Вечер в Сумеру

Вечер Сумеру — влажный, пряный, знойный. Пусть пески бессильны перед стеной Самаэль, но ветер, несущий жар золотых песчинок, неумолим. Есть дни, когда этот жар разбивается о воды Фонтейна, есть сезоны, когда жар украдкой обжигает земли Натлана. Но в остальное время, земли Аль-Ахмара как и прежде стремятся слиться с землями Дендро архонта в нерасторжимом союзе, и этот вечер — не исключение. Сетос ласкает губами влажное от пота плечо красивого чужестранца. Любуется тенью ресниц на белой коже, нежной и тонкой, словно самый дорогой фарфор. Чуть крепче сжимает пальцы, сплетенные с чужими, не в силах удержаться — до сих пор не верилось, что его чувства приняли, что его — приняли. Доверили тело и разум: последнее особенно ценно, потому что за кукольным личиком скрывается почти тысячелетняя память, а Сетос — хранитель скрытой истории. Хороший ли, плохой ли — он старается делать свою работу; держит рот — закрытым, а уши — открытыми. Но с мастером Шляпкой, — Странником, Скарамушем-Сказителем, Куникудзуши, Кабукимоно, Сёки-но-Ками, — сколь велико многообразие имен! — хочется по-другому. Хочется шагнуть в прошлое, укрыть его своим плащом от всех невзгод; хочется уберечь, не дать тому, что ныне ощущается морозной хрусткостью — разбиться на тысячу осколков. Когда он однажды нечаянно сказал об этом вслух, Странник коротко ударил его кулаком по голове — как стакан поставил, на самом деле, из-за пышности кудрей. Чужой гнев не пронзил как должно, но Сетос уловил намек. — Не смей меня жалеть, — угрожающе блеснул глазами красавец, в которого Сетос — бесконечно влюблен — бросил виноватый взгляд. И добавил, дождавшись поспешного раскаяния: — Ты даже взгляда бы на меня не поднял, не будь я тем, кто я есть теперь. Не превращай все мною пережитое в пшик только из своей мужской гордости и желания побыть героем. И это справедливо: шаловливая красавица свела его с ума одним взглядом, оказавшись впоследствии красавцем, но теперь-то Сетос был в курсе, что Странник уже пытался переписать историю. Увы, безрезультатно: история не знала сослагательного наклонения и повторилась ровно по прожитому сценарию, только теперь — без упоминания главного действующего лица. Но человека кует его опыт; Странник получил свободу, сшитую с одиночеством, безвестность, завязанную на отсутствии у него любого имени. Он не прожил жизнь заново, но воспоминания и опыт прошлого смешались воедино с новыми. Иногда Странник жаловался на кашу в голове, злобно иронизируя над собой: он же кукла, откуда ему знать о головной боли? Однако Странник чувствовал боль, как любое живое существо, и Сетос растирал ему виски пахучей мазью, любовно заваривал чай, распахивал окна в ночь и даже мог отнести в постель: от поцелуев в шею боль не уходила, но правильно размятая спина вполне могла помочь с подобным — главное знать, куда нажать, где потянуть. Ведь даже у кукол есть каркас. К счастью, Сетос всегда прилежно учился. Мастер Шляпка не нуждается во сне, но мастерски цепенеет, когда нуждается в покое. Оказывается, даже созданный, а не рождённый может уставать от шума, может перегружать свое тело; может даже не знать об этом — совсем как человек, пока болезнь не ломает ему все планы. Бессмертный, но беззащитный без должного ухода, без периодов отдыха. Не нуждающийся в пище и питье, но ощущающий вкус, запах, тепло и холод. Сетос ласкается без задора жаждущего — ему просто приятно касаться своего драгоценного спутника. Странник утверждает, что не потеет — и возможно, так и есть, но в таком случае Сетос пропитывает собой их обоих, и теперь, ведя по влажной спине пальцем, наблюдает, как «нечувствительный к холоду и теплу» организм марионетки покрывается чем-то вроде мурашек — искусственная кожа становится на каплю шершавее, и он тратит не одну и не две ночи, чтобы заметить закономерность. Как? Из чего же сотворено подобное чудо? Не ошибается ли в своём понимании телесности сам Странник? А ведь по логике, он может даже щекотки бояться, если найти подход. Странно и грустно, что за период жизни — прожитый дважды! — никто не сблизился с маленьким комком отчуждения настолько, чтобы раскрыть подобные «тайны и загадки». Сетос снова улыбается, уже печально, и целует острое плечо, испытывая желание объять собой, согреть замерзшее кукольное сердечко — наверное, так Пустыня стремится объять зеленые Джунгли. Странник морщит нос — и отворачивает лицо в другую сторону. Ему не нравится показывать свои настоящие эмоции, и лишь изредка Сетос ловит на его губах улыбку, ничуть не похожую на тот роковой блеск белых зубок, который Странник столь охотно демонстрирует в бою. Сетос — главный и ныне единственный жрец храма Молчания — проникновенно шепчет признания словами древнего языка: гортанными, низкими, страстными. Ловит шелковую прядь волос смуглыми пальцами, целуя без малейшего стыда — для других это стало бы почти неприличным проявлением обожания, но здесь нет ни чужих глаз, ни чужих ртов, чтобы его осудить. Странник не говорит на аль-ахмарском, и это тоже к счастью: иначе бы Сетоса уже спихнули с кровати, а не отвернулись на другой бок, дозволяя горячо вжаться в доверчиво подставленный затылок губами, а бедрами — в небольшие упругие ягодицы. Странник понимает, что он ему не рецепт приготовления пит пересказывает, но Сетос в курсе, как ему невыразимо нравится все это: древний язык, певучая речь, бесстыдно сплетающая признания и похвалу, горячо и охотно прижимающийся к нему Сетос. Он все равно ворчит, конечно, для проформы, но никогда — ни разочка! — не возмутился по-настоящему зло. Иногда сам Странник говорит на иназумском, мягком и округлом, как его личико, и тогда приходит пора Сетоса мечтательно вздыхать: даже если мастер Шляпка в этот миг ругает его на чем свет стоит, на другом языке это все равно звучит, словно прекрасный стих; словно песня, в которой нет никаких знакомых слов. Он вжимает теплый, не отвердевший до боли член меж влажных бедер, помогая себе рукой, и Странник сжимает ноги ещё крепче. Пустынник толкается, подавляя стон удовольствия, горячо выдыхает носом — и касается кончиком языка нежно розовеющего средь темных прядок ушка. Странник возмущенно вскидывает руку, но Сетос гораздо быстрее отводит её назад, себе за голову, позволяя тонким пальцам запутаться в своих жестких кудрях. — Иногда ты похож на ласкучего щенка, — фыркает вдруг Странник, когда Сетос находит неторопливый ритм и качает бедра вперёд и назад с твердостью человека, натренированного продолжать подобное до бесконечности. Молодой человек заинтересованно хмыкает, а мастер Шляпка продолжает: — А иногда ты вредный кот; кот, который ходит сам по себе. Сетос смешливо щекочет выдохом чужую щеку и спускает широкую ладонь на гладкую кожу, сминая чужую грудь в поисках упругого соска. — Кот — это ты, — авторитетно заявляет Сетос; воздух кажется сухим и горячим, по виску стекает возмутительно юркая капля пота, а бедра начинает ломить от однообразных движений, но удовольствие выше всех неудобств. Странник горячо дышит и украдкой ласкает сам себя, потирая наиболее нежные места: Сетос ему не препятствует, только лижет шею и дразнит кончиком языка неожиданно чуткое ушко, незаметно начиная частить и постанывать, когда разрядка подбирается все ближе. — Тогда ты — пустынная кошка, — находится юноша, и Сетос улыбается. Кошка — значит мелкая и живучая. В пустыне жить рядом с такой — благословение, ведь она охотится и на змей, и на пауков и мелких скорпионов, и на редких грызунов, которые возле человеческих жилищ плодятся с неистощимым рвением. Да, пустынная кошка — это хорошо. Странник вжимает позабытую ладонь в спутанные волосы Сетоса тверже, путаясь в копне; крепко схватывает в кулак густые кудри, тянет до лёгкой боли, притягивая к изгибу своей шеи — и Сетос, охваченный чувством угрозы конца, угрозы не успеть, с рваным стоном вгрызается в доверчиво подставленное плечо. И кончает, рвано дыша, позабыв за удовольствием, что дышать вообще нужно. Странник шумно выдыхает, когда у него между бедер разливается чужое вязкое тепло, накрывает руку Сетоса своей и ведет туда, вниз, заставляя вжать пальцы в промежность, где у него — марионеточная пустота скрытых кожей стыков. Иногда Сетосу кажется, что под этой кожей бушует энергетический жар, иногда ему мерещится влага, но это, увы, как правило — только его пальцы. Странник прерывисто дышит, поймав темп чужих вдохов — и внешне как будто бы успокаивается. Будто бы одергивает самого себя. Сетос все равно потирает это место, с нутряным удовольствием скользя по собственной сперме; Странник едва слышно стонет, и если захотеть — можно вообразить то, чего нет. Сетос — вор маленьких личных сокровищ, вор нежности — с упавшей звездой мелькнувшей улыбки дотягивается губами до его щеки, быстро целуя — и возвращается на свое место, радуясь успешной шалости. Странник издает короткий смешок, и, Сетос уверен, даже улыбается. Если захотеть — можно ощутить себя человеком. Если очень захотеть — можно даже ощутить себя человеком неприлично счастливым. Это касается их обоих. Сетос ложится удобнее и целует бледную отметину на чужой шее, поверх выпирающего позвонка — и умиротворенно зарывается носом в шелковые волосы, смежив веки. Может быть, он потратит свою жизнь, убеждая мастера Шляпку, что любовь не нужно заслуживать и для нее не нужно быть человеком. А может, он придумает что-то еще. (В конце концов, говорят, Путешественник уже больше года как вхож в общество Сегуна. И может быть, Сетос, зная, кто все это начал, однажды отправится в далекий путь. Ведь даже если смертная жизнь ничего не стоит — он с радостью отдаст ее за чужое счастье. Даже если это счастье для него самого продлится всего один миг — последний, между согласием помочь и смертельным ударом.) В любом случае — у него есть план. Сетос лишь надеется, что годам к семидесяти его принципы не дрогнут и он не размякнет настолько, чтобы из нежелания ускорять расставание с возлюбленным, трусливо цепляться за свою жизнь.