Почти горько

В свои объятья волны взяли души их.

— Архилох

После инцидента в Малфой Мэноре — с егерями и истязаниями Беллатрисы — Гарри и Гермионе пришлось сразу вернуться в дом Блэков на площади Гриммо — безопаснее места не было во всей магической Англии. Рон так и не связался с ними после той ночной ссоры в палатке и, хотя Гермиона настойчиво требовала трансгрессировать в Нору хотя бы на пару минут, чтобы примириться с Уизли, Гарри отказывался, убеждая её, что это будет опасно не только для них, но и для Молли, Артура, Фреда, Джорджа и — в особенности — Джинни. Гермиона вздыхала, молчаливо соглашаясь с Гарри — она понимала, что бессилие и сожаления, с которыми они свыклись, как с дальними родственниками, приехавшими на долгие выходные, могли быть рассеяны только надеждой на то, что «завтра» — непременно наступит и рядом будет тот, с кем получится его разделить. — Слава Мерлину, Добби успел трансгрессировать с остальными к коттеджу «Ракушка», — голос Гарри отвлёк Гермиону от чтения «Древних рун», которые она всегда доставала из своей расшитой бисером сумочки, когда нужно было — по возможности — не думать. Гарри ходил по комнате, продолжая рассуждать вслух: — Всё-таки, какая же скотина этот Малфой! Конечно, он нас не выдал, но мог бы и помочь, раз уж на то пошло. Нельзя играть за обе команды. — Что?.. Да, да. Полумна, кстати, прислала своего Патронуса. Говорит, всё хорошо, — задумчиво ответила Гермиона, морщась и потирая повязку на руке. — Сильно болит? Давай я наложу лечебные чары? — Ну, это вряд ли! После того магического сиропа от кашля, который ты наколдовал пару недель назад, я не могу позитивно отозваться о твоих целительских данных. — Хорошо-хорошо, — Гарри примирительно вытянул руки перед собой и засмеялся. Он почувствовал, как кожа у его губ мягко, но всё же непривычно собралась в складки. Ощущение это так его удивило, что он осторожно коснулся щеки рукой. Гермиона заметила смущение Гарри, сделала к нему пару шагов и ласково положила руку на его плечо: — Не волнуйся, смеяться ты пока не разучился. Джинни точно понравится твоя лучезарная улыбка! — Гермиона не смогла сдержать чуть заметную ухмылку. — Уже поздно, я пойду спать. Спокойной ночи, Гарри. — Добрых снов, Гермиона. Семейные реликвии Блэков, аккуратно собранные Гермионой в сырой угол и укрытые пыльными бархатными портьерами, наполняли спальню частицами тёмной магии. Гермиона знала, что Сириус был хорошим человеком, но жить в его родовом гнезде, в месте, где вели быт все его предки, ежедневно повторяя «Toujours Pur», было тревожно и… тягостно. Гарри догадывался о переживаниях Гермионы, поэтому отдал ей спальню Сириуса — пустую, но самую чистую в доме, наполненную остатками его доброй юношеской магии, — а сам расположился в комнате, на двери которой была ювелирно выведена надпись: «Не входить без ясно выраженного разрешения». Гарри вышел из спальни Сириуса и прикрыл за собой дверь, давая Гермионе побыть в тишине. Он не мог представить, что она чувствовала после мучений Беллатрисы, но точно знал, что его нелепые утешения никак делу не помогут. Всё, что он мог — придумать план, найти новую зацепку, и — главное — не тревожить Гермиону вопросами хотя бы пару часов. Гарри прошёл дальше по коридору и завернул в спальню Регулуса Блэка. Хотя хозяин комнаты и был Пожирателем Смерти, Гарри знал, что младший брат Сириуса разочаровался в Волан-де-Морте и даже пожертвовал жизнью, чтобы бросить ему вызов. В такое Гарри верилось с трудом: все эти пожелтевшие вырезки о Нём над кроватью, герб с оскорбительным для Гермионы девизом Блэков, пыльно-зелёные обои, теперь уже местами отклеившиеся и жалко свисавшие лоскутами со стен… Всё это как-то не клеилось с образом мученика, который погиб в тщетных попытках уничтожить крестраж. Гарри упал на кровать и закинул руки за голову. Он снова и снова прокручивал в памяти события прошедшего дня. Мысли отвлекали его от главного, и он поддавался: «Надо поспать, а завтра… Наверное, надо предложить Гермионе отправиться в банк Гринготтс? Навестить сейф Беллатрисы Лестрейндж… Кажется, она говорила о своём хранилище, когда увидела меч Гриффиндора. Но это завтра, завтра. Сегодня Гермиона и слышать об этом не захочет, и будет абсолютно права. Завтра-завтра… Пока — спать». Сквозь дремоту Гарри услышал хлопок аппарации и резко поднялся в кровати. Палочка, которую он крепко сжимал в руке даже сквозь сон, почти ощутимо зажужжала от напряжения магии, проснувшейся вместе с ним. «Что это было? Егеря — вряд ли, эти идиоты дальше лесов и улиц не сунутся», — думал Гарри, тихо вставая и вытягивая перед собой палочку. «К тому же, на дом наложен Фиделиус — заклятие доверия. Гермиона точно стёрла память Яксли после того, как он трансгрессировал с нами из Министерства, так что — с посторонними проблем быть не должно. Тогда кто же это? Всем членам ордена дано указание сохранять позиции. Может, Кикимер скребётся где-то в углу? Нет, всё же — надо проверить». Гарри выскользнул из комнаты и, напряжённо прислушиваясь, крадучись двинулся в сторону спальни Сириуса, где ночевала Гермиона. Он услышал её, а потом ещё один голос — тихий, сдавленный… мужской. «Рон?» — Гарри осторожно прислонился к стене, заглянув в узкую дверную щель. На кровати вполоборота сидела Гермиона, и латунный цвет от камина освещал её профиль и распущенные кудри. В такие моменты она казалась Гарри очень красивой, почти привлекательной, но всё-таки — не такой милой как Джинни. Он вздохнул и подумал: «Латунный цвет… да, ей бы это понравилось». На секунду Гарри позволил своим плечам опуститься и вспомнил озорные зелёные глаза, гладкие волосы, любимый — сильный и звонкий — голос, но потом спохватился и снова сжал себя в узел: «В доме есть кто-то ещё». Он вгляделся в темноту комнаты и заметил угловатую фигуру, прижавшуюся к коленям Гермионы и как-то странно подрагивающую. Вдруг фигура распрямилась, и Гарри узнал белые — нет, свинцовые — волосы и худое лицо Драко Малфоя, всего сжавшегося, болезненного, сидящего в ногах у Гермионы. Гарри хотел было метнуть в него Экспеллиармус как вдруг заметил, что палочки в руках у Малфоя не было. Он был совершенно беззащитен, почти беспомощен в этой согбенной уязвимой позе. Гермиона сама могла оглушить его, оттолкнуть, связать — в общем, сделать что угодно, чтобы обезопасить себя, но… она этого не делала. Гарри опустил палочку и прислушался. — Прости меня… Мерлин, Гермиона, прости меня… Я не мог… — его сдавленный шёпот прерывался и был едва слышен, — Я не мог… остановить её. Тёмный лорд, он узнал бы, он следил, я знаю, что он следил за нами тогда, и я… Когда глаза Гарри привыкли к темноте комнаты, он заметил, что рука Гермионы плавно гладила Малфоя по волосам. Тонкий, но ясный укол в груди заставил Гарри снова вскинуть палочку. «Как она может? — думал он, — Это же… Малфой». «Поганая грязнокровка Грейнджер», «выскочка», «дрянь» — Гарри вспоминал как Малфой обзывал Гермиону все года обучения в Хогвартсе. — Драко… — печальный, почти горький голос Гермионы прервал мысли Гарри и несвязные причитания Малфоя, — посмотри на меня. Драко поднял и тут же опустил глаза, будто ему было стыдно. Всё случившееся меньше суток назад говорило о том, что Малфою не может быть стыдно за безропотное исполнение приказов Тёмного лорда. Однако напряжённый шёпот, сбивавший размышления Гарри, заставил его сомневаться. — Покажи свою руку. Тебе ещё больно? — Малфой засуетился, осторожно обхватывая предплечье Гермионы и разматывая бинты. — Драко, всё хорошо. Не нужно. Всё в порядке. Не нужно, — повторяла Гермиона, пытаясь успокоить его. Малфой достал палочку, и Гарри — несмотря на смятение — снова усомнился в чистоте его помыслов и уже мысленно произносил заклинание оглушения как вдруг услышал: — Вулнера санентур… Вулнера санентур… — Малфой осторожно водил палочкой над рукой Гермионы. Кажется, похожее заклинание Гарри слышал, когда Снейп лечил Драко после их стычки в туалете Хогвартса. Гарри поморщился, вспоминая детали того дня: исступлённое и тревожное лицо Малфоя в зеркале, неосмотрительно брошенное незнакомое заклинание, растерянность и пустота, когда он вернулся в гостиную Гриффиндора. Ещё тогда Гарри показалось, что Драко был потрясён и напуган, правда его это не удивило — всё-таки Малфой действительно слыл отъявленным трусом. Но допустить… Даже подумать о том, что Драко мог сочувствовать Гермионе казалось ему невозможным. — Не надо, Драко. Смотри, всё уже прошло. Я пыталась лечить сама, но ты же знаешь — это трудно, когда… — она оправдывалась, будто вина лежала на ней, — когда раны нанесены так… — Знаю, — перебил её Драко, целуя нежную кожу её тонких запястий, — мне так жаль, Гермиона. Я пытался её отвлечь, но Беллатриса будто помешалась на тебе. Прости меня, прости… Мерлин, ты не заслуживаешь всего этого. Малфой снова осел на колени, обнимая её ноги и едва заметно вздрагивая. — Драко, — руки Гермионы гладили Малфоя по лицу, притягивая его к ближе к себе. Она наклонилась и прижалась губами к его лбу, щекам и, когда наконец Гермиона поцеловала Малфоя в губы, Гарри замер. Увиденное казалось ему сном, причём — самым дурным из возможных. «Конечно, — думал он, — все мои тревоги о Гермионе и мысли о случае в Малфой Мэноре сплелись в хитрую косичку этого причудливого сна. Мне просто надо проснуться, просто проснуться». Однако сон не кончался. Малфой приподнялся, продолжая стоять на коленях и обхватывая лицо Гермионы. Он осторожно, но жадно целовал её губы, глубоко и громко — нестерпимо громко как показалось Гарри — вздыхая и продолжая что-то шептать ей в губы, в шею, в волосы. Гарри смутился: «Что ж, Гермиона — взрослая ответственная девушка, верная нашей дружбе, верная Хогвартсу и добру, а значит — точнее, скорее всего — раз уж это не сон, всему происходящему найдётся какое-то логичное объяснение». Гарри уже думал уйти, но густая страсть, с которой Гермиона растворялась в объятиях Малфоя, поразила его. Гарри не мог сдвинуться: он только смотрел и старался свыкнуться с мыслью, с самой возможностью существования… этого. Драко бесшумно поднялся с колен и сел на кровать рядом с Гермионой, продолжая её целовать. Он гладил её волосы, останавливался, вглядываясь в тёмные честные глаза, и снова касался губ — то пальцами, то своими губами. Он непрерывно ей что-то шептал — так тихо, что до Гарри доносились только обрывки слов: «…больше никогда…», «…чувствовать…», «…твой, только твой…» Гермиона тихо соглашалась с Драко и тоже порывисто шептала ему, что прощает, что прощать нечего, что так пока нужно и скоро они будут вместе. До Гарри доходили слухи о Северусе, и ему самому казалась детская вражда с мрачным учителем Зельеварения мелочной и надуманной — особенно на фоне последних недель. «Но Драко? — продолжал думать Гарри, стараясь отвлечься от странного чувства смущения, которое начинало переполнять его. — Конечно, засранец давно крутился у юбки Снейпа. Но чем тогда он занимается? Даже если Малфой помогает Ордену, какая от него может польза?» Мысли Гарри возбуждённо прыгали между воспоминаниями, пытаясь сопоставить новые детали со старыми фрагментами пазла. Гарри снова вгляделся в дверной проём и увидел, как Малфой, придерживая Гермиону за плечи, медленно ложится с ней на кровать. Она, закрыв глаза, послушно поддавалась всем его движениям, поцелуям и ласкам, будто была уверена, что этот волшебник ни за что её не обидит. Малфой навис над Гермионой, вглядываясь в её мягко открывшиеся глаза. На его лице читалось беззвучное: «Позволишь?» — и её громкое дыхание, такое же неровное, рваное как языки огня в камине, отвечало: «Да, позволю». Гермиона привстала и потянулась к краю джемпера, но Малфой остановил её и сам принялся расстёгивать маленькие белые пуговки. Когда Гарри увидел голые плечи Гермионы, его лицо загорелось. Он понимал: всё, что происходит — неправильно, но то, что он остаётся беззвучным свидетелем их ночной встречи — ещё хуже. Однако Гарри не мог сдвинуться с места — ему оставалось только молча смотреть как Малфой раздевает Гермиону в этой пыльной и мрачной комнатке. Пальцы Драко уже касались груди Гермионы, прячась под скромным, но всё-таки кружевным черным бельём. Она глубоко дышала, осторожно выгибаясь и подставляя губам Малфоя свою розоватую шею. Её глаза были закрыты, а руки давно заблудились растрёпанных белых волосах. — Драко, пожалуйста… — её голос звучал непривычно густо и хрипло, почти горько, но — Гарри понял это по взволнованному лицу Малфоя — им было сладко. Гарри мечтал однажды почувствовать это с Джинни, и теперь он втайне для самого себя завидовал Гермионе, на лице которой красными от стеснения и страсти пятнами проступали нежность и удовольствие. Драко — видимо больше не способный мягко целовать тонкую кожу Гермионы — бессильно кусал и впивался в её грудь, шею, ключицы и, бросив короткий взгляд на её расслабленное лицо, начал опускаться ниже, порывисто целуя её живот и рёбра. Пальцы Малфоя остановились на поясе узких джинс Гермионы и он — казалось, с трудом сдерживая себя и успокаивая дыхание — медленно начал расстёгивать их и тянуть вниз, будто давая Гермионе шанс остановить его. Гарри не мог знать, но для Драко и Гермионы всё это было не менее волнующим и тревожным. После начала войны у них не удавалось встретиться дольше, чем на пару минут — на два-три поцелуя. Однако сегодня, напоённые горем и трепетом, они как напуганные дети прятались друг в друга, зная, что только близость и доверие, только горячие касания чувствительной кожи могут успокоить их измученные, обессиленные от боли и постоянных потерь сердца. Они лишь забирали то, что всегда им принадлежало по праву. Драко касался губами бёдер Гермионы, обнимая, поглаживая, сжимая и снова будто расправляя складки, собранные секунду назад его грубой рукой. Малфой осторожно скользнул кистью под колено Гермионы, толкая его в сторону и продолжая укрывать поцелуями её прозрачную кожу. Она открыла глаза и живо ловила каждое его движение, петляя взглядом и телом навстречу. Малфой приспустил кружевное бельё Гермионы, и теперь оно цеплялось за остро выступавшие косточки её бёдер. Он тоже заметил их и, точно пьяный, целовал и кусал её мягкое тело. — Драко… пожалуйста, — Гермиона измученно заламывая руки и цепляясь за его плечи, кажется, сама до конца не понимала о чём просила его. Малфой оторвался от её горячей кожи и, столкнувшись с исступлённым взглядом Гермионы, тихо простонал и зашептал: — Сейчас, сейчас, ещё немного. Его руки ловко стянули трусики Гермионы, и он быстро скользнул пальцами по внутренней стороне её бёдер — так неожиданно и так близко к тому, о чём она просила его, что Гермиона чуть слышно всхлипнула и снова зашептала, умоляя его продолжать. Драко заворожённо смотрел на то, как взволнованно и жадно она тянулась к его рукам. Ещё мгновение, и Малфой приник губами к её влажным складкам, давая Гермионе почувствовать всё, чего он не мог сказать. Самум — раскалённая песчаная буря — охватывала их обоих, отравляла и очищала тела, одновременно пугала и тянула своей красотой и могуществом. Они не могли сопротивляться стихии, и кубарем упали в самое сердце её свирепого шторма. Гермиона тяжело дышала, двигаясь навстречу губам Драко. Его язык — сначала неуверенно, но потом всё быстрее — задавал ритм, который повторялся её негромкими вздохами. Время от времени он отрывался, поднимая голову и заглядывая в полузакрытые глаза Гермионы, но даже тогда настойчивый ритм не прерывался — Драко ласкал её пальцами, от чего Гермиона ещё сильнее металась по простыням, глухо повторяя его имя. Её вздохи становились всё громче и казалось, что — вот-вот — и внутренний маятник Гермионы, вторящий движениям Драко, качнётся ещё раз и замрёт в самой высокой точке, но каждый раз Малфой останавливался и отстранялся. Она вскидывала голову и удивлённо смотрела на него — будто спрашивая: «Ну, что же ты?» — и тогда он возобновлял ритм, попеременно возвращаясь к её горячим складкам то языком, то пальцами — лаская и надавливая там, где она так сильно хотела и невольно тянулась к нему. — Драко, я не могу больше, пожалуйста… — Гермиона взмолилась и, привстав на локтях, попыталась продолжить двигаться навстречу его языку, когда он снова остановился. Малфой, тоже тяжело дыша, потянулся к лицу Гермионы, глядя на её влажные приоткрытые губы. Её брови были высоко подняты и тоже как бы выражали досаду — он никак не давал ей то, чего так горячо обещал. — Ещё чуть-чуть, — прошептал Драко, и его глаза — всегда неяркие и матовые — блеснули внутренним светом. Гермиона откинулась на кровать и тут же дурманящий маятник снова увлёк её настойчивым ритмом. Она крепко зажмурила глаза, отпуская себя и позволяя Драко вести и кружить её, задавая то быстрый, то мучительно медленный такт. Всё вокруг потерялось, и Гермиона почувствовала внутреннее безмолвие и простор. Маятник качнулся в последний раз, когда Драко прижался языком к её клитору и проник внутрь длинными пальцами, двигая ими упоительно медленно. Гермиона замерла, шумно набирая воздух в лёгкие, и в один момент выдохнула напряжение, страхи и боль, которые так давно копились в её сдавленном теле. Она содрогалась, двигаясь навстречу пальцам Малфоя и закрывая рот рукой, чтобы сдержать откровенные стоны, пока Драко продолжал ласкать её складки языком, продлевая удовольствие им обоим. Когда Гермиона в последний раз облегчённо вздохнула, Драко уже лежал рядом с ней, нежно поглаживая её обнажённую грудь и обводя пальцами затвердевшие после оргазма соски — он наслаждался её наслаждением. Малфой и Гермиона смотрели друг другу в глаза, осторожно улыбаясь своему тихому счастью. Скромному приюту посреди жестокой бури-самум. Гарри, заворожённый их страстью, случайно попавший в очаг урагана, очнулся и понял, что всё это время впивался в дверную щель, стараясь запомнить каждое их движение. Понять то, что можно было только почувствовать. Заметив нежность, с которой Драко и Гермиона смотрели друг на друга в эту минуту, Гарри снова почувствовал зависть, которую догнала раскатистая тоска, разлившаяся у него внутри. Он вспомнил рыжие гладкие волосы, хрупкие плечи, державшие сильные руки, тонкие насмешливые губы и озорные глаза. «Завтра я скажу Гермионе — отправимся в Нору, чтобы помириться с Роном и… по другой важной причине, — думал Гарри, возвращаясь в свою спальню. — Про Драко потом… если она захочет». Гарри лёг на кровать и в последний раз перед сном вспомнил как его поразил голос Гермионы. Всегда высокий, непрочный, сегодня он звучал иначе — густо, расслабленно, честно. Почти горько.