Теория разбитых часов

Хенджин с глупым видом стоял перед прилавком и смотрел на бесконечные ряды разных сладостей. Взгляд постоянно тянулся к маленькому отделу лакрицы, забитому доверху, но он заставлял себя вернуть его на кислые мармеладки, сладкие леденцы и другие вкусности. Почесав затылок, он потянулся было к пачке сладких червячков, но замер и убрал руку. Тяжело вздохнул и продолжил выбирать. Из-за угла вышел высокий парень. Он держал в руках едва балансирующие на грани падения банки пива и чипсы. — Ну что, Хван, взял? — спросил он у Хенджина. — Все, пошли. Он прошел мимо Хенджина в сторону касс, ожидая, что его друг проследует за ним, но тот остался на месте. — Да погоди ты, Минхо, — пробурчал он. — Я не лакрицу выбираю. Минхо от неожиданности чуть не выронил свои будущие покупки из рук. — Не лакрицу... Ты что, лакрицу разлюбил?! Хенджин закатил глаза и фыркнул. — Ну конечно нет, придурок. Я выбираю не себе. Теперь пиво и чипсы выпали-таки из рук Минхо. — Ты выбираешь не себе?! Сынмин, Сынмин, дуй сюда! У нас катастрофа! Всполошённый криком брата Ким выбежал из-за другого угла. — Что случилось? Минхо подскочил к нему и затряс за плечи, наплевав на продукты на полу и то, что он привлекает внимание проходящих мимо покупателей. — Сынмин, тревога! Хёнджин выбирает кому-то сладости! Сынмин, более сдержанный, чем его брат, лишь приподнял бровь. Его взгляд скользнул от паникующего Минхо к Хёнджину, который снова отвернулся к прилавку, демонстративно игнорируя спектакль. — Минхо, успокойся. Люди смотрят, — спокойно сказал Сынмин, освобождаясь от его хватки. Он подобрал упавшие банки пива и пачку чипсов. — Значит, выбирает. И что? — «И что»? — Минхо застыл с выражением драматического недоумения на лице. — С тех пор как в шестом классе его отшили, он больше никому ничего не дарил, даже нам с тобой, тупица. А теперь выбирает? Для кого? Оба брата уставились на Хёнджина. Тот чувствовал их взгляды на своей спине, будто два лазерных прицела. Он схватил с полки наугад — пакетик мармеладных мишек, потом банку леденцов от кашля, потом что-то розовое и жевательное. — Для… одного парня, — сквозь зубы процедил Хёнджин, продолжая изучать этикетки, будто от этого зависела его жизнь. — «Парня», — с фальшивым ужасом прошептал Минхо Сынмину. — У него появился другой парень. Мы ему больше не нужны. Мы выброшены, как пустые банки из-под энергетика, — трагично вскричал он. Сынмин покачал головой, но любопытство взяло верх. — Какой парень? Из нашей школы? Или из твоей секции? Почему мы о нём не знаем? Вот оно. Главный вопрос. Почему они не знают. Хёнджин сжал в руке пакет с мармеладными червяками так, что те, наверное, слиплись в один многоцветный комок. Потому что этот парень не из их мира. Он из другого, параллельного, состоящего из белых стен, запаха антисептика, тихих звуков аппаратов и часов, которые бьются, но вечно показывают разное время, если показывают вообще. Феликс собирал свои осколки. Осколок — «мама в детстве читает сказку», осколок — «первый котёнок во дворе», осколок — «как пахнет дождь за окном палаты». И, совсем недавно, осколок — «новый парень принёс странную историю про разноцветного котенка с груши». Хёнджин стал новым, самым ярким и противоречивым осколком в его коллекции. Единственным, который пришёл извне и не был окрашен болью. — Он… не из школы, — наконец выдавил Хёнджин, оборачиваясь. — Он болеет. Лежит в больнице. У него нет никого. Я лежал с ним в палате, когда ногу сломал. Тишина повисла между тремя друзьями гуще, чем сироп на дне банки. Минхо перестал корчить рожицы. Сынмин внимательно смотрел на Хёнджина. — Болеет? Чем? — мягко спросил Сынмин. Хёнджин посмотрел в сторону, на витрину, за которой уже зажигались вечерние огни. Сказать «лейкемия» вслух здесь, среди ярких упаковок и запаха попкорна, казалось кощунством. Словно он принесёт тень той белой палаты сюда, в их беззаботный мир чипсов и пива. — Серьёзно, — уклонился он от прямого ответа. — И он… он как-то по-другому всё видит. Рассказывает истории. Считает, что время — это не линия, а куча осколков. Что мы из них собираем мозаику. Минхо моргнул. — Звучит как бред, — констатировал он, но уже без насмешки. С любопытством. — И ты ему везешь сладости. Какие? — Не знаю! — взорвался Хёнджин, разводя руками. — Я не спросил! Я просто… хотел привезти что-то не больничное. Что-то яркое. Вкусное. Но не лакрицу. Её только я люблю. — Значит, что-то универсальное, — включился Сынмин, подходя к прилавку. Его аналитический ум искал решение задачи. — Но с характером. Чтобы запомнилось. Не просто шоколадный батончик. Мармеладные мишки — слишком банально. Жевательные конфеты… может быть. — Возьми вот это, — неожиданно сказал Минхо, указывая на полку. Там лежали стеклянные баночки с разноцветными леденцами-подушечками, внутри каждой был рисунок — сердечко, звезда, месяц. — Они красивые. Как витражи. Или… как те самые осколки, — он сморщился, подбирая слово. — Светлые. И вкус можно выбрать разный. Хёнджин и Сынмин смотрели на него с удивлением. Минхо пожал плечами. — Что? Я иногда тоже могу выдать идею. Это же почти как собирать коллекцию. Один леденец — один осколок вкуса. Хёнджин взял одну баночку. Леденцы внутри переливались под светом ламп, как крошечные витражи, как собранные в банку кусочки радуги. Это было… идеально. — Да, — тихо сказал он. — Возьму это. Пока он шёл к кассе, держа в руке баночку, а братья Ким и Ли молча шли за ним, неся своё пиво, Хёнджин думал о Феликсе. Он представлял, как тот возьмёт эту банку, рассмотрит на свету, выберет первый леденец — может быть, жёлтый, в форме звёздочки. Осколок солнечного вкуса лимона. Новый осколок для его мозаики. Осколок под названием «друг, который принёс свет в банке». Минхо и Сынмин всё ещё ничего не знали. Не знали о тяжести диагноза, о страхах, о магии больничных снов Феликса, где часы текли назад. Но они сделали первый шаг. Они помогли выбрать осколок света. И пускай они никогда не узнают о Феликсе. А это, как понимал Хёнджин, уже было началом. Началом того, что его мир — шумный, беззаботный и тихий, наполненный болью и волшебством — возможно, когда-нибудь перестанет быть параллельным его. И осколки одного начнут осторожно встраиваться в мозаику другого. Может быть, и он, Хенджин, встроится когда-нибудь в мозаику Феликса.