Теория разбитых часов

Хенджин повернулся на спину и распахнул глаза, уставившись в потолок. Сердце снова беспокойно заныло, требуя чего-то. Чего требовало — было совсем непонятно. Просто ныло, и ныло, и не давало спать. У Хенджина было нехорошее предчувствие, но он упорно не мог объяснить, почему же мысли растекаются в тревоге, а сердце болит, как ненормальное в беспокойстве за что-то или кого-то. Но отчётливо мог понять другое: по ощущениям, он ее мог уснуть уже около четырех часов. Он вздохнул, сел на кровати и потер лицо руками, отгоняя усталость. Глянул на часы, которые безжалостно показывали гостю 5:38 (Хенджин исправил сам себя: пять часов не спит), потом в прикрытое прозрачной занавеской окно. Там уже светлело. Хенджин спустил ноги на пол и сунул их в ярко-розовые плюшевые тапочки, которые проиграл Минхо. — Что же произошло? — прошептал он, сгорбившись на краю матраса, снова потирая лицо. Внизу мяукнуло, и, не дожидаясь разрешения, вскочило на колени Хвана. Тот уставился на большого черного кота Минхо и Сынмина. В предрассветных сумерках голубые глаза кота светились двумя большими льдинками и удивительно сочетались с небом за окном. — Чего, Малыш? Малыш мяукнул тихо и потёрся щекой о ладонь парня. Тот потрепал его по ушам и вздохнул. — Неспокойно мне, понимаешь ты? — Кот снова мяукнул, словно призывал продолжать. Хенджин продолжил: — Не спится чего-то. Какое-то предчувствие странное, дурное. Словно что-то или кто-то произошло, а я понять этого не могу. — Кот серьезно посмотрел на него, а потом спрыгнул на прикроватную тумбочку и заскреб бумажку с рисунком странных часов. Хван непонятлио наклонил голову к плечу. Эти часы он неуклюже перерисовал со своей руки полтора месяца назад, когда вернулся домой под утро из больницы от Феликса. Феликс. Хёнджин замер. Предчувствие, плавающее в груди непонятным клубком, вдруг оформилось в одну чёткую мысль: "Что-то случилось с Феликсом". — Это с Феликсом что-то произошло... — прошептал он, смотря на листочек. Малыш фыркнул и спрыгнул на пол, задрав гордо хвост, словно вмиг потерял интерес к человеческим переживаниям и теперь снова показывал свое над ними превосходство и нежелание разбираться в их проблемах. Но человек уже забыл о коте в ответ, вскакивая с кровати и натягивая спешно джинсы. Едва заросшую ногу свело неприятной судорогой, но Хенджин не обратил на это ни малейшего внимания. — Малыш, я захвачу в магазине вкусняшки для тебя! — крикнул он, вылетая из дома в прохладу утра. Он едва успел схватить со стойки у двери свой скейт и не упасть при этом. Куртку он благополучно забыл на крючке в гардеробе. Улица встретила его синими сумерками. Фонари уже погасли, позволив соседским домам, зеленым деревьям и серой дороге утонуть в тишине и сумраке перед тем, как воздух разрежут трели первых птиц и яркие солнечные лучи. Хенджин с легким "тук" опустил скейт на асфальт, встал на него и токнулся ногой, набирая скорость. В другое время он бы подставил лицо встречному ветру, позволив ему ерошить его коротко стриженные волосы, улыбнулся и зажмурился бы, купаясь в лучах солнца или в дожде, сунул бы в рот лакричную палочку, а в уши — наушники. Сейчас он беспокойно гнал по улице, до скрипа сжимая зубы, огибая мелкие ямки в покрытии. В голове стучала навязчивая мысль: "Феликс. Что-то с ним случилось". Минут через десять этой бешенной гонки по спящему городу показались белые стены больницы. Хенджин остановился у самых дверей и чертыхнулся. — Кто ж меня... В полшестого-то пустит? — хрипло рассмеялся он в пустоту предрассветья. — Ну какой же я идиот, боже... Он осел на скамейку у входа, поняв, что снова пришел к больнице до зари, спасаясь от тревоги и бессонницы, и второй раз в жизни чувствовал себя полнейшим идиотом. Признался себе, что даже когда Минхо с торжествующим видом протягивал ему на прошлой неделе розовые мохнатые тапки, а Сынмин на заднем плане снимал их вдвоем на старую отцовскую "мыльницу", он не чувствовал себя так обреченно-безнадежно. Наконец переведя дыхание, Хенджин понял, что у него в телефоне вибрирует в спешке взятый телефон. — Да? — выдохнул он в трубку. — Боже, мы до вас дозвонились, — раздалось из телефона. — Хенджин, простите нас за такой ранний звонок в выходной день, но Феликс оставил ваш номер в графе экстренные вызовы, поэтому мы сочли нужным вам позвонить... — Что с ним случилось? — вскинулся сразу Хван и посмотрел вверх, где, как он помнил, были окна Феликса. — Я бы рассказал вам лично, но если вы не можете приехать... — Я уже в больнице! — снова перебил врача Хёнджин и вбежал в здание. У регистрационной стойки дежурный врач справилась у него о его имени и цели визита, и отправила его на третий этаж в кабинет 396. Путь до него Хенджин, с больной ногой и скейтбордом наперевес преодолел за минуту с хвостиком. — Что с ним случилось? — запыхавшись, спросил он, даже не здороваясь, когда ворвался в кабинет. Врач поднял на него голову и кивнул. — Доброго утра. У Феликса начались осложнения, сегодня он потерял сознание, вот, посмотрите заключения, — протянул ему бумаги врач, мужчина средних лет с едва заметной сединой у висков. — Сейчас он в норме. — Что это значит? — запаниковал Хенджин, разглядывая кардиограммы, показатели гормонов и прочие бумаги. — Что с этим делать? — Ему срочно нужна пересадка костностного мозга... — Я могу стать донором! — тут же вскрикнул Хенджин, но похолодел, когда мужчина покачал головой. — Почему нет? — Ваш хлагенотип не совпадает с хлагенотипом Феликса. Вы не можете стать донором для него. Максимум ваших возможностей — оплата операции. Но, боюсь, вы не сможете... — Сколько?! Я все оплачу, только, я вас умоляю, сделайте хоть что-то! Врач вздохнул, когда его снова перебили, но возмущаться не стал. Он пододвинул к Хвану листочек, на котором записал стоимость еще несколько часов назад. — Пять миллионов... — прошептал Хенджин, но тут же решительно заявил: — Я добуду эти деньги. Только, пожалуйста, пообещайте мне, что он останется жив. Мужчина покачал головой. — Мы не можем ничего вам обещать. Болезнь слишком непредсказуема, у него особо редкий хлагенотип, для которого еще труднее найти донора. Начать операцию мы все равно не сможем. — Что?! У вас умирает человек, а вы не можете? — Молодой человек, лучше идите к Феликсу. Он ждет вас уже около получаса. Я дам вам личное разрешение. Хенджин поджал губы и выбежал из кабинета, оставив врача смотреть на дверь с грустной улыбкой, с какой обычно наблюдают за глупым подростком. *** В палате стояла тишина, прерываемая редким попискиванием приборов. Мерцали тепло и слабо гирлянды над кроватью парня, отбрасывая чудные блики на стены и сидящего на одеяле. Феликс привычно закутался в синий плед о звёздами по самые уши, и из кокона ткани смешно торчала только белая макушка. Волосы рассыпались по синей ткани как млечный путь, и в свете гирлянд казались поистине волшебными, как и весь Феликс в этом пледе. Глядя на эту картину, Хенджину вдруг нестерпимо захотелось плакать. Ли в этом пледе под светом гирлянд был таким беспомощным и милым, таким по-домашнему уютным... Он обернулся. На лице Феликса, когда он увидел Хкнджина, медленно расцвела улыбка, начиная с глубины глаз, потом касаясь лучиками-морщинками их уголков, а потом перетекая и на губы. Он оставил напиток. — Хенджин-а! — прошелестел он. — Я тебя ждал. Тот пересек расстояние до кровати одним резким движением и притянул блондина к своей груди, стискивая в его в объятиях. – Эй, ты чего? — тихо рассмеялся Ли. — Ёнбок-и... Господи, я переживал за тебя всю ночь... — Ёнбок-и? Хенджин распахнул испуганно глаза и отскочил от него, сморщившись слегка от боли в ноге. Феликс озадаченно нахмурился, приставив палец к губам, и посмотрел на Хенджина задумчиво, а потом ярко улыбнулся. — Счастливый дракон! Мне нравится! Хенджин выдохнул и снова подсел к нему на кровать, на самый краешек. — Ты прости, что я так резко... Просто всю ночь не спал, а потом мне позвонили, что ты сознание терял, вот я и приехал... Феликс распахнул плед и упал на плечо парня грудью, обхватывая руками, что держали края покрывала. — А я тоже не спал! Тебя ждал! И ты приехал! Это же здорово! Он тихо засмеялся и посмотрел снизу вверх на Хенджина. Тот улыбнулся скромно и прошептал куда-то ему в макушку: — Здорово, очень здорово. Они замерли так, но Феликс долго не усидел — уже через минуту он вскочил с одеяла и начал рыться в тумбочке. — Я недавно ходил в город... С доктором Ли, доктор Ли мне разрешил! — бомотал он. — И мы ходили в магазин сладостей! И я долго выбирал, и не мог выбрать... И я взял все! — он наконец нашел то, что искал и протянул это Хенджину. — Я не знал, что именно ты любишь, поэтому взял много. Оно выглядело грустно, и я обернул его в зеленую бумагу! Красиво? Хёнджин посмотрел на увесистую коробку в неуклюже заклееной зеленой бумаге, потом на светящегося от радости Феликса. — Эй, Ёнбок-и, что это? Тот аж запрыгал от нетерпения. — Это подарок! Ты принес мне те леденцы, и я подумал, что должен ответить! Открывай, открывай скорее! Хван медленно и аккуратно разорвал бумагу, и поперхнулся, когда увидел содержимое. — Феликс... Тот сник, заглядывая в глаза парня. — Тебе не понравилось? Ну вот, а я так долго выбирал... Ну ничего, тогда я... — Ёнбок-и, это... Это... — он всхлипнул. — Это же... Ёнбок! — чуть не заревел Хенджин, но от счастья. — Это же очень, очень дорогая лакрица! Коробка и в правду до самой крышки была заполнена различной лакрицей: в спиральках, палочки, червячки... А на пузатом боку красовалась большая наклейка дорогого магазина сладостей. Хенджин смотрел на это чудо, и у него дрожали руки. Он отставил его в сторону и прижал к себе уже повеселевшего Феликса. И всхлипнул. — Это же очень дорого, ты что? Зачем же ты так? — Я подумал, что ты часто грустный, когда я вижу тебя одного в окне на Вишневой улице. И решил, что тебя надо порадовать! Тебе понравилось? — Очень, дурашка, очень, — не переставал всхлипывать он. И думать, что окончательно и бесповоротно влюбился в это яркое солнышко, которое говорило о часах и осколках реальности в окнах, которые оно собирало в одну большую мозаику, которое болело лейкемией, но словно не замечал этого. Что сам он, Хенджин, совершенно не похожий на этот тихий, но бесконечно весёлый уголок сплошного счастья, он, со своими вечными проблемами, спорами, со своей любовью к адреналину и скорости не должен был быть тут, но он тут. И его солнышко приносит ему дорогущую лакрицу в ответ на банку дешевых леденцов. — А почему ты плачешь? — по-детски наивно спросил Феликс, прерывая мысли Хенджина. — Я счастлив, Ёнбок-и. Я очень счастлив. И люблю тебя. Хенджин думал, что не умеет так любить. Так искренне и чисто, не за хорошие формы или острый язык, а за вот эту яркость и детскую наивность. За посиделки у окна и яркую улыбку. — Люблю тебя, — повторил Хенджин. — Очень люблю. Его счастливый дракон. И он будет защищать его от злых принцев и глупых принцесс, и найдет способ, как вылечить его. Он сможет. — Обещаю тебе, — прошептал он совсем тихо.