Где заканчивается ненависть

— Я так больше не могу! — Феликс врывается в квартиру, и его сосед по комнате Хан, а также большая часть друзей, смотрят на него с тревогой. Феликс выглядит напряжённым. Настолько, что его никогда не видел даже во время экзаменов, контрольных или крупных проигрышей в «Лиге Легенд». — Что случилось, Ликс? — обеспокоенно спрашивает Чан. Сынмин усмехается: — Ты серьёзно? В вашей группе всегда были проблемы, и виноват в этом только один человек (по крайней мере, по твоему мнению) — Со Чанбин. Со Чанбин, который слишком шумный. Со Чанбин, который слишком высокомерный. Со Чанбин, который думает, что он лучший во всём, включая секс. Со Чанбин, который устраивает лучшие вечеринки и может просто взять кредитку папочки и решить любые проблемы. Но давайте смотреть правде в глаза: у него их нет, настоящих проблем. Вы с Чанбином никогда не ладили. Ни разу. И ваши друзья это ненавидят. Ты даже не пыталась. Точнее, вы оба. Неприязнь была взаимной. Он терпеть тебя не может так же сильно, как и ты его. И это устраивает вас обоих, но ваших друзей — нет. Невозможно провести время всей компанией, чтобы не разразилась ссора. И когда ты говоришь «ссора», это не какая-то глупая драка за последнюю куриную ножку или из-за щекотки. Нет, ваши ссоры подлые и злые, вы оба мастерски пытаетесь вывести друг друга из себя, и вам это удаётся. Друзья стараются держаться в стороне. И что самое тяжёлое: вы причиняете боль тем, кто дарит тебе комфорт, безопасность и плечо, на котором можно поплакать. — Я пригласил Дину на кофе после занятий, — наконец говорит Феликс, — и я… я пригласил Чанбина присоединиться. Я хочу, чтобы мы все были друзьями, как обычная компания. Я думал, если это только мы трое, возможно, они будут вести себя цивилизованно. — О, Ликс, — воркует Хёнджин. Феликс полон решимости. Он думает, что если в кафе будут только ты, Чанбин и он, то всё пройдёт гладко — ведь расстраивать Феликса никто в здравом уме не осмелится. — Вот и всё, мы устраиваем интервенцию, — объявляет Хан. — Удачи тебе, — вздыхает Сынмин. — Нет, серьёзно! — настаивает Хан. — Мы должны выдвинуть им ультиматум. Мы не можем больше это терпеть. Что мы будем делать, когда один из нас женится? Не пригласим кого-то на свадьбу? — Это немного драматично, — замечает Чан. — Вы что, не помните мой двадцать первый день рождения? — перебивает Хёнджин. Все вздрагивают. Ты швырнула в Чанбина праздничный торт Феликса, потом он плеснул тебе в лицо стакан, испортив рубашку, подаренную Джисоном и Минхо на Рождество. — Конечно, потом мы наверстали и устроили ещё две вечеринки, — продолжает Хёнджин. — Но одна без Чанбина, другая без Дины. С тех пор дни рождения мы не праздновали вместе. — Да, хорошо, — Чан морщится. — Мы организуем интервенцию. Вопрос только где. — Только не в моём общежитии! — быстро отвечает Сынмин. — Моё фотооборудование слишком дорогое! — И мои художественные принадлежности! — раздражён Хёнджин. — Мы даже не можем сделать это в кафе, — смеётся Феликс, но смех пустой. — Сегодня нас выгнали из-за того, какими громкими и несносными они были. — Нам жаль, Ликс. — Это не вы должны сожалеть! — напирает Феликс. — Давайте просто вмешаемся и не оставим им выбора, кроме как проводить время вместе, надеясь, что это их сплотит. — Боже, как я люблю троп вынужденной близости, — шутит Хёнджин. — Так мы реально это делаем? — спрашивает Чонин, ища подтверждения. Остальные кивают. — Это будет либо худшее, что мы когда-либо делали, либо лучшее. *** — Какого хрена она здесь делает? Ты останавливаешься как вкопанная, едва переступив порог дома Чана: — Я?! Какого хрена ты здесь делаешь?! — Ребята… — пытается начать Чан, но вы с Чанбином уже не можете остановиться. Феликс быстро закрывает дверь и спешит к остальным: — Я запер дверь, — шепчет он. — Будем надеяться, что Чанбин не выбросит её в окно, — морщится Джисон. Сынмин фыркает: — Я так и вижу: как только появится возможность, она его пнет. — О, делаем ставки, господа, — добавляет Хёнджин. — Не хочешь потратить папины деньги, чтобы изменить свою личность? У тебя столько бабла, а ты даже симпатии не вызываешь. — По крайней мере, мне не нужно продавать себя, как тебе! Делаешь грёбаный минет за десять тысяч вон любому, кто попросит, только чтобы оплатить проезд, — шипит Чанбин. — И это говорит парень, который покупает всем всё, что они захотят, лишь бы они провели время с ним! — По крайней мере, я могу ходить по улице, не опасаясь, что меня назовут шлюхой! — Просто скажи, что хочешь меня, Со. — Ты правда думаешь, что сможешь справиться со мной, милая? — Ого, — ты покровительственно скалишь зубы. — Тебе не кажется, что десять сантиметров — это не то, с чем нужно справляться? — Ладно, хватит! — наконец вмешивается Чан. — Вы двое просто смешны! — Она… — Но он… — Нет! — Чан не даёт вам продолжить. — Пока вы не согласитесь вести себя друг с другом вежливо, мы перестанем тусоваться вместе! Понятно? — Что это значит? — спрашивает Чанбин. Ты молчишь. — Это значит, что пока вы не разберётесь с тем, что, черт возьми, между вами происходит, мы, как группа, не хотим находиться рядом с вами. Вы влияете на всех нас! — Чан… — пробуешь ты. — Нет! — он с усилием сдерживает эмоции. — Никто из вас не сможет просто извиниться. Вам нужно… — Чан борется с собой, его голос дрожит. — Как вы можете говорить такие вещи друг другу? Как два самых теплых и добрых человека, которых я знаю, могут так ужасно относиться друг к другу? Вы не поднимаете глаза на Чанбина, на Чана, на кого-либо из них. — Мы хотим, чтобы вы хотя бы попытались — не подружиться, а просто терпеть друг друга. Если эта группа, если наша дружба для вас важна, это всё, что мы просим. Ультиматум. — Минхо берёт эстафету. — Это нелепо, — бормочет Чанбин. — Вы должны проводить вместе по часу два раза в неделю, — начинает Сынмин. — По крайней мере два месяца, — добавляет Минхо. — А ещё обязаны вместе пойти на вечеринку! — вступает Джисон. — Или можете заняться сексом на почве ненависти и снять напряжение, — улыбается Чонин. Чанбин задыхается: — Ты хочешь, чтобы я подхватил венерическое заболевание?! — Знаете что? Убирайтесь оба! — Подожди, Чан… — Хёнджин пытается замять конфликт. — Нет! Мы все согласились. Это их выбор: либо они начинают взрослеть, либо теряют нашу дружбу. Феликс, открой дверь. Ты выходишь за дверь прежде, чем они успевают что-то добавить. *** — Ты что, блядь, плачешь? — бурчит Чанбин, выходя на улицу меньше чем через тридцать секунд после тебя. — Нет, — огрызаешься ты, хотя это видно любому, кто умеет смотреть. — Возьми себя в руки. — Живи своей жизнью! — Серьёзно, что с тобой не так?.. — Просто заткнись, Со! И именно тогда он смотрит на тебя. Не вскользь, не с привычным раздражением — по‑настоящему. — Ты плачешь. Слова срывают что-то внутри. — Мы причиняем боль нашим друзьям! — голос ломается. — У меня больше никого нет. У меня больше ничего нет. Ты можешь вернуться в свой огромный дом, к своей семье, к своим богатым соседям — и просто жить дальше! А для меня эти парни — всё, что у меня есть! Он застывает, а потом отвечает резко, слишком быстро: — Они и мои друзья тоже! Не смей разыгрывать карту жалости только потому, что у тебя, блядь, нет семьи! Я не виноват, что твоя семья тебя не хотела, и теперь, похоже, друзья тоже! Мир сужается до одной точки. Ты выплёвываешь ему прямо в лицо: — ПОШЁЛ ТЫ. *** Хёнджин драматично вздыхает, прижимаясь ухом к входной двери Чана. Впрочем, это излишне — все и так всё прекрасно слышат. — Он правда только что это сказал?.. — Джисон единственный произносит это вслух. — Дина тоже не святая, — тихо напоминает Минхо. — Мы ведь правда… я имею в виду… — Хёнджин почти тянется к дверной ручке. Чан мягко, но решительно останавливает его: — Джин. Иди сюда. Давай включим фильм, дадим им остыть, а сами попробуем расслабиться. Хорошо? Небольшая пауза. — …Хорошо. *** — Что за хрень? — Именно об этом я и подумал, — бурчит Чанбин, усаживаясь напротив тебя. — Я не знал, что ты вообще знаешь, что такое библиотека. Не говоря уже о том, что умеешь читать. Ты стискиваешь зубы. — Почему ты здесь, Чанбин? — Вау, — он усмехается. — Кажется, ты впервые назвала меня по имени, Дина. Но его внимание тут же цепляется за предмет на столе. — Эй! — ты тянёшься вперёд, но поздно. — Это айпод?! — он хватает его и тут же пытается разблокировать. Его брови взлетают вверх. — Подожди… Ты слушаешь 3racha? Господи, да ты, должно быть, одержима мной. — Отдай обратно! — ты резко наклоняешься через стол, наваливаясь всем телом, и всё-таки вырываешь айпод из его рук. — Хан подарил его мне. Это его старый. На нём все песни 3racha. — Зачем Хан вообще отдал его тебе? — Ты что, идиот? Чтобы я могла слушать музыку. — Просто заведи аккаунт на Spotify. — Я не могу позволить себе Spotify. Чанбин хмурится. Он скользит взглядом по твоим записям. Бумажные конспекты. Книги. Ни ноутбука, ни планшета — только ручка и стопка закладок. Ты перелистываешь страницы, вместо того чтобы просто загуглить нужное. Он не понимает, почему вдруг хочется сменить тему. Ведь раньше он высмеивал это — твои деньги, или, точнее, их отсутствие. Но видеть это вот так, вживую… почему‑то неприятно. Где‑то глубоко внутри — чувство вины. Совсем крошечное. Почти незаметное. — Тебе… хотя бы музыка нравится? — Ага. Сынмин скинул мне кучу Day6, а Хёнджин заставил послушать… — Нет, — перебивает он. — Я про нас. Про 3racha. — А. Ну… — ты пожимаешь плечами. — На айподе почти все ваши альбомы, так что каждые две‑три песни в шафле включается кто‑то из вас. — То есть у тебя просто нет выбора, кроме как слушать наше творчество? — Существует кнопка «следующая песня». — Значит, это осознанное решение — слушать мои песни? — Ты невыносимо высокомерен. Ты забыл, что две трети 3racha — мои друзья? — Просто признай, что тебе нравится, как я читаю рэп. — Ты не мог бы выпрашивать комплименты где‑нибудь в другом месте? Я вообще‑то занимаюсь. — Слушая, как я изрыгаю чистый огонь… — Чанбин, почему ты здесь? Он закатывает глаза, когда ты снова утыкаешься в книги. — Потому что наши друзья заставляют нас проводить вместе примерно два часа в неделю. — Тогда сиди тихо. Мы не будем обращать друг на друга внимания и просто покончим с этим. Ты уже отнял у меня десять минут. Осталось пятьдесят. Чанбин молчит. Двадцать секунд. — На чём ты специализируешься? Он правда этого не знает. — Закон. — Как Сынмин? — Как Сынмин. — Я… не знал. — Конечно, не знал. — Ну да, потому что ты, конечно, всё знаешь обо мне… — Музыкальное продюсерство. Ты хочешь быть продюсером, но ещё читаешь рэп на андеграундной сцене. Так появилась 3racha. Вы планируете продолжать и, возможно, выпустить альбом. Тебя называют «тёмным» рэпером из‑за стиля. Ты попадаешь в каждую ноту, даже на высокой скорости. У тебя слабая математика, но ты отлично решаешь задачи на траектории и умножаешь абсурдно большие числа — те, которые я даже нормально обработать не могу. Он замирает. — Откуда ты… — Я слушаю наших друзей. — Даже когда они говорят о человеке, которого ты ненавидишь? Ты не отвечаешь. — Знаешь, — продолжает он тише, — как‑то нечестно, что ты знаешь обо мне всё, а я о тебе — ничего. Он надувает губы. Почти по‑детски. — Не похоже, что тебе было до меня дело, — говоришь ты, скорее удивлённая, чем злая. — …Ты права. Тишина. Десять секунд. Двадцать. — Кстати, — бормочет он, — спасибо. За то, что сказала про мой рэп. Это было… мило. — Я просто была честной, — ты даже не смотришь на него. — А теперь, пожалуйста, заткнись. У меня скоро контрольная, и моему мозгу нужно удержать слишком много законов, дат и… — Я сплю? — Минхо замирает рядом со столом. — Это сон? Ты действительно только что велела Чанбину заткнуться — но без обычной злобы. — Скорее ночной кошмар, — тут же защищается Чанбин. — А ты что здесь делаешь? Минхо моргает, затем достаёт из рюкзака контейнер и пододвигает его к тебе. — Обед. — А почему ты не приготовил обед мне? — мгновенно возмущается Чанбин. — Я не знал, что ты здесь, — Минхо говорит мягко. — Ты никогда не готовил мне обеды! Никогда! Хотя знаешь все мои любимые блюда! Или ты его отравил, чтобы оказать нам всем услугу? Шутка не заходит. Ты молча протягиваешь контейнер Чанбину. — Ешь, если так хочешь, — затем собираешь книги. — В любом случае, спасибо, Минхо. Ты встаёшь. — Наши часы истекли, — говоришь Чанбину, хотя прошло от силы десять минут. — Приятного аппетита. — Дина… — вздыхает Минхо. Ты уже уходишь. — Какого хрена, Чанбин? — бросает он вслед. — Ты никогда не готовил мне обед, — упрямо повторяет Чанбин. — Потому что ты можешь себе его позволить! — Минхо устало смотрит на него. — Я готовлю для неё, чтобы она не умерла с голоду! — Ты немного преувеличиваешь, не так ли? — Верь во что хочешь. Минхо разворачивается и уходит. *** > Семь из девяти < Минхо: Дина и Чанбин действительно провели сегодня время вместе. Хёнджин: ЗАТКНИСЬ НАХЕР Минхо: Я ничего не говорю, только пишу. Сынмин: Весело. Минхо: Я рад, что ты так думаешь. Хёнджин: И они не поубивали друг друга???? Минхо: Я действительно думаю, что все испортил своим появлением. Чан:???? Минхо: Я не знаю. Это они. Это сложно. Чонин: По фактам. Феликс: Но это же здорово, правда?! Джисон: да? Хёнджин: Я пока боюсь обнадеживаться Чан: это начало, и это главное *** — Я не знал, что ты здесь работаешь, — говорит Чанбин, выставляя на прилавок энергетики и закуски, чтобы ты могла их пробить. — Ну, судя по униформе, дерьмовой минимальной зарплате, бейджику с моим именем и тому факту, что я здесь в четыре утра… да, именно так, — отвечаешь ты, не поднимая глаз. — Ага. Ты начинаешь сканировать товары и аккуратно укладывать их в пакет. — Ты пытаешься убить себя кофеином? — замечаешь ты, слегка усмехаясь. — Тебе бы этого очень хотелось, правда? Ты смеёшься. Сама не понимаешь, почему это так смешно: ты устала до предела, а он… раздражительный, высокомерный, и всё равно вызывает смех. Чанбин, похоже, тоже не может отвести взгляд от того, как ты запрокидываешь голову и закрываешь глаза, смеясь. Это почти… прекрасно. — Наличными или картой? — наконец берёшь себя в руки. Он достаёт карту и хватает пакет. — Почему ты не спишь? — спрашиваешь ты. Ночные смены обычно скучны; иногда донимают случайные пьяницы или подростки. Но в основном они дают тебе пространство для учебы… и одиночества. Чан иногда навещает тебя, когда не может уснуть: заходит за банановым молоком, чипсами, шоколадом. Феликс иногда после ночных игр и проигрышей тоже захаживает, чтобы топить горе в сладком. — Я снял студию на пару дней, чтобы поработать, — отвечает Чанбин. — Ты там и спишь что ли? — ты улыбаешься его раздражённой улыбке. — Там есть удобный кожаный диван, — он почти улыбается в ответ твоему сарказму. — Я уверен, Феликсу понравится массировать твою больную спину. Он на секунду замолкает, словно осознавая, что ты знаешь о его друзьях так же много, как и он сам: — Почему ты думаешь о моей спине? Ты молчишь, и Чанбину остаётся только тихо рассмеяться: — Отвали, Чанбин! — С удовольствием! — и всё равно не может сдержать улыбку. *** — Дина! — сияет Чан, заметив тебя на скамейке на территории кампуса. Он садится рядом, потягиваясь, словно кот после дневного сна. — Привет, Чанни. — О, черт возьми, спасибо, что назвала меня Чанни! Значит, ты не испытываешь ко мне ненависти. — Я никогда не смогу ненавидеть тебя. — Я… — он пытается что-то сказать, но ты его перебиваешь. — Я знаю, почему ты это сделал. Почему вы все это делаете. — Правда? — Да. — Тогда… как дела? — Я виделась с ним дважды. Один раз в библиотеке, один раз в магазине во время моей смены. Мы не убили друг друга, будь благодарен за это. — Очень благодарен, — Чан улыбается так широко, что тебе хочется стереть эту улыбку с его лица. Он так рад, что вы с Чанбином вроде бы поладили? Нет, конечно. Вы просто дышите одним воздухом, и это уже чудо. — Я ничего о нем не слышала уже день или два, — вздыхает Чан, вовлекая тебя в разговор. — Есть ли шанс, что он валяется где-то в канаве? — язвишь ты. Это просто привычка: слышишь имя Чанбина — и тут же наносишь ответный удар. — Ди… — Я, кажется, знаю, где он. Но я думаю, что ты тоже это знаешь, а упоминаешь только для того, чтобы я сходила и убедилась, что он жив или что-то в этом роде. Чан прикусил губу, словно пойманный с поличным: — Я настолько очевидный? — Да, — ты встаёшь со скамейки и направляешься в нужную сторону, откуда только что появился Чан. — Сотри эту улыбку со своего лица, Кристофер! И даже когда ты уходишь, чувствуешь, что он улыбается ещё ярче. *** — Чанбин! Открой эту чертову дверь! — ты ждешь пять секунд, прежде чем снова постучать. — ЧАНБИН! Здесь тебе не мюзикл «Смертельное влечение»! Проходит еще пять секунд, и дверь распахивается. — Какого черта, почему ты здесь?! Чего тебе надо?! — Я тоже рада тебя видеть, — рявкаешь ты, похлопывая его по плечу, не обращая внимания на его твердые руки, и проходишь внутрь. — Здесь пахнет потом и вредной едой. — Отличное наблюдение. Теперь убирайся. — Уйду, когда уйдешь ты. — Дина, я занят. У меня нет времени на тебя. — А у меня нет времени играть в «найди Чанбина», но Чан послал меня сюда вытащить тебя из студии. Ты заперся здесь на несколько дней, так что шевелись, мы уходим. — «Мы»? — Ага. — Я занят. — Больше нет. — Ты хватаешь его рюкзак с вешалки и начинаешь собирать оборудование, наушники, блокноты. — Не доводи меня. — Считай, что я проверяю границы твоего терпения. — Я серьезно! — Серьезно. Шевелись, Чанбин. — ты суешь рюкзак ему в руки. — Думаешь, у меня есть время возиться с тобой? У меня смена меньше чем через час! — Так почему ты здесь?! — Я не особо хочу, поверь! — Тогда уходи! — Не могу уйти без тебя. Я сказала Чану… — С каких пор ты слушаешь Чана? — Чанбин, — ты стискиваешь зубы, — вали нахер из этой студии. В таких условиях ты ничего не добьешься: тебе нужна кровать, душ и горячая еда. — А тебе нужно заняться своими, блять, делами. — Наши друзья решили, что у нас с тобой общие дела, если ты, конечно, не забыл… — Как я могу это забыть? — Приятно осознавать, что я оставляю о себе такое неизгладимое воспоминание в памяти. Ты выходишь из студии, и Чанбин следует за тобой по пятам. — В памяти?! Ты как гребаный кошмар, от которого я не могу проснуться! В этот момент он замечает ключ в твоих руках: дверь студии автоматически запирается изнутри. — Эй, могу я вернуть ключ, пожалуйста? Чанбин здесь закончил, — ты передаешь его дежурному сотруднику и выходишь из здания. — Эй! Я не могу поверить, что ты только что это сделала! — кричит он. — Тебе что, больше нечем заняться?! — Ты можешь сгнить к чертовой матери в этой студии, мне все равно, Чанбин. — Так что в следующий раз просто дай мне сгнить! — Эй! — Чан прерывает вас. — Ты вытащила его! Отличная работа! — Никогда больше не заставляй меня делать за тебя грязную работу, — в ярости выплевываешь ты Чану. — Но обычно ты же именно это и делаешь? Сколько берешь за дрочку? — Чанбин не может сдержать насмешку. — Дина! Вернись! — кричит Чан, но ты уже отмахиваешься и направляешься на работу. — Если ты так хотел, чтобы я вышел из студии, тебе следовало бы написать мне… — Я писал. Несколько раз. Звонил и пытался вытащить тебя, но ты не открыла дверь. — О… — растерянно произносит Чанбин. — Я думал, вы уже достигли прогресса, ведь прошла целая неделя… — И что это была за неделя? — усмехается Чанбин. — Бин, — умоляет Чан. — Да ладно тебе. Чанбин закатывает глаза: — Я не в студии. Разве это не то, чего ты хотел? Чан только сильнее вздыхает. *** — Прошла всего неделя, — повторяет Хан после отчёта Чана. — Да дайте им шанс, — Чонин пожимает плечами. — Мы же сами сказали, что они должны проводить время вдвоём ещё пару месяцев. — К концу года они точно станут лучшими друзьями, — Феликс улыбается так, будто уже видит это будущее. — Я бы просто хотел, чтобы они перестали оскорблять друг друга, — признаётся Хёнджин. — Я тоже, — кивает Минхо. — Я люблю поддразнивать и шутить, но они постоянно переходят черту. — Кстати, — вмешивается Сынмин, — вечеринка в конце месяца. И мы договорились, что они пойдут туда вместе. В комнате повисает короткая, тяжёлая пауза. — Так кто сообщит им эти прекрасные новости? — ехидно тянет Хан. — Только не это! — Только не я! — Ни за что! — Ни за какие блага мира! — Я лучше умру! — Нет, чёрт возьми! — Ха! Ты последний! Удачи! — Хан фыркает, отступая назад. Хёнджин стонет и театрально падает на диван Чана, закрывая лицо ладонями: — Чёрт. *** — Ешь, — Минхо протягивает контейнер, и ты открываешь его, стараясь не раздражать одного из самых старых своих друзей. — Спасибо… — мысли сразу же берут верх: сколько раз он приносил тебе обеды? Сколько тратил денег, времени, сил… Чувство унижения не отпускает. — Эй! Перестань думать, или вместо обеда я засуну тебе в рот салфетки! — Минхо фыркает. — Кушай! Ты начинаешь есть. С Минхо никогда не бывает неловкого молчания. Он видит насквозь, знает, когда ты прячешься за маской. Хан тоже умеет такое замечать, но только Минхо делает это с лёгкой заботой. Грохот подноса отвлекает тебя. Ты оборачиваешься — и видишь Чанбина, который хмыкает в знак приветствия и садится рядом. — Какого… — Минхо открывает рот, но тут же замолкает. — Начинаются счастливые часы, что мы проводим вместе. — Чанбин делает глубокий вдох, пытаясь скрыть раздражение. — Мы обедаем в тишине, игнорируя друг друга, шестьдесят минут ничего не делаем, только кушаем… и существуем вместе в совершенной гармонии. Ты фыркаешь — сарказм Чанбина прямо-таки пульсирует. — …пока не истекут эти шестьдесят минут, тогда мы сможем оставить друг друга в покое до следующих шестидесяти минут. Минхо моргает так медленно, словно пытаясь понять, что только что услышал. Сынмин, конечно, спросил бы, не кот ли он, а Минхо просто фыркнет, что лучше быть котом, чем собакой. Идиоты. Ваши друзья-идиоты. И как же ты их любишь. Ты вспоминаешь, почему проводишь эти «обеды молчания» с Чанбином два раза в неделю. Почти месяц уже. — Это не то, чего мы от вас хотели… — Минхо вздыхает. — Мы нашли лазейку, — Чанбин ухмыляется. — А что насчёт вечеринки? — спрашивает Минхо. Вы с Чанбином переглядываетесь, потом быстро поворачиваетесь к Минхо. — Какая вечеринка? — Я собираюсь убить Хёнджина, — стонет Минхо. — Вы идёте на вечеринку… сегодня вечером. — Я не могу, я работаю до десяти, — возражаешь ты. — Тогда после работы, — спокойно говорит Минхо. — Вечеринки всё равно редко начинаются раньше! Чанбин заберёт тебя с работы. — Я не буду! — Он не будет, — Чанбин качает головой. Редко бывает так, что вы соглашаетесь друг с другом. — Ребята, — Минхо вздыхает. — Пожалуйста? Даже не пытаться — это тоже ваша лазейка, понимаете? Мы скучаем по тусовкам всей компанией… ну, по спорам мы не скучаем, но… да ладно. Пожалуйста? И два раза за предложение произнести «пожалуйста»?! Минхо действительно сделал это. — Хорошо, — киваешь ты, оборачиваясь к Чанбину. — Переоденусь на работе. Заедешь около половины одиннадцатого? — Как скажешь, — закатывает глаза Чанбин, наблюдая, как ты ешь. На этот раз он ничего не комментирует. Минхо тихо улыбается: прогресс. Хёнджину От Минхо Минхо: У тебя были НЕДЕЛИ, чтобы сказать им о вечеринке! Минхо: Ты мне очень обязан. Хёнджин: Разогреть фритюрницу на 180 градусов в течение 20 минут? Хёнджин: И я угощу тебя ужином. Минхо: Тебе так повезло, что я тебя терплю. *** — Ты действительно приехал? — спрашиваешь, выходя из магазина и замечая Чанбина у стены рядом с дверями. — Я подумал, что кто-нибудь из парней может за нами наблюдать. — О, конечно. Хан сидит в кустах с биноклем, пока мы разговариваем, — закатываешь глаза, проходя мимо него. — Нам в другую сторону, — самодовольно восклицает Чанбин. — Как скажешь, — разворачиваешься и идешь в нужном направлении. — Мы же будем игнорировать друг друга, как только придем на вечеринку, верно? — Не боишься, что кто-то из парней будет там? — усмехаешься. Чанбин идет чуть впереди и молчит. — Я останусь всего на час, — говоришь, когда тихая музыка начинает накатывать с приближающегося дома. — У меня утренняя смена в закусочной недалеко от кампуса. — Я не знал, что ты там работаешь. — На кухне, — объясняешь. — Я плюю в твои вафли каждый раз, когда вы приходите туда с Чаном. — Я знаю, ты шутишь, но предпочел бы, чтобы ты их отравила. — Учту в следующий раз. Чанбин идет вперед, будто невпечатленный твоими шутками. Ты догадываешься, что это потому, что не смог угнаться за твоим острым языком. Он врывается в парадную дверь и оборачивается, чтобы убедиться, что ты еще следуешь за ним. — Час, и мы уходим, — говорит он. — Я могу уйти одна. — Я не собираюсь отпускать тебя домой поздно вечером. — Очень благородно с твоей стороны, но как, по-твоему, я добираюсь домой после смены? Особенно когда заканчиваю в четыре утра. — Да, но меня тогда нет рядом. А сейчас есть. — Неужели я наконец-то вижу благородного Со Чанбина, на которого девчонки в кампусе пускают слюни? — улыбаешься с сарказмом. — О, Чанбин, сильный и мускулистый Чанбин, пожалуйста, проводи меня домой! — Сильный и мускулистый? — хмыкает он. — Ты реально одержима мной. — Я думаю, девушки путают бабочек в животе с тошнотой. — Почему ты такая грубая? Разве не должна поблагодарить меня за то, что согласился проводить тебя? Ты молчишь и просто проходишь мимо, направляясь прямо на кухню. Нужно что-нибудь крепкое, чтобы пережить этот вечер. *** Ты не уверена, как оказалась прижатой к стене, с чужими руками на бедрах и губами на шее, но ты здесь. И ты пытаешься насладиться моментом, поцелуями, ощущением кайфа, грохотом музыки и тем, как чьи-то руки блуждают по твоему телу. Но не получается. На языке — что-то кислое. Ты не можешь вспомнить, целовалась ли в губы с этим человеком. Всё кружится: шум вечеринки глухнет, дыхание ускоряется, сердце бешено колотится. Руки скользят под твою рубашку, и кажется, что эти прикосновения оставят шрамы. Веки тяжелы, не открываются. — Стой, — едва узнаешь свой собственный голос. — Все нормально, — раздаётся голос, от которого кровь стынет в жилах. — Чанбин сказал, что ты здесь сегодня вечером. Что с тобой легко замутить, так что просто расслабься и позволь мне сделать всё самому. Твое тело словно наливается свинцом, оно становится абсолютно твердым под прикосновениями этого парня, будто тебя заморозили. Ты чувствуешь, как слезы текут по лицу, но все еще не можешь открыть глаза. Чья-то грубая рука сжимает твоё горло, но прикосновение улетучивается так же быстро, как и появляется. Звук глухого удара, хруста и громкого «ЭЙ!», который перекрывает даже биение твоего сердца, отдается в ушах. — Дина? Дина, ты меня слышишь? — этот голос очень знаком. Тот, с которым ты сталкивалась так часто, всегда властный и полный агрессии, резкие слова, которые ранят глубже, чем любой нож, и обычно ты отвечаешь тем же. Ты никогда не слышала его голос таким: слегка дрожащим, но очень мягким. — Дина, с тобой все в порядке? Ты можешь открыть глаза? И ты делаешь это, делаешь то, что просят, но все как в тумане, и слезы застилают глаза, и ты пытаешься проморгаться, но это не помогает. — Может, мне позвонить кого-нибудь из парней? Кому мне позвонить? Ты даже не можешь ответить, будто у тебя украли голос вместе с той наивностью, которая когда-то была у тебя в отношении домашних вечеринок и веселья, которое они приносят. Со сладостью коктейля и возможностью налить в чашку столько ликера, сколько тебе захочется, и долить сока, и все, готово к употреблению. Сладость больше не перебивает кислинку. И никогда больше не перебьет. Тебе следовало лучше следить за своим стаканом. — Дина? Ты узнаешь и этот голос: тот, который был твоей самой большой поддержкой; тот, с которым ты смеялась так сильно, что, казалось, не могла дышать. Голос спокойный и добрый. — Джинни? — Я здесь, я рядом, ты в безопасности. О-о-о, не вставай так быстро. — Что? — прежде чем ты успеваешь произнести еще хоть слово, ты чувствуешь, как ком подбирается к твоему горлу. — Вот и все, — говорит тебе Хёнджин. — Молодец, девочка. Теперь все будет хорошо. Ты протягиваешь руки и понимаешь, что сидишь возле унитаза. ты не помнишь, как оказалась здесь. — Джин… — С ней все хорошо? — и ты вновь опорожняешь желудок в ту же секунду, как этот голос возвращается, не такой злой, как обычно, но мягкость безусловно пропала. — Я выгляжу как будто мне хорошо? — спрашиваешь ты в ответ, приваливаясь к стенке. — Вот, возьми, — ты осмеливаешься поднять глаза на Чанбина только для того, чтобы увидеть, как он протягивает тебе бутылку воды. Чанбин сказал, что ты здесь сегодня вечером. Что с тобой легко замутить, — этой мысли в голове достаточно, чтобы ты снова склонилась над унитазом. И в ту секунду, когда ты чувствуешь руку на своей спине, ты вздрагиваешь, ударяясь головой о крышку унитаза, и с твоих губ срывается вскрик. — Это всего лишь я, — Хёнджин явно смущен. Ты никогда не отстранялась ни от него, ни от остальных ваших друзей. Черт возьми, когда вы были вместе, то Феликс был коалой, а ты деревом. — Не мог бы ты оставить нас на минутку, — спрашивает Чанбин Хёнджина. — Я… — Хёнджин смотрит на тебя, и ты смущенно киваешь, но он позволяет себе поколебаться еще пару секунд, прежде чем встать. — Я буду снаружи. Дверь за ним закрывается, и Чанбин присоединяется к тебе, садясь на пол у противоположной стены. Ты протягиваешь руку, чтобы спустить воду в унитазе, и делаешь несколько глотков воды из бутылки, которую Чанбин оставил рядом с тобой, так как ты отказалась брать что-то из его рук. — Что ты помнишь? — спрашивает Чанбин. Чанбин сказал, что ты здесь сегодня вечером. Что с тобой легко замутить, так что просто расслабься и позволь мне сделать всё самому. — Слишком много, — тихо отвечаешь ты. — Дина… — Где я? Как я сюда попала? Почему здесь Хёнджин? Чанбин сглатывает. — В моём доме. Я… я принёс тебя сюда. И Хёнджина позвал тоже я. Ты медленно переводишь на него взгляд. — Ты нёс меня на руках? — Ты потеряла сознание! — быстро говорит он. — Я… я не хотел прикасаться к тебе без разрешения, но ты не реагировала, и я просто… не знал, что ещё делать. Он не произносит вслух то, что вертится на языке. Я волновался. — Я искал тебя почти час, — продолжает он. — Не мог найти на вечеринке. Я подумал, что ты ушла одна, чтобы… чтобы позлить меня. Честно говоря, именно так ты и собиралась поступить. — Я уже собирался уходить, а потом… нашёл тебя. Ты горько усмехаешься. — Чувство вины накрыло, когда ты увидел всё вживую, да? — Что?.. — он теряется. — Он сказал мне, что ты сказал, будто меня легко развести на секс. Чанбин бледнеет. — Он сказал: «Чанбин сказал, что ты здесь сегодня вечером. Что с тобой легко замутить». Звучит правдоподобно, Чанбин? Ты смотришь ему прямо в глаза. В этом взгляде — не только злость. Там боль, унижение, что‑то надломленное, травмированное. — Дина, я… — Я знаю, что ты считаешь меня шлюхой, — твой голос дрожит, но не ломается. — Но это не даёт тебе или кому-либо ещё право воспринимать это как приглашение. — Я не… — Он назвал ТВОЁ имя! — ты повышаешь голос. — Ты сказал ему, что со мной легко! — Дина… — Хёнджин! — зовёшь ты, и он появляется почти мгновенно, распахивая дверь. — Джинни… можно мы пойдём к тебе в общежитие? Пожалуйста. Я… — Конечно, — он тут же подходит, помогая тебе встать. — Конечно. Он осторожно поддерживает тебя, будто ты можешь рассыпаться от неосторожного движения. — Спасибо, что позвонил мне, — искренне говорит он Чанбину. Эти слова режут сильнее любого крика. Чанбину кажется, что его сейчас вырвет. Твои слова — и его собственные — впиваются в него, как лезвие с двух сторон. — Позволь мне хотя бы объяснить… — Хёнджин, пожалуйста… — шепчешь ты. Хёнджин видит всё: Чанбин выглядит сломленным, почти на грани, но ты дрожишь, едва держась на ногах. И выбор для него очевиден. Сейчас важна ты. Он прижмёт тебя к себе, отвезёт туда, где ты будешь в безопасности, уложит в постель и укутает в одеяла. А потом — позвонит кому-нибудь из ребят и заставит их приехать к Чанбину. — Поехали, — мягко говорит он. *** — Он действительно беспокоился о тебе, знаешь? — Хёнджин знает, что ты не спишь, а просто притворяешься дремлющей, чтобы не говорить ни о случившемся, ни о Чанбине. Чувство вины может так влиять на человека. Заставляет его волноваться. Правда? — Я знаю, что вы все ещё не в самых лучших отношениях… — Хёнджин это видит, как и все остальные ребята. Он не дурак. — Но я никогда не видел, чтобы он так выглядел. Ты вспоминаешь его голос, когда Со нашёл тебя. Дрожь в его голосе, когда он произносил твоё имя. — Я верю тебе, — наконец отвечаешь ты. Хёнджин не стал бы лгать. — Ты собираешься с ним поговорить? — Джин… — А что если завтра устроим вечер кино? Здесь, у меня! Пригласим всех, просто перекусим и поболтаем. — Ты считаешь себя хорошим собеседником? — смеёшься ты, прижимаясь к его футболке. — Да, хорошо, — наконец соглашаешься ты на вечер кино. — Обещаешь, что вы не будете ссориться? Честно говоря, сил на борьбу у тебя почти не осталось. — Обещаю. *** — Мне больше нравилось, когда они ссорились, — выпаливает Феликс после того, как на экране появляются титры. Ты с Чанбином даже не взглянули друг на друга. Хотя это ложь. Чанбин весь вечер не сводил с тебя глаз, ему не терпелось поговорить, объясниться, извиниться. Что-то тяжелое давит на твой желудок. Ты не уверена, что это «ненависть», как раньше. — Я уже два часа могу слышать свои собственные мысли, и это пугает, — фыркает Сынмин, но незаметно подмигивает тебе. Шутка — о том, что вы с Чанбином перешли от грубых оскорблений к полному безразличию. Он пытается тебя немного успокоить. Ты это ценишь. — Я устала, — говоришь ты друзьям. — Вы сказали нам пойти на вечеринку. Мы пошли. — Я советовал вам заняться сексом на почве ненависти, что насчёт этого? — смеётся Чонин. Ты слышишь возню, и Чанбин успевает слегка ударить Чонина по голове. Заслуженно. — Ты готова к следующему фильму? — тихо спрашивает Хёнджин. Он всё ещё не знает всей правды о вчерашней вечеринке, но чувствует достаточно, чтобы не хотеть, чтобы ты перенапрягалась. — Или хочешь снова меня обозвать? — наконец вмешивается Чанбин, отпуская Чонина. — Ребята правы, здесь слишком тихо. Мы можем поговорить… Или, если не хочешь говорить, можешь просто выслушать меня? — Это Чанбин во всём виноват? — шепчет Минхо достаточно громко, чтобы напряжение немного спало. Ты замечаешь, как несколько друзей смотрят на тебя с надеждой, ожидая, что ты примешь предложение Со. На их лицах — беспокойство. Ты не винишь их, учитывая историю с Чанбином. — У меня всё ещё есть уши, — отвечаешь ты. — И они прекрасно функционируют. Я тебя слушаю. — Ты не слушала, когда я говорил не класть фольгу в микроволновку, — щебечет Минхо, но ты уже встаёшь. — Пошли. — Что? — бледнеет Чанбин. — Сейчас? Ты имеешь в виду… — Вы можете воспользоваться моей комнатой, — говорит Хёнджин, и ты направляешься туда. От Чанбина зависит, последует ли он за тобой. Ты не уверена, хочешь ли этого сама. *** — Садись, Чанбин, — вздыхаешь ты, указывая на кресло у рабочего стола. Он стоит посреди комнаты Хёнджина как статуя целую минуту. Чанбин садится, задерживая дыхание, пока его зрение не проясняется. И как только он начинает говорить, остановиться уже не может: — Мне так жаль. Я знаю, что мы не ладим, я знаю, что говорим друг другу вещи, которые не должны. Я знаю, что причиняем друг другу боль… и друзьям тоже. Я болтаю всякую чушь, но я никогда… я бы ни за что, если бы знал, что этот псих… Слеза скатывается по его щеке. Ты слегка шокирована — Чанбин плачет. — Я думал, ты ушла. Я играл в пив-понг, посмотрел на время… Я ведь обещал проводить тебя домой, и пошел на выход… Я не рад, что ты не ушла, но рад, что нашел тебя, потому что… — он запинается, и ты тоже не знаешь, что сказать. — Я не должен был называть тебя легкодоступной… я не знал, что он так поступит… И когда я увидел тебя в его руках… я не могу перестать думать об этом. Твои глаза невольно останавливаются на его руках — трясущихся, с синяками на костяшках. — Я оттолкнул его от тебя… и просто потерял самообладание, — признаётся Чанбин. — Этот ублюдок получил меньше, чем заслуживал. — Чанбин, — наконец ты говоришь. Его имя вырывается из тебя почти шепотом. — Спасибо, что был рядом. — Ты делаешь глубокий вдох. — Я рада, что ты был там. Это ещё не полное прощение. Но это уже что-то. И ты действительно рада, что он был рядом. — Я думаю, нам стоит попробовать всё это снова. Теорию наших друзей о том, что мы будем тусоваться вместе, но не вести себя как придурки. На наших условиях. — На наших условиях? — Он кивает. — Я согласен, если ты этого хочешь. — Я подумала… может, мы могли бы вместе учиться в библиотеке, или ты мог бы прийти, когда у меня поздняя смена, или что-то вроде этого… Мы сможем вести себя лучше, чем раньше, да? — Ты действительно хочешь попробовать? — спрашивает он. — Ты действительно имел в виду то, что только что сказал мне? Всё это? — отвечаешь ты. Он шмыгает носом, его взгляд встречается с твоим: — Да. Ты веришь ему. — Хорошо. *** — Значит, вы не собираетесь заниматься сексом на почве ненависти? — поддразнивает Чонин. Ты даёшь ему лёгкий подзатыльник, и он мгновенно прикладывает руку к голове, скулит: — Нет, и мы всё равно соглашаемся проводить время вместе. Только на наших собственных условиях, хорошо? — Больше не будете игнорировать друг друга и злиться? — продолжает поддразнивать Минхо. — Это здорово, ребята, — улыбается Чан. — И мы попробуем снова устраивать еженедельные вечера кино. Как вы на это смотрите? — Они будут такими же скучными, как сегодня? — Чонин не удержался и снова вмешался. На этот раз Сынмин, сидящий рядом, даёт ему лёгкую взбучку, заставляя всех расхохотаться. Ты смотришь на них и понимаешь: может, на этот раз всё получится. *** — Что вы двое делаете? — спрашивает Чанбин, садясь напротив тебя с Джисоном и замечая, как вы вдвоём утыкаетесь в лист бумаги. — Пытаемся разобраться… — отвечаешь ты. — Просто глупые расчёты, — перебиваешь Джисона, прежде чем он скажет что-то лишнее. Чанбин смотрит на вас с недоумением: — Но Джисон же полный отстой в математике. — Эй! — протестует тот. — А ты на прошлой неделе дала мне сдачу на две тысячи вон меньше, чем нужно было, когда я заходил в магазин… — продолжает Чанбин, и ты смотришь на него с полным осуждением. Честно говоря, это звучит очень похоже на тебя. Математика явно не твой конёк: — В следующий раз дам больше, — бормочешь ты. — Уверен, что так и будет, — на губах Чанбина появляется слабая улыбка, и ты замечаешь, как он смотрит на тебя иначе, нежно, почти невзначай. Джисон таращится на вас, наблюдая, как «спор» превращается в лёгкую игру слов и улыбки. Это явный прогресс. Чанбин забирает листок из твоих рук и Джисона, прежде чем ты успеваешь возразить: — Ты начинаешь косить глазом, просто глядя на цифры. Позволь мне помочь. — Ты мог бы сказать «пожалуйста», — бормочешь ты, слегка улыбаясь. — Может, мне ещё поумолять? — поддразнивает он. — Придурок. — Не за что, — отвечает Чанбин с лукавой улыбкой. Джисон будто наблюдает теннисный матч: его голова туда-сюда, а глаза фиксируют каждую вашу шутку. Он понимает, что между вами что-то меняется, и вместо ревности достаёт телефон, чтобы просто наблюдать за этим моментом. — Эй, смотри, вот тут ты ошиблась… — двигаешься к Чанбину, садясь рядом, пока он спокойно объясняет. И на минуту мир вокруг них будто растворяется — только ты, Чанбин и эта маленькая победа над числами, над раздражением и старой привычкой ссориться. Джисон: > Изображение прикреплено < Феликс — ЭТО ПРАВДА ИЛИ ФОТОШОП?! Хёнджин: ты думаешь, Джисон достаточно умен, чтобы пользоваться фотошопом? Джисон: ЭЙ Минхо: что они делают? Джисон: Математика Минхо: Я серьезно, Сонджи. Джисон: Я тоже серьезно! Сынмин: математика??? Джисон: ей нужна была помощь с расчетами, поэтому она попросила меня помочь Чонин: ТЕБЯ??!! Ржунимагу Феликс: 💀 Джисон: Потом пришел Чанбин, и они начали разговаривать!!! На самом деле не совсем разговаривать, скорее спорить, но без ненависти! Это было странно, но меня как будто больше не существовало! Они были в своем собственном маленьком мире, а я чуть не умер. Минхо: от недостатка внимания? Джисон: от того, какие они МИЛЫЕ!!! Джисон: Почему вы все издеваетесь надо мной? Я угощаю вас ЧАЕМ. Сынмин: Я бы предпочел американо со льдом, если ты предлагаешь. Джисон: я не предлагаю. Хёнджин: я тоже! Джисон: 🙃🙃🙃 Чан: ну, это определенно победа, ребята. Феликс: не сглазь! *** — Таким образом, у тебя останется восемьдесят тысяч, — объявляет Чанбин, когда, наконец, заканчивает расчёты. — Хорошо… спасибо, — отвечаешь ты, пытаясь забрать у него листок. — Почему ты делаешь так много расчётов? Разве ты не студентка юридического факультета? — спрашивает он с легкой усмешкой. — Ага. — Тогда зачем? — Это мои ежемесячные траты, — уступаешь ты. — А это то, что останется после оплаты всех моих счетов. Чанбин хмурится и снова смотрит на цифры: — Восемьдесят тысяч вон — это всё, что у тебя останется? — На еду, проезд и ещё много чего, да. Чанбин хмурится ещё сильнее. Он понимает, что тратит больше на один приём пищи, если выходит куда-нибудь перекусить или заказывает еду навынос. — Я думал, у тебя стипендия… — Ага. Она покрывает обучение, но не общежитие, счета и всё остальное. Типа воды, электричества и тепла. — Как ты… — он выдыхает, поражённый. — Ребята очень помогают, — тихо говоришь ты. — Я бы этого не хотела, но они упрямые, и мне было бы намного хуже без них. Чанбин вспоминает тот день, когда он забрал обед, приготовленный Минхо, свои вечные шутки о том, что ты «продаёшь своё тело», и все другие язвительные замечания, которые он когда-то говорил тебе. Сейчас они звучат иначе, с оттенком реальности и сожаления. — Дина… — тихо произносит он, будто боится нарушить что-то в твоей вселенной. — Перестань хмуриться, — ты тыкаешь пальцем в морщинку между его бровями. — У тебя появятся морщины. — Дина… — Мне пора на следующую лекцию. Спасибо за помощь в расчётах, Бин… Чанбин остаётся сидеть за столом. В животе тянет, а на сердце становится тяжело. Простое прозвище, от которого у него кружится голова, и след от твоего пальца на лбу… кажутся теперь значимее, чем когда-либо. *** Чанбин: Вы не хотите прийти??? Чан: все в порядке??? Чанбин: Просто отметим выходные. Минхо: Я принесу еды. Чонин: уже в пути! Чонин: ради еды, не ради тебя, Чанбин ❤️ Чанбин: сопляк Феликс: я приду! Джисон: Я уже еду. Сынмин: Я бы пришел, но я сейчас с Диной. Чанбин: И что??? Сынмин: Я не собираюсь бросать ее, Чанбин. Чанбин: Зачем тебе её бросать? Хёнджин: кто-нибудь еще сейчас в замешательстве? Минхо: ты всегда в замешательстве. Минхо: но вообще, да. Чанбин: возьми её с собой, Сынмин. Чанбин: если она захочет прийти. Феликс: HEIWKDHWIAIAHWUXJWBHZJWNQBSHXIWKSBIDJWHSSB Чонин: что он только что сказал? *** — Почему ты остановилась? Мы же уже приехали… — Я не могу войти, Минни, — ты уже паникуешь, хотя ещё даже не прошла через парадные ворота. Потому что у Чанбина дом. С парадными воротами. — Что? — Сынмин оборачивается к тебе. — Почему нет? В последний раз, когда ты была здесь, тебя вырвало в унитаз Чанбина, и тогда ты даже не обратила внимания на то, где находишься. А сейчас ты уверена: за цветами перед домом ухаживают лучше, чем за тобой (не считая, конечно, твоих друзей). Ты думаешь, что можешь испачкать здесь всё. Такой красивый дом и… — Эй! Чего вы стоите на улице? Заходите! — голос Чанбина выдёргивает тебя из мыслей. Сынмин тут же втаскивает тебя за ворота, захлопывает их за вами и быстро скрывается в доме. — Он же не затащил тебя сюда против твоей воли, правда? — ты отвлекаешься от тревоги, замечая, как Чанбин внимательно смотрит на тебя. — Ты думаешь, я бы так легко сдалась? — отвечаешь ты вопросом на вопрос, стараясь не думать о том, насколько тебе сейчас неловко. — Нет, — Чанбин смеётся. Ты ловишь себя на том, что привыкаешь наслаждаться его смехом. Он почти такой же громкий, как и он сам. — Ты в порядке? — наконец спрашиваешь ты. — Сынмин сказал, что ты пригласил всех, потому что у тебя был плохой день. — Что он сказал? Этот мелкий засранец… — Ты не обязан мне отвечать, — быстро добавляешь ты. — Я знаю, что мы не… Близки? Друзья? Способны нормально общаться? Хотя всё это между вами уже есть — и ты это прекрасно понимаешь. Так почему ты продолжаешь заниматься самосаботажем? Чанбин ничего не отвечает. Он просто садится на скамейку-качели, аккуратно вписанную в сад. Ты садишься рядом. Качели слегка раскачиваются взад-вперёд. Ты смотришь на него — он смотрит на тебя в ответ. — Ты, наверное, думаешь, что я глупый… — Я всегда так думала, — бросаешь ты. Он смеётся — и в этом смехе нет привычной злости. — Я шучу… — Я знаю, — говорит он, и на его губах появляется мягкая улыбка. — Хотя забавно видеть, как ты паникуешь. Ты правда думала, что после всего, что мы друг другу наговорили, слово «глупый» — это то, что выведет меня из себя? Ты протягиваешь руку и толкаешь его. Качели раскачиваются сильнее, и вы оба вздрагиваете. Чанбин ловит тебя за запястье, удерживая ладонями. — Ты бесишь, — фыркаешь ты, чувствуя, как щёки заливает тепло. — Отпусти… Он отпускает. Вы продолжаете сидеть рядом. Бедро к бедру. Плечо к плечу. Ты ждёшь, пока он заговорит. — Мне иногда бывает одиноко, — наконец тихо говорит он. — Как бы ни был хорош этот дом… в нём очень одиноко. Я мог бы жить в кампусе, как все, но родители постоянно в разъездах, и я всё равно один. Здесь слишком много комнат. Слишком много коридоров. И… чёрт, ты, наверное, думаешь, что я придурок, раз жалуюсь на это. — Ты не хвастаешься, — отвечаешь ты. И он действительно не хвастается. Он говорит о том, что обычно приводит тебя в ярость — потому что у него есть всё, о чём ты всегда мечтала: деньги, возможность позволить себе корейское барбекю просто потому, что захотелось, и не считать потом монеты, не думать, как выжить после этого. Но ты никогда не видела другую сторону. — Счастье нельзя купить за деньги, — выдыхает Чанбин. — Заблудиться в собственном доме… Пустые стены. Деньги или чек вместо извинений за пропущенные праздники, дни рождения… Это не одно и то же. И никогда не будет. Ты не замечаешь момента, когда ваши руки находят друг друга. Только чувствуешь, как твои пальцы сжимаются вокруг его — и он сжимает в ответ. Это успокаивает. — Наверное, это звучит неблагодарно, — добавляет он. — Родители всегда говорят, что я просто не понимаю, как мне повезло… — Тебе повезло в том, что ты можешь жить безбедно, да, — мягко говоришь ты. — Но это не значит, что тебе повезло с семьёй. За деньги не купишь того, что можно дать только присутствием. Я понимаю тебя. Правда. Чанбин сжимает твою руку крепче. — Я знаю, что понимаешь. — Ага, — ты чуть поворачиваешься к нему, всё ещё держась за его руку, вглядываясь в лицо. — Что? — Я… — он запинается. — Ты… Это плохо. Это очень плохо. Это ведь не то, о чём он думает? Чувства? К тебе? Нет. Ни за что. Этого не может быть. Это на сто восемьдесят градусов отличается от вашей обычной динамики, и он почти уверен, что сейчас потеряет сознание. — Вы что, собираетесь трахаться на качелях? — голос Чонина врывается в его голову, как скрежет ногтей по доске. Чанбин выдёргивает руку, будто от этого зависит его жизнь, вскакивает с качелей — и ты едва не слетаешь следом. — Минхо уже привёз еду? Я умираю с голоду! — бросает он, проходя мимо Чонина в дом, даже не взглянув на тебя. — Что… — Чонин выглядит растерянным. — Я не это имел в виду… — Всё в порядке, Инни, — твой голос звучит глухо, когда ты встаёшь, не до конца понимая, что только что произошло. Пальцы покалывает там, где тебя касался Чанбин. Ты стряхиваешь это ощущение, обнимаешь Чонина и тащишь его в дом, пока он жалобно скулит. Чанбин только что открылся тебе. И пусть он испугался, когда появился Чонин — ты понимаешь его. Ты правда понимаешь. Но ты всё равно чувствуешь трепет в животе. И это точно не тошнота. Так кто из вас теперь снова занимается самосаботажем? *** — Чанбин! — ты окликаешь его, когда замечаешь на территории кампуса. — Дина? — он заметно напрягается. — В чем дело? — хотя ему и надоело притворяться, по-другому у него не получается. Его сердце колотится с бешеной скоростью. Тело напрягается от одного твоего присутствия. Это становится почти невыносимо. Чанбин не знает, как справиться с тем, что он теперь ощущает к тебе, и, конечно, не может просто сказать об этом. Не после всего, через что ты прошла, благодаря ему. Друзья — это всё, что, по его мнению, ты можешь ему дать. И ему придётся это принять. — Ты собираешься в музыкальную студию? — В этом направлении больше ничего нет… — Понятно, — Чанбин мысленно ругает себя за то, что заставил тебя чувствовать неловко. — Я… Чан и Джисон упомянули, что ты снова неустанно работаешь. Он собирается что-то сказать, но ты прикладываешь палец к его губам, останавливая. Друзья Чанбина часто касаются его: Минхо однажды даже лизнул ему руку, а Хёнджин натирал ноги воском. И всё же простое прикосновение кончика твоего пальца к губам заставляет его вздрогнуть. — Вот, — ты роешься в рюкзаке и наконец находишь то, что искала: его любимый энергетик, батончик мюсли, протеиновый коктейль и маленький пакетик чипсов. Всё то же, что он покупает в магазине, где ты работаешь. С тех пор как он внезапно осознал свои чувства, он старается заходить туда как можно реже. — Что? — Эй, я же это не украла, — ты улыбаешься. — У меня есть скидки. Я подумала, что небольшой перекус поможет тебе продержаться, пока Чан не взбесится и не вытащит тебя на нормальный ужин. — Ты… — он смотрит на тебя. Ты потратила деньги на него. Деньги, которых, как он знает, у тебя почти нет. Ты протягиваешь ему всё в руки, одаривая улыбкой: — Не переутомляйся, Бин. Позже, когда он приходит в студию, разворачивает батончик мюсли и запивает его энергетиком, у него в животе появляется тяжесть. Он даже не поблагодарил тебя. *** — Что за черт… — Чанбина практически тащат в квартиру Минхо, почти отрывая его ноги от земли. — Ты опоздал, — говорит Минхо, который не любит ходить вокруг да около. — Дина и Феликс скоро вернутся, нам нужно успеть закончить планирование! Чанбин оглядывает остальных, как рыба, вытащенная из воды: — Планирование? — У неё день рождения, — говорит Хёнджин таким тоном, будто Чанбин должен был об этом знать. — Я не знал. Меня раньше никогда не приглашали отпраздновать её день рождения, так что… — Но вы же теперь друзья? — уточняет Хёнджин. — Но… — Конечно, она захочет отпраздновать с тобой! — Хёнджин снова перебивает. — Ты теперь её новый любимчик, — вздыхает Сынмин, сидя на диване. Чанбин усмехается: — Не будь смешным. Больше никто не протестует. — Ты так разволновался, — дразнится Чонин. Чанбин любит своих друзей, но, возможно, ему придётся чуть строже контролировать их, если они продолжат в том же духе. Они правы: он взволнован, и это смущает его. Он всегда первым шутит над промахами друзей, но когда дело касается его, возникает странное чувство, будто нужно выползти из своей кожи и спрятаться в самом тёмном углу. — Эй! — наконец решает отреагировать резче. — Может, вы все прекратите? Мы сделали то, о чём вы просили, разве нет? Вы хотели, чтобы мы проводили время вместе, и мы это сделали! Я цивилизованный человек и отложил свою ненависть в сторону, чтобы вести себя нормально! Можете перестать проповедовать эту чушь о её любимчиках, потому что это неправда! Я бы не назвал нас друзьями! Мы просто ладим, чтобы вы, ребята, оставались друзьями! Это, черт возьми, манипуляция! Она мне не нравится, и я ей не нравлюсь! Никогда не нравился и не буду нравиться! Можете вдолбить это в свои головы?! С меня хватит! Враньё. Враньё. Враньё. Чанбину тебя явно не хватает. Ты нравишься ему настолько сильно, что это съедает его изнутри. Он знает, что всё могло бы быть иначе, если бы просто дал себе шанс узнать тебя лучше, вместо того чтобы реагировать на каждое оскорбление зеркально. — Блядь. — Ох, — и Чанбин узнаёт этот голос, глубокий и нежный, голос драгоценного Феликса. Если Феликс здесь, то это значит… — Дина! — Чанбин даже не осознаёт, что зовёт тебя, потому что слышит лишь звук закрывающейся двери. Феликс мгновенно бросается за тобой, а Хёнджин, Сынмин и Чонин не отстают. *** — Простите? — спрашивает Чанбин у работника, который в этот момент сканирует его ночные покупки. — Дина сегодня не работает? — Нет, она сменила график. — Да? — Чанбин произносит это скорее себе, чем кому-либо ещё. — Не знаете, когда у неё следующая смена? — Почему она вас так интересует? Если вы друзья, спросите её сами. Друзья. — Понятно, спасибо, — собирает свои покупки Чанбин и направляется к выходу. — Спасибо, Сан, — говоришь ты из подсобки, когда он выходит из магазина. — Он выглядел так, будто вот-вот заплачет, — вздыхает Сан. — Это он часто заходит к тебе на ночные смены, да? Вместе с другими твоими друзьями? — Да. — Так что случилось? Хороший вопрос. — Хотела бы я знать. *** — Доброе утро, могу я принять ваш заказ? — Можно нам обоим вафли, пожалуйста, — просит Чан. — Ему американо со льдом, а мне, пожалуйста, ананасовый смузи. — Что-нибудь ещё? — Дина сегодня работает на кухне? — с надеждой спрашивает Чанбин у официантки. — Если да, не могли бы вы попросить её… «отравить» мои вафли? Она поймёт, что это значит. Чанбин надеется, что ты поймёшь, что он хочет сказать. — Это какой-то… сексуальный кинк? — спрашивает официантка, явно не впечатленная. — Что?! — Чанбин заикается. — Нет! — но официантка уже уходит, а смех Чана всё ещё звенит у него в ушах. — Ты мог бы просто извиниться, как нормальный человек, Бин, — говорит Чан, когда, наконец, перестаёт смеяться. — Я пытался, но она избегает меня… — И я её не виню, — бормочет Чан. — Я тоже, — в глазах Чанбина вспыхивает огонь, который Чан видит нечасто: только когда они работают над треком или горячо обсуждают с Джисоном текст новой песни. — Хочешь поговорить об этом? — Ты был там. О чём тут говорить? — Почему ты сказал то, что сказал? Я знаю, ты не это имел в виду. — Лучше я бы чувствовал себя именно так, — вздыхает Чанбин. — Это лучше, чем альтернатива. *** — Дина! Держи своих любовников с кулинарными кинками при себе, пока я не сказала боссу, что ты спишь с клиентами! Ты резко поворачиваешься к одной из официанток: — Что?! — почти задыхаясь от удивления. — Какой-то парень попросил тебя «отравить его вафли», что бы это ни значило. Держи своё странное сексуальное дерьмо подальше от рабочего места, ясно? Куда ты идешь?! Дина! Ты хлопаешь ладонью по столу, чтобы привлечь внимание Чанбина: — Для тебя это что, гребаная шутка?! Ты добиваешься своего с лёгкостью. — Ди… — Не сейчас, Чан! — огрызаешься, прежде чем снова повернуться к Чанбину. — Ты унизил меня и нашу дружбу перед всеми нашими друзьями, а теперь пришёл унижать меня на работе?! Ты перешёл черту! — Я не имел в виду… — Чанбин заикается, пытаясь найти слова. — Я просто… — Дина! Возьми отгул на оставшуюся часть смены, — окликает тебя менеджер, твой непосредственный начальник. — Ты устраиваешь сцену… — Я устраиваю сцену?! Да пошёл ты со своей дерьмовой работой! — ты стягиваешь фартук и бросаешь его на пол, бросаешь последний взгляд на Чана и, прежде чем покинуть закусочную, добавляешь: — Наслаждайтесь своими грёбанными вафлями. *** — К-как я теперь смогу позволить себе жить?! — ты рыдаешь в объятиях Минхо, когда осознание того, что натворила, обрушивается на тебя, словно тонна кирпичей. — Мы найдем способ, — Минхо крепче обнимает тебя и раскачивается взад-вперед, пока ты всхлипываешь. — В любом случае, концы с концами и так не особо сводились, — Сынмин гладит тебя по волосам, чтобы успокоить, и одновременно делает свои характерные замечания. Типичный Сынмин. Ты слышишь, как они с Минхо спорят, а Феликс кричит, что его пирожные почти готовы и точно избавят тебя от грусти. Кто ты такая, чтобы спорить с логикой солнечного света? Позже Хёнджин отвозит тебя в свое общежитие, чтобы ты смогла принять горячий душ, ведь ты забыла оплатить счет за воду. А потом ты прижимаешься к нему в постели, засыпаешь с неуверенностью в сердце и слезами на щеках. Единственное, от чего ты не можешь убежать… это свои мысли. И один конкретный человек. Чанбин. *** Телефон Чанбина звонит в разгар студийной сессии с остальными участниками 3racha. — Вот черт… — бормочет он. — Что…? — Джисон начинает, но обрывается, заметив имя звонящего. — Две секунды! — Чанбин пытается ответить на звонок. — Папа? Алло? Чан и Джисон обмениваются обеспокоенными взглядами, но продолжают слушать. — Я больше ни о чем тебя не прошу, папа, — слышно по его голосу напряжение. — Мне нужно, чтобы ты сделал это для меня, пожалуйста. Я урежу свои карманные расходы! Мне двадцать два! Меня не волнуют деньги. Папа, пожалуйста… Правда? Хорошо. Да. Да! Спасибо тебе. Джисон и Чан наблюдают за другом в молчании. Облегчение, прозвучавшее в его голосе, кажется почти осязаемым. Чанбин вешает трубку, глубоко выдыхает и поворачивается к ним: — Мне нужно, чтобы вы, ребята, кое-что для меня сделали… На самом деле… *** — ХЁНДЖИН! — ты бросаешься к нему, визжишь и обнимаешь за шею. — Я получила работу, я получила работу, я получила… — ты настолько счастлива, что почти не замечаешь Чанбина, пока вы с Хёнджином прыгаете, как сумасшедшие. — Ты получила работу? — переспросил Минхо. — В той кафешке с барбекю, да? — Ага! В той, куда Чанни посоветовал подать резюме! Сначала я подумала, что это какой-то развод! Я даже не подозревала, что у меня могут быть чаевые — а это уже больше минималки! И бесплатное питание во время перерыва, и… — ты продолжаешь радостно перечислять плюсы. Хёнджин просто понимающе улыбается: — Я так горжусь тобой! Чанбин ощущает, как после долгих дней его снова согревает сияние солнечного света — и когда ты сияешь так ярко, как сейчас, кажется, что его батарейка заряжается на полную. Солнце с этим не сравнится. — Я опаздываю на встречу с Сынмином на следующей лекции, но увидимся… — Завтра на вечеринке по случаю твоего дня рождения, — подхватывает Минхо. — Не опаздывай на занятия, иди! Ты убегаешь с той же сияющей улыбкой. Чанбин… блядь, без ума от тебя. — Чанбин? — А? — он едва отрывает взгляд от твоей удаляющейся фигуры и переводит взгляд на друзей. — Что? — Ты должен сказать ей, что это ты нашёл ей работу. Что твой отец владеет ресторанами с барбекю. — Она сама устроилась, — быстро отвечает Чанбин. — Я лишь устроил ей собеседование… — И сказал отцу, что он может сократить твои карманные деньги, чтобы обеспечить ей дополнительное питание и более высокую зарплату, — напоминает Минхо. — Из-за меня она уволилась с предыдущей, так что справедливо было немного помочь найти новое место… — Приходи завтра на вечеринку, — говорит Минхо. — Я не могу… — Ты можешь. Не будь трусом, — мягко напоминает он. — Мы на самом деле скучаем по тебе, понимаешь? — неловко произносит Хёнджин. — Я видел вас вместе и понял… Может, поначалу мы давили, но потом это стало естественно. Ты показывал настоящего себя, Чанбин. — Приходи на вечеринку, — снова говорит Минхо. — Ты пожалеешь, если не придёшь. *** Когда Чанбин в последний раз был с тобой на вечеринке… одна лишь мысль об этом заставляет его дрожать. Он даже не может заставить себя сделать глоток алкоголя, пока бродит по кухне Чана. Очень пьяные Хёнджин и Феликс пытаются удержать рюмки на головах друг у друга, а затем каким-то образом выпивают их, соревнуясь в придуманных ими играх. Чанбин слишком трезв, чтобы это понять. — Ты пришел, — улыбается Минхо, его улыбка озорная, как у кота, который уже нацелился на сливки. — Ага. — Она на танцполе, — замечает Минхо, заметив, что Чанбин кого-то ищет глазами. Чанбин делает глубокий вдох. Ты стоишь между Сынмином и Чонином, смеясь и танцуя, и выглядишь так, словно наслаждаешься лучшим временем в своей жизни. — Что, если я испорчу ей этот день? — делится Чанбин своими мыслями с Минхо, своим хёном, своим другом, своим скорпионом. — Ты этого не сделаешь, — отвечает Минхо. — Ты бы так с ней не поступил. — Думаю, одного моего присутствия достаточно, чтобы всё разрушить… — Не начинай, Чанбин, — закатывает глаза Минхо, но Чанбин уже не слышит, слишком увлечён тобой. — В тебе много чего есть. Ты импульсивный, дерзкий и крикливый, но не тупой. Даже если то, что ты сказал, было правдой. Я знаю, ты сказал это сгоряча. Я знаю, что ты… заботишься о ней. — Да, — впервые Чанбин вслух признаёт свои чувства. — Так, может, попробуешь сказать ей это, а не отталкивать? Вам действительно лучше вместе. — А что, если она этого не захочет? — его главная проблема — он сам. — После всего… я имею в виду, после всего, что между нами было. — Разве ты не обязан не только себе, но и ей дать шанс понять это? — Минхо осознаёт, что обращается к стене, потому что Чанбин уже проложил себе путь через толпу к танцполу. — Чанбин! Чанбин! — кричит он, но никто не слышит. — Чанбин? — спрашиваешь ты, когда чувствуешь, что кто-то тянет тебя за руку, заставляя остановиться. — Чувак?! — парень, держащий тебя за другую руку, сердито смотрит на Чанбина. — Какого черта? — Куда ты собралась? — Заняться тем, чем я обычно занимаюсь по твоему мнению. Планирую отсосать незнакомому парню в туалете за десять тысяч вон, — шипишь ты. — Дина, — Чанбин крепко держит твою руку, пальцы постепенно спускаясь к запястью. Между вами вспыхивает искра. Все в глазах Чанбина умоляет тебя задуматься, чувствуешь ли ты то же самое. — Чанбин… — твой голос срывается, и в глазах скапливаются слёзы. Со в одиночку испортил твой день рождения, как он и предполагал. — Пожалуйста, не надо… — шепчет он. — Пожалуйста, я… я… Так же, как и в прошлый раз, когда он нуждался в утешении, ты сжимаешь его пальцы, которые всё ещё переплетены с твоими. Другой парень уже забыт, но честно говоря, вряд ли бы что-то с ним получилось. Ты всего лишь пыталась забыть мужчину, который сейчас держит тебя за руку. Но оказывается, что в ближайшее время ты не сможешь его забыть. Не тогда, когда простое прикосновение кончиков пальцев — это больше, чем кто-либо другой может дать. *** Ты закрываешь дверь в спальню Чана. Последнее, что тебе нужно, чтобы кто-то сюда завалился. — Э-э-э… — Чанбин сглатывает ком в горле. — Я… с днём рождения. Ты видишь маленький белый пакет в его руке. В той самой руке, которую ты сжимала всего пару минут назад. — Я не хочу подарков, Чанбин… — твой голос истощён, и ему причиняет боль каждая твоя фраза. Со кажется, что он видит перед собой копию самого себя. Разочарование в твоём тоне, когда ты получаешь подарок, а не извинения… Он не хочет быть таким. Он хочет быть лучше, чем его воспитывали. Однажды ты сказала ему, что Чанбин покупает себе друзей. Сейчас это звучит правдоподобно, но тут он вспоминает всё, что говорил тебе в ответ. — Я хочу подарить его тебе. Не потому, что мне плохо или я вел себя как придурок, а потому что ты этого заслуживаешь. Я думаю, ты заслуживаешь… — большего. Гораздо большего. Всего на свете, если быть точным. Всё, что захочешь. Всё, что пожелаешь. — Я думаю, ты заслуживаешь извинений. — Разве мы уже не говорили об этом, Чанбин? После фильмов мы всё обсудили и извинились. — Нет, — его голос тверд, почти рычит. — Нет, сейчас всё по-другому. — Что изменилось? — Многое. — Что именно, Чанбин? — Мои чувства к тебе! — Со почти кричит. Его лёгкие горят, сердце болит, мысли путаются. — Ты мне не поверишь. Я знаю, что не поверишь, и… возможно, было время, когда ты бы поверила, но я всё испортил. Ты… в тот день, когда я наговорил всего этого дерьма парням, когда ты гуляла с Феликсом, они сказали… — Боже, он чувствует себя таким мудаком. — Они дразнили меня, говорили, что я твой новый любимчик, и делали всякие мелкие замечания, а я просто… Я хотел, чтобы они прекратили, и… Я пытался отрицать свои чувства, потому что… Я имею в виду, как мы могли… Ты бы даже… Я не могу… Я грёбаный рэпер! Я могу сочинить стих так же легко, как дышать, и всё же, когда я рядом с тобой, я просто… Чанбин замолкает. Сжимает пакет в руках так, что костяшки пальцев белеют, ладони сминают ручки. — Ты идиот, — наконец говоришь ты. — Я знаю… — Ты идиот, если думаешь, что я бы тебе не поверила. И ещё больший идиот, если думаешь, что на твои чувства не ответят взаимностью. И ты самый большой идиот, если устроил меня на работу в свою семейную компанию и думал, что я не узнаю. — Я не думал, что ты согласишься на эту работу, если бы знала, что я… — Твой отец привёл мне довольно убедительный аргумент. Сказал, что я сделала его сына страстным, сказал, что ты никогда в жизни ни о чём не просил, но звонил ему снова и снова, пока не получил то, что хотел — чтобы он взял меня на работу. — Он сказал тебе это? — Ага. Чанбин кивает в знак согласия, прежде чем мозг окончательно отключается: — Подожди! Ты сказала, что мои чувства были взаимны?! Ты закатываешь глаза, но смех срывается с губ. — Я правильно понял, да?! — он почти умоляет тебя ответить. — Бинни, — ты называешь его так впервые. Его глаза сверкают, когда встречаются с твоими. — Не… просто не отталкивай меня снова. Пожалуйста, не надо. Мы с тобой постоянно… Мы, чёрт возьми, видели друг друга в худшем проявлении: порочными, подлыми и злыми, и всё же сейчас мы видим друг друга иначе. Я думаю… я думаю, это счастье, что мы увидели эти стороны друг друга и всё ещё… — И всё ещё? — Чанбин делает шаг ближе. Забытый белый пакет падает на пол. Его горячее дыхание касается твоего. — И всё ещё хотим друг друга. Ты не уверена, кто первым сокращает дистанцию, но одно можно сказать точно… Ты так рада, что заперла дверь в спальню Чана. *** — Так вы хотите сказать, что для того, чтобы всё исправить, действительно понадобился секс?! — Чонин чуть не кричит. Комната взрывается смехом. Ты дрожишь на коленях у своего парня, пока он обнимает тебя за талию. Его глубокий, раскатистый смех звучит в твоих ушах, словно мелодия. Ты чувствуешь, как его губы нежно прижимаются к твоей шее, и невольно изгибаешься всем телом, отвечая поцелуем на его поцелуй. Комната наполняется шутками и тихими стонами, и ты оставляешь ещё один страстный поцелуй на губах Чанбина, закрепляя эффект. — Если они думали, что мы были невыносимы до этого… — О боже, что мы натворили? — Чан выглядит так, будто вот-вот начнёт рвать на себе волосы. — Вынужденная близость ради победы! — ликует Хёнджин, но тут же съёживается, заметив, как ваши губы снова находят друг друга. — Вы можете снова начать ненавидеть друг друга? — кричит Сынмин с притворным отвращением. — Мы тоже вас любим, ребята, — радостно отвечаешь ты, полностью счастливая, что находишься в объятиях своего парня, окружённая сумасшедшей, но любимой компанией друзей.