволить себе быть человеком. Элиас сжал сосуд руками, позволяя слезам течь свободно. Его тело дрожало, сердце билось неровно, но рядом с принцем, рядом с заботой, даже эта темница, с её сыростью, холодом и зловонием, казалась чуть легче, чуть менее непроглядной. Хосок накрыл его тёплым одеялом, бережно поправил волосы, расставил воду и пищу под рукой. Его взор был тих, но настойчив, словно молчаливое обещание: в сей час никто не осмелится причинить Элиасу вреда. Элиас прислонил голову к стене, глядя на огонёк свечи, который плясал по стенам. Дрожь постепенно утихала, но усталость не отпускала. Хосок сел рядом, осторожно, чтобы не потревожить бледного принца. — Знаешь, — произнёс Хосок тихо, — недавно довелось мне услышать одну из сонат Франца Шуберта… В ней таилась глубочайшая печаль, но вместе с тем сквозила едва уловимая надежда. И в самой мрачной мелодии звучало утешение. Элиас приподнял глаза, слабая искорка интереса промелькнула в его взгляде. — Шуберт… — пробормотал он, — да, его «Лесные эхо»… Я помню, как впервые услышал сию мелодию. Она так тиха и вместе с тем столь сильна. В ней слышится и тоска, и нечто светлое, едва уловимое, но неоспоримое. Хосок кивнул, слегка улыбнувшись, стараясь, чтобы его голос оставался ровным, успокаивающим: — Точно. И Дебюсси — мастер импрессионистской музыки, его «Clair de lune»… тихий, словно лунный свет, но в нём есть и своя нежная грусть. Ты когда-нибудь слышал, как оно звучит в полной тишине, где каждый звук будто висит в воздухе? Элиас кивнул, губы дрогнули в лёгкой улыбке: — Я… я помню один вечер, в королевском приёме в Бергене. Там звучала сия соната, и даже стражники, стоявшие на страже, казалось, замерли в удивлённой тишине. Всё исчезло… кроме самой музыки, наполнившей зал чарующим дыханием. Хосок опёрся локтем о колено, руки сомкнуты, взгляд внимательный, почти как учитель, рассказывающий ученику о тайнах искусства: — А Гайдн? Его симфонии столь живые, что кажется, будто они сами улыбаются. В них слышится и радость, и игривость, и тайное одиночество. Мне представляется, что он учил слушателей ценить каждый миг. Элиас закрывал глаза, позволяя себе представить музыку, которой давно не слышал: мягкий звук фортепиано, скрипки, тихие акценты, переливы гармонии. Его плечи расслаблялись, дыхание становилось ровнее. — Да… — прошептал он, — в музыке даже боль становится терпимой. Каждая нота — словно крошечная надежда. Хосок слегка улыбнулся, видя, как принц постепенно оживает, и тихо добавил: — Музыка не спасает, но способна вернуть хоть частицу самого себя. И в этом таится великая сила, Элиас. И в тот миг тьма вокруг казалась чуть менее непроглядной. Пламя свечи отражалось в сырых стенах, отражение колебалось, словно лёгкая музыка в воздухе. Элиас снова вдохнул полной грудью и на короткий миг почувствовал, что мир, пусть даже темница, может быть наполнен чем-то светлым. Разговор о музыке растекался медленно, словно густой свет через витражные окна, и казалось, что минуты теряют всякий счёт. Элиас слушал принца, а мысли о темнице постепенно отступали, оставляя лишь звуки, образы и тихую гармонию. Они говорили о сонатах, симфониях, о том, как музыка умеет лечить душу, не спеша, без необходимости прерывания. Время шло незаметно — капли с потолка падали в едва слышном ритме, а свет свечи плясал по стенам, словно сами ноты танцевали в воздухе. Хосок тихо вдохнул и с сожалением произнёс: — Я вынужден уйти, Элиас. Но не забывай: ты не покинут. То, что дарует душе утешение не оставит тебя, даже когда свет вокруг померкнет. Элиас поднялся на ноги, колени его дрожали. Он сделал шаг навстречу уходящему, но внезапно тело предательски отказало. Его ноги подкосились, и мир закружился: стены, свет свечи — всё слилось в вихрь. — Элиас! — Хосок резко шагнул вперёд, но тот уже терял опору. Он подхватил его прежде, чем тело коснулось холодного камня. Элиас осел в его руках безвольной тяжестью, бледный, почти невесомый, дыхание его было редким, глаза сомкнулись. Не раздумывая ни мгновения, Хосок прижал его к себе, подхватив под колени и плечи, и громко, властно окликнул во тьму коридора: — Стража! Немедленно отворите двери! Секунды тянулись мучительно долго. Хосок стоял, держа Элиаса на руках, чувствуя, как холод темницы пробирается сквозь одежду, а хрупкое тело в его объятиях дрожит и едва держится жизнью. Раздались поспешные шаги, заскрипели засовы. В дверях показались стражники, остановившиеся на миг, увидев принца без сознания. — Живо! — произнёс Хосок жёстко. — Отворяйте путь. Стража поспешно распахнула двери темницы. Хосок шагнул вперёд, не выпуская Элиаса из рук ни на мгновение, и вынес его из мрака, словно сам свет, вырванный у тьмы. — Держитесь, — тихо прошептал Хосок, глядя на бледное лицо Элиаса. — Всё будет в порядке.

***

Элиас пришёл в себя уже в покоях — если это и можно было назвать пробуждением. Сознание возвращалось к нему рывками, словно сквозь плотную завесу жара и боли. Воздух был тяжёл от запаха трав, горячей воды и расплавленного воска. Свет ламп дрожал, отражаясь в полированном дереве мебели и золотистых тканях балдахина. Он лежал неподвижно, укрытый до груди, кожа его была обжигающе горячей, губы пересохли, дыхание — неровным и поверхностным. У изголовья стоял Леонард Хольм. Его лицо, обычно собранное и сдержанное, теперь было напряжено; пальцы нервно сжимались и разжимались, будто он не знал, куда деть руки. Он не сводил взгляда с Элиаса, словно боялся, что стоит отвернуться — и тот исчезнет. Чуть поодаль, у окна, стоял король. Он был без короны, без парадных знаков власти, в тёмном домашнем камзоле, но именно теперь казался особенно величественным — и особенно сломленным. Его осанка оставалась прямой, но плечи были непривычно застывшими, словно он нёс невидимую тяжесть. В глазах — глухая, тяжёлая ярость, обращённая не наружу, а внутрь. Он смотрел на Элиаса так, будто впервые позволил себе увидеть истину — не удобную, не оправданную, не прикрытую долгом, а обнажённую и жестокую. Таков был итог. Таков был след его решений. Старый лекарь сидел у постели, склонившись над телом Элиаса. Его седые волосы выбились из-под шапочки, руки дрожали не от возраста, а от сосредоточенности. Он осторожно касался запястья, затем шеи, прислушивался, закрыв глаза, словно надеясь уловить не только биение крови, но и саму волю к жизни. — Жар слишком силён, — произнёс он наконец глухим, усталым голосом. — Тело истощено. Слишком долго холод, сырость и страх терзали его. Он велел подать тёплые компрессы, настоял на смене простыней, проверил приготовленный отвар — горький, густой, пахнущий корнем и дымом. Леонард тут же исполнил всё, не задавая вопросов, будто каждый жест был для него способом искупить собственное бессилие. Лекарь осторожно приподнял край одеяла, положил ладонь на живот Элиаса — бережно, почти благоговейно. Его пальцы замерли. Затем он сменил положение руки, нахмурился, снова прислушался. Прошло несколько долгих, мучительных секунд. — Что? — голос короля прозвучал резко, слишком резко для тишины покоев. Старик медленно выпрямился. Его лицо было серым. — Я… не ощущаю сердцебиения ребёнка, Ваше Величество, — сказал он тихо. — Возможно, жар заглушает его. Возможно… — он запнулся, — дитя слишком ослабло. Леонард резко отвернулся, словно не в силах вынести этих слов. Король шагнул вперёд. Теперь он стоял у самой постели, глядя на Элиаса сверху вниз — на его бледное лицо, на влажные от пота виски, на едва заметное движение груди. — Спасите его, — произнёс он глухо. — Оба. Я приказываю… — голос дрогнул, — и прошу. Лекарь склонил голову. — Я сделаю всё, что в моих силах. Но ныне мы боремся не только с болезнью, — он взглянул на Элиаса с тяжёлым сочувствием, — но и с истощением души. Если он не удержится… тело может не последовать за лечением. Он снова занялся своим делом, накладывая компрессы, подавая настои, бормоча под нос старые формулы и молитвы, которым научился ещё в юности. Король опустился на колени у постели — медленно, словно этот жест стоил ему огромного усилия. Он протянул руку и коснулся пальцев Элиаса — осторожно, почти боязливо. И в этот миг злость в его глазах уступила место чему-то куда более страшному: осознанию, что даже королевская власть не всегда способна вернуть то, что было почти уничтожено. Время тянулось мучительно медленно. В покоях стояла тишина, нарушаемая лишь редким треском фитиля и тяжёлым, неровным дыханием Элиаса. Лекарь вновь склонился над постелью, будто не желая отпускать надежду, и осторожно, снова положил ладонь на его живот — не сразу, не решаясь, словно боялся спугнуть то хрупкое, что ещё могло удерживаться в этом теле. Он замер. Пальцы его дрогнули, затем медленно сжались, словно уловив нечто едва ощутимое. — Постойте… — прошептал он, не поднимая головы. Все в комнате будто перестали дышать. Старик чуть изменил положение руки, склонился ниже, прислушиваясь не только телом, но и всем своим многолетним опытом. Прошло несколько долгих секунд — и вдруг его лицо, до того мрачное и усталое, изменилось. — Есть… — произнёс он тихо, почти неверя собственным словам. — Слабое. Очень слабое… но есть биение. Леонард сделал шаг вперёд, не скрывая облегчённого выдоха. Король поднялся резко, слишком резко, словно одно это слово вернуло ему почву под ногами. — Вы уверены? — спросил он глухо. — Настолько, насколько могу быть уверен человек, проживший с человеческой плотью более полувека, — ответил лекарь. — Дитя живо. Но оно держится на последнем пределе, как и сам господин Элиас. Любая неосторожность… — он не договорил, но смысл был ясен. Он тут же принялся за распоряжения: велел поддерживать тепло, менять компрессы, не тревожить Элиаса без нужды, поить его лишь малыми глотками настоя, когда позволит дыхание. Затем, поднявшись, обратился уже прямо к Леонарду: — Ни света яркого, ни шума. Если жар усилится — зовите немедля. Если он станет бредить — не перебивайте, но слушайте. Иногда разум говорит то, чего тело уже не в силах удержать. Леонард молча кивнул, принимая каждое слово, как долг. Лекарь поклонился королю — глубоко, с уважением, но и с тяжестью понимания, — и медленно направился к выходу. Леонард задержался на миг, бросив взгляд на Элиаса, затем последовал за ним, тихо прикрыв за собой двери. И покои погрузились в ночную тишину. Король остался один. Он сел у постели, ближе, чем позволял себе прежде, и долго смотрел на лицо Элиаса — бледное, измученное. Пот блестел на висках, ресницы подрагивали, губы иногда шевелились, словно слова рвались наружу. Жар не отпускал его. — Нет… — прошептал Элиас едва слышно. — Пожалуйста… Король вздрогнул и наклонился ближе. — Я здесь, — сказал он тихо, почти неслышно. — Я рядом. Элиас не слышал. Его голос стал сбивчивым, детским, лишённым защиты и гордости. — Папа… — губы дрожали, дыхание сбивалось. — Папа… останови его… Король замер. Имя, которое сорвалось с его губ, звучало не с отчаянием, а с тихой, болезненной тоской, сердце сжималось от переживаемой скуки и желания видеть знакомое лицо: — Папа… Он осторожно сжал пальцы короля в своих, почти цепляясь за тепло и близость, словно боясь, что оно исчезнет. За окнами уже бледнели первые предрассветные тени, а часы тянулись медленно, почти бесконечно. Элиас то засыпал, то снова бредил, зовя то его, то короля, смешивая воспоминания и настоящее в тихом, еле слышном шёпоте — каждый звук наполнен был тоской по тому, кого он любил и по кому скучал. Король не ушёл. Он сидел до рассвета, не смыкая глаз, наблюдая, как ночь медленно уступает место утру, и впервые за долгое время позволил себе не быть королём — лишь человеком, который слишком поздно понял, сколь хрупка жизнь того, кого он должен был защитить. И где-то глубоко, едва различимо, продолжало биться маленькое сердце — слабое, но упрямое, словно напоминание, что надежда иногда возвращается шёпотом, а не криком.

***

Утро пробивалось сквозь тяжёлые занавеси, бледным светом рассыпаясь по покоям. Солнце было ещё низким, едва освещая мраморные полы и потускневшие золотые рамы зеркал. Воздух был тяжёлым, пропитанным запахом лекарственных отваров, пота и воска. Элиас лежал неподвижно, укутанный в тёплые покрывала, кожа его всё ещё обожгла жаром. Лицо оставалось бледным, глаза иногда едва приподнимались, словно он пытался удержать в себе реальность, но силы не было. Старый лекарь вошёл первым, тихо, но уверенно. Он внимательно осмотрел комнату: стоявшие рядом король и Леонард Хольм замерли, каждый взгляд был напряжён, полный тревоги. Лекарь опустился на колени у постели, положил ладонь на лоб Элиаса, затем на его живот, проверяя дыхание, пульс, внутреннее тепло. Его лицо потемнело. Он тихо выпрямился, тяжело вздохнув. — Я… боюсь, — произнёс он наконец, сдержанно, но с тяжёлым сердцем, — что дитя не выжило. Сердце его больше не откликается. Эти слова прозвучали как удар, глухо эхом разлетевшись по комнате. Король сжал кулаки, плечи напряглись, дыхание участилось. Глаза его полыхали, но не наружной яростью, а взглядом внутреннего гнева и вины — гнев на самого себя за то, что позволил Элиасу оказаться в такой опасности. Элиас не мог ответить. Лицо его побелело ещё сильнее, губы задрожали криво. Он попытался пошевелиться, поднять руку, но слабость превозмогла его; тело снова осело в покрывалах, обмякшее и хрупкое. Лекарь, тронутый всей этой болью, осторожно продолжил, стараясь говорить ровно: — Чтобы спасти господина Элиаса, — начал лекарь, голос его дрожал, словно сам он боялся произнести эти слова, — надлежит очистить организм. Матка ещё удерживает остатки плода, и промедление может обернуться смертельной опасностью. Он сделал паузу, тщательно подбирая выражения, чтобы не причинить лишней тревоги: — Мы прибегнем только к щадящим средствам: согревающие припарки, отвары и лёгкое, осторожное стимулирование сокращений матки. Всё будет происходить постепенно, с предельной осмотрительностью, дабы избежать кровотечения и заражения. Насилия не будет. Лекарь склонился к постели, внимательно проверяя пульс и дыхание принца, и тихо добавил, почти шёпотом: — Всё это необходимо, чтобы тело господина Элиаса могло безопасно освободиться от того, что угрожает ему. Лишь тогда он обретёт силы вновь и сможет восстановиться. Король вздохнул и опустился на край кровати, взгляд его смягчался, но глаза всё ещё полыхали внутренним огнём. Он протянул руку к Элиасу, осторожно коснувшись его ладони. Элиас вздрогнул, но не от облегчения — а от гнева и разочарования. Его глаза сверкнули тихой бурей, губы сжались. Он ощущал, что сила, которой король хотел поддержать его, приходила слишком поздно; что всё, через что ему пришлось пройти, — следствие его решений и бездействия. — Почему… — с трудом выговорил Элиас, зубы сжаты, — почему Вы позволили этому случиться? Голос его был едва слышен, дрожал, но в нём слышалась сдерживаемая буря — обида и гнев, смешанные с болью, которой не было куда деть. Каждое слово будто тянуло за собой тяжесть утраченного доверия, а взгляд, прикованный к королю, требовал ответа, которого Элиас одновременно боялся и жаждал. — Я не оставлю тебя, — произнёс король твердо. Слёзы стекали по щекам Элиаса, тихие и солёные, но несли с собой не только боль — в них была ярость и разочарование, и жалкая попытка найти опору в этом мире, который предал его. Лекарь сделал знак Леонарду, чтобы тот был готов выполнять каждое его указание. Затем, тихо и осторожно, вышел из покоев, оставив короля и Элиаса наедине с болью, молчанием и первыми проблесками рассвета.