Неомрачённый выбор

      Я стою скрестив руки на груди и смотрю, как ошарашенная Китнисс подходит к экрану, на котором в прямом эфире транслируют интервью Цезаря Фликермана и того, кого я уже не думал увидеть живым.       Стискиваю зубы, когда вижу, с какой исключительной бережностью Китнисс прикасается к руке Пита Мелларка, словно он действительно здесь, в Дистрикте Тринадцать.       Хочу отвернуться, но не могу. Китнисс продолжает стоять, не сводя с его лица широко распахнутых глаз и чуть приоткрыв рот, будто весь остальной мир в одночасье перестал существовать. Она не может насмотреться на него — живого и здорового — и пытается впитать его образ. Невольно в памяти всплывают разные моменты, связанные с Китнисс: такой она может быть только с Прим, единственным человеком, которого любит.       Внутри закипает ревность. Смотрела ли она с такой же нежностью на меня, когда я был без сознания после порки у позорного столба? Чувствовала ли она такую же тревогу за меня? Существовал ли только я для нее в тот момент?       Мелларк призывает к перемирию, и я наконец перевожу взгляд на него. К ревности примешивается отвращение.       Как он смеет сидеть там в белом наглаженном костюмчике и предлагать ничтожное перемирие после того, как Капитолий стёр с лица Земли Дистрикт Двенадцать, в том числе и его семью?       Так думаю не только я: слышу за спиной злые перешёптывания, которые с каждым словом Мелларка становятся громче и агрессивнее. Мы, спасшиеся, слишком хорошо помним тот кромешный ад, когда Капитолий сбросил бомбы: истошные вопли боли и ужаса, едкий тошнотворный запах горелой плоти, наш дом, ставший одним большим могильником и покрытый пеплом.       Инстинктивно сжимаю руки в кулаки так, что белеют костяшки пальцев.       Вновь смотрю на Китнисс, ожидая увидеть, что и её обуревает гнев из-за слов, сказанных Мелларком, но вместо этого вижу, каким свирепым и полным боли взглядом она обводит окружающих, не собирающихся успокаиваться.              Трус.       Предатель.       Но не для неё. Раньше мы понимали друг друга что бы ни было, но сейчас между нами словно разверзлась пропасть. Я тяжело вздыхаю, поглощённый мыслью о том, как проклятые Голодные игры перевернули всё вверх дном.       Китнисс резко разворачивается и быстро покидает столовую. Замечаю, что у неё подрагивают губы, а глаза наполняются слезами. Наверняка она спрячется в одной из подсобок, как делала много раз после спасения с арены. Возможно мне следует пойти за ней, но едва ли я найду в себе хоть какие-то слова утешения после этого интервью. Боюсь, что наоборот не удержусь и скажу гадость, которая оттолкнёт нас друг от друга так далеко, что назад пути уже не будет.       В следующий раз, когда показывают Мелларка, в нём нет былой уверенности. Даже больше: он похож на тень себя прежнего. Лицо приобрело болезненно-бледный оттенок и осунулось, под глазами образовались тёмные круги, губы искусаны и подрагивают, а речь больше не отличается жаром — в ней слышится скорбь. Обращаясь ко всему Панему сразу, Мелларк просит одуматься и заключает, что насилие порождает только насилие, но я не верю ни в одно слово, что Капитолий хочет Мира. Не после бесчисленных бесчинств.       Ищу глазами среди собравшейся толпы Китнисс, а когда нахожу, то вижу, что она плачет. Затем она быстро подходит к экрану и так же как в предыдущий раз беспомощно протягивает руку, а другой зажимает рот, подавляя всхлипы. Если бы она только могла, прямо сейчас вытянула бы Мелларка из студии Цезаря. Становится понятно, что это изощрённое наказание и предупреждение специально для неё. Решение стать Сойкой-пересмешницей и жёсткое условие — Пита Мелларка не будут судить как предателя, когда Капитолий падёт — президент Сноу обернул против неё самой. Чем дольше Китнисс будет символом революции, тем хуже будет парню. Чтобы удержать власть, старик не гнушается использовать даже самые подлые манипуляции.              Мне больно видеть эту мучительную привязанность, и я боюсь назвать её однозначным словом, но понимаю, что если Мелларк умрёт в застенках Капитолия, то он навсегда останется для Китнисс добрым и милым мальчиком с хлебом. Мучеником. Она никогда не будет счастлива, потому что часть её сердца умрёт вместе с ним и отравит всё остальное, с кем бы Китнисс ни решилась связать свою жизнь. Любой её выбор окажется продиктован и омрачён смертью. Я нахожу это несправедливым по отношению к Китнисс. К себе. К Мелларку тоже, одёргиваю я себя.       Я чувствую себя эгоистом, когда записываюсь добровольцем, чтобы отправиться в самое опасное место в Панеме вызволить пленённых Победителей. Если нас поймают, то Китнисс потеряет и меня, и Мелларка, но не могу не предпринять эту попытку, чтобы у Китнисс был шанс сделать неомрачённый выбор.