Inter mundos | Между мирами

Каспин спускает тяжелые ноги с кровати. В голове разливается пустота, погребая собой всё. Руки казалось ещё чувствовали гладкость платья, перед глазами всё ещё стоят любимый ясный взгляд голубых глаз. Его прекрасное наваждение. Единственная. Та что жила в сердце, чей образ приходил к нему вечерами. С кем он мысленно вел диалоги, с кем советовался и с кем смеялся. Мягкость её рук, звонкость её смеха. Всё было таким реальным во сне. Почему реальность другая? Море, песок, Сьюзен и стены Кэр-Паравель. Каспиан застыл, в глазах его разгорался огонь надежды. Что если она там? Что если ждёт его? Что если сон это подсказка? Мысль ударила, как вспышка молнии. Он не помнил, как оделся — руки сами нашли простую рубаху и штаны для верховой езды, набросили на плечи тёмно-зелёный плащ. Пальцы дрожали, заправляя край рубахи, и эта дрожь была не от страха, а от бешеного, пьянящего адреналина, что выжигал остаток сна и пустоты. Конюшни встретили его запахом сена, тёплым дыханием спящих лошадей и удивлённым взглядом дежурного конюха, сонно протиравшего глаза. — Рокко, — бросил Каспиан, не сбавляя шага. — Седлайте Рокко. Быстро. — Что-то случилось, Ваше Величество? — встревожился молодой парень, от испуга еле совладав с уздечкой. Каписан не ответил. Каждая секунда промедления казалось ему предстательством. Если она ждала его там… Чёрный жеребец, почуяв необычную спешку наездника, встрепенулся, забил копытом о каменный пол. Его седлали в темноте, при тусклом свете фонаря, и Каспиан, не дожидаясь, пока подтянут последний ремень, вскинул ногу в стремя и взлетел в седло. — Здравствуйте, Ваше Величество — проржал он, чувствуя нетерпение, Короля. — Прости, что так рано Рокко, дело важное. Они рванула с места, поднимая пыль в конюшне. Холодный воздух ударил в лицо, заставив сердце биться ещё чаще. Деревья шептались, склоняясь друг к другу. Небо на востоке только-только начинало сереть, окрашивая башни Кэр-Паравеля в призрачные, лиловые тона. Величественный некогда замок — теперь лишь руины. Он нёс так много истории, и был так безбожно забыт. Каспиан пришпорил Рокко, и они помчались вниз по извилистой дороге, ведущей от королевской резиденции к самому замку, к тому месту, где снился берег. Ветер свистел в ушах, срывая с губ неосознанный шёпот её имени. «Сьюзен… Сьюзен…» Каждая кочка под копытами отдавалась в его теле ударом, напоминая о реальности, которая могла в любую секунду разбить его безумие. А что, если это и правда было лишь безумием? Игра воспалённого одиночеством сознания? Мысль впивалась, как шип, но он тут же гнал её прочь, стискивая зубы. Нет. Слишком реально. Он до сих пор чувствовал на ладонях влажную ткань её платья, холодок её кожи. Он боялся. Боялся так, как не боялся в самой жаркой сече. Боялся увидеть пустой, безлюдный берег. Боялся, что солнце, поднимающееся из-за моря, осветит лишь набегающие на песок волны и никого больше. Эта боязнь была острее любой телесной раны — она резала где-то внутри, в самой глубине, где живёт надежда. Но надежда — та самая, что разгоралась в его груди ярче восходящего солнца — была сильнее. Она гнала его вперёд, заставляла вжиматься в шею коня, мчаться так, будто от этой скорости зависела судьба миров. Он мысленно уже видел её: стоящую у кромки воды, с волосами, растрёпанными морским бризом, обернувшуюся на стук копыт. Увидевшую его. Улыбнувшуюся. Тёплую, искреннюю, смелую. Именем Лучезарного Южного Солнца. Королева Сьюзен. Великодушная. Рокко, могучий и быстрый, летел по знакомой тропе. Вот уже показались впереди зубцы замковых стен, вот блеснула между деревьями первая полоска моря — тёмная, свинцовая в предрассветном свете. Сердце Каспиана заколотилось так, что перехватило дыхание. Он сжал поводья, готовый в любой миг осадить коня или, наоборот, броситься вперёд с криком. Берег встретил тишиной. Гнетущей, забирающейся под самое сердце. Рокко, взмыленный и тяжело дыша, опустил голову, будто понимая бессмысленность этой бешеной скачки. Каспиан сполз с седла, ноги подкосились, и он едва устоял, ухватившись за стремя. Всё было так, как во сне. Тот же изгиб берега, те же скалы, тот же шум прибоя, набегающего на берег. Даже свет был тот же- перламутровый, предрассветный, размывающий контуры. Он огляделся, глаза жадно выхватывали из полумрака каждый силуэт. Там, где они разговаривали… Там, где он поднял ее на руки… Следы на песке были только его, свежие и одинокие. — Сьюзен? — его голос прозвучал неуверенно, сдавленно, будто застрял в горле. Тишина. Лишь вечный гул моря. Он сделал шаг к воде, потом еще. Холодные волны омыли его сапоги. — Сьюзен! — позвал он громче, и в голосе уже послышалась трещина, отчаянная мольба. Ветер подхватил ее имя, унес и растворил в своем безразличном гуле. Никто не вышел из морской пены. Никто не отозвался ему из-за скал. «Нет. Нет, так не может быть. Она же была здесь. Я чувствовал». Каспиан побежал вдоль берега. Песок, цепкий и влажный, тянул его ноги назад, но он не останавливался. — Королева Сьюзен! — крикнул он уже во всю мощь легких, и этот крик сорвался с губ диким, животным воплем, в котором сплелись надежда, мольба и нарастающая паника. Ему ответило лишь эхо, насмешливо отразившееся от каменных стен Кэр-Паравеля и раскатившееся по пустому пляжу. Королева… Сьюзен… Сьюзен… зен… Он замер, прислушиваясь, всем существом впитывая тишину, которая обрушилась вслед за эхом. Она была тяжелой, плотной, как вата. В ней не было ни звона её смеха, ни шепота ее платья. Боль пришла не сразу. Сначала пришло осознание. Острое, колючее, как лезвие ножа, входящее между ребер. Он обманулся. Его обманул собственный разум, выдав за чудо отчаянную тоску его сердца. Не было никакого моста. Не было никакого знака. Был только сон. Красивый, жестокий, выстраданный сон. Ноги сами подкосились. Он опустился на колени в мокрый песок, точно сраженный невидимым ударом. Все напряжение, вся лихорадочная энергия, что несла его сюда, разом вышла, оставив после себя чудовищную, вселенскую усталость. Он был Королём Волшебной страны, но видимо на него это волшебство не распространялось. Он больше не кричал. Воздух выходил из его груди тихим, сдавленным стоном. Руки бессильно упали на колени. Он смотрел на горизонт, где солнце, равнодушное и яркое, начинало подниматься из-за моря, окрашивая воду в холодные, розовые тона. Оно освещало пустоту. Только пустоту. Сердце сжалось в груди такой тупой, ноющей болью, что он схватился за рубаху над ним. Ему казалось, оно сейчас треснет, как хрустальный кубок, и рассыплется осколками в песок. Разбитое сердце. Старая, избитая фраза. Какая красивая сказка. Король мечтающий о Королеве. «Я на тысячу триста лет тебя старше», — вспомнились ему ее слова, сказанные с горькой улыбкой. Ирония судьбы. Теперь пропасть между ними была еще глубже. Она была не просто в другом мире. Она была миражом. Призраком, которого его душа, доведенная до отчаяния, научилась создавать сама. Он сидел там, сырой воздух холодил тело. Глаза бездумно смотрели за горизонт. Солнце поднималось, на волнах играли блики. Где-то была слышна песнь русалок. Его Нарния просыпалась. Жила дальше, двигалась, пронося легко память о своих правителях. Почему же его мир оказался настолько хрупким? Почему разбился в дребезги? Рокко несмело подошёл. В глазах его плескалось понимание. — Нам пора, Ваше Высочество. Вас ждут. Вот и всё. Простые слова. Напоминание кто он и в чем его обязанности. Они возвращался медленно. Рокко, уловив состояние молодого господина, не рвался в галоп, а шёл степенной, усталой рысью. Кэр-Паравель, провожал их призраком на рассвете. Он будто застыл, ждал тех кто не вернётся. И Каспиан понимал его. Конюх, принимая Рокко, бросил на него встревоженный взгляд — на взъерошенные волосы, на песок, прилипший к сапогам и штанам, на пустой, остановившийся взгляд. Каспиан не видел этого взгляда. Он шёл по внутреннему двору, и каждый шаг отдавался в висках глухим ударом — тук-тук-тук — отсчёт шагов обратно в реальность. И тогда он увидел её. Она стояла у фонтана, опершись рукой о каменный бортик, и смотрела на воду. Утреннее солнце играло в её серебристо-белых волосах, превращая их в сияющий нимб. Платье цвета лунного света мягко струилось по фигуре. Лилиандил. Звезда, сошедшая с небес. Его невеста. Она услышала его шаги и обернулась. И в её глазах- больших, глубоких, мудрых не по годам — не было ни укора, ни любопытства. Был лишь мягкий, понимающий вопрос. — Каспиан, — её голос был тихим, как шелест звёздной пыли. — Ты вернулся. Он заставил себя остановиться, заставить губы сложиться во что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Вежливую, королевскую маску. — Да, — его собственный голос показался ему хриплым, чужим. — Просто… прокатился. Освежить мысли. Слишком много забот. Он видел, как её взгляд скользнул по его одежде — помятой, в песке. По его рукам, всё ещё чуть дрожащим от невыплаканной ярости и горя. Она всё понимала. Не знала деталей, но понимала суть. В её душе, рождённой из безмолвия космоса и чистого света, было место для всех видов печали, даже самой человеческой, самой иррациональной. — Утро для этого прекрасно подходит, — мягко согласилась она, не разбивая его жалкой, прозрачной лжи. Её взгляд стал ещё грустнее, ещё глубже. В нём читалось тихая, вселенская скорбь за него. За ту боль, которую он носил в себе, как ношу, и с которой, как она уже начинала догадываться, никогда не расстанется. И в этот момент Каспиан, сквозь собственное онемение, ясно увидел её. Не просто красивую девушку, не «невесту», навязанную долгом и ожиданиями двора. Он увидел добрую, светлую душу. Существо невероятной чистоты и терпения, которое могло бы стать тихой гаванью, верной спутницей, мудрой советчицей. Рядом с ней можно было бы обрести покой. Прекрасный, благородный, достойный покой. И от этой мысли внутри у него всё сжалось в тугой, болезненный узел. Не может. Он посмотрел на Лилиандил, на её понимающие глаза, на готовность принять его любым — и понял это с ледяной, окончательной ясностью. Он не может. Не может предложить ей себя, своё сердце, отданное навсегда призраку. Не может целовать её, думая о других губах. Не может искать в её звёздном сиянии отражение солнечного света чьих-то голубых глаз. Это было бы оскорблением. По отношению к ней. По отношению к памяти. По отношению к той любви, которая, даже будучи невозможной, была и оставалась для него единственно настоящей. Но сказать этого вслух он не мог. Как мог он предать народ, как мог сказать Лилиандил, что даже её прекрасная душа не находит в его сердце отклика? — Мне нужно… — он кашлянул, отведя взгляд к арке, ведущей во внутренние покои. — Мне нужно просмотреть бумаги из Совета. Дела не ждут. Лилиандил лишь кивнула. Медленно, с бесконечным достоинством и той же пронзительной грустью. — Конечно. Не задерживай себя. И позавтракай. Он поклонился — коротко, официально — и прошёл мимо. Его плечо почти коснулось её плеча, и он почувствовал лёгкое, прохладное сияние, исходившее от неё. Она потянулась к нему, как цветок тянется к солнцу. Но в Каспиане не было сил, ответить на этот порыв. Как много противоречивых чувств захватило его сердце. Вина, тяжелая и неподъемная, давила, душила, не давала поднять глаз. Не оглядываясь, Каспиан ушёл в полумрак коридоров замка. Его шаги эхом отдавались по каменным плитам, и каждый звук был похож на хлопанье тяжёлой двери. Двери, которую он только что закрыл — не перед звездной девой, а перед последней, призрачной возможностью какого-то иного будущего. Он шёл в свой кабинет, к груде пергаментов, к картам, к долгу. К единственному, что у него оставалось. К жизни, которая отныне должна была быть достаточно большой, чтобы вместить в себя эту бездонную, вечную тишину после её имени.