Скорая помощь для разбитого сердца

      «Харлей» слышно издалека. Он врывается в размеренную тишину элитного загородного комплекса, как первородный грех в обитель святости. Оскверняет собой идеально стриженные газоны. Пачкает выхлопными газами белоснежные столбики заборов. Заставляет стёкла в окнах и сердца в груди соседей дребезжать тревогой. Но на сердце Феликса ложится обещанием защиты и утешения.              Вскочив с кровати, он подбегает к зеркалу. Торопливо пытается вытереть потёкшую тушь и прямо на влажные от слёз щеки наносит очередной слой тонального крема. Осматривает себя и понимает, что даже самая дорогая косметика не способна скрыть его разбитое сердце.              Зеркало начинает мелко вибрировать, а гул за окном нарастает. Поправив свой белоснежный костюм, Феликс выпрямляет спину, расправляет плечи и мысленно надевает привычную маску гордого и успешного омеги.              К моменту, когда он бежит по лестнице вниз, рёв мотора стихает совсем близко. Не мешкая, Феликс распахивает входную дверь и шагает в благоухающее весной пространство. Первое, на что наталкивается его взгляд — госпожа Чхве. Соседка из дома напротив — прекрасный образец жертвы пластической хирургии. Её лицо не способно выражать какие-либо эмоции, но презрение и надменность с лёгкостью читаются во взгляде. Сейчас этот самый взгляд испепеляет человека, который нагло нарушил идиллию их «общины».              — Ёнбок! — радостно восклицает Феликс и, сорвавшись с места, несётся к брату.              Ёнбок только и успевает, что поставить железного коня на подножку да перекинуть ногу через сиденье, прежде чем в него влетает Феликс. Он настойчиво вжимается в самого родного человека. Под пальцами ностальгией поскрипывает старая мотоциклетная кожанка. Радость от встречи провоцирует Феликса стать ещё ближе. Он припадает виском прямо к пыльному шлему, напрочь игнорируя такие понятия, как «личное пространство», «правила этикета» и даже «брезгливость».              Сильные руки обнимают его в ответ, тянут вверх, стремясь оторвать от земли. Позабыв о наблюдателях, Феликс подпрыгивает и обхватывает брата всеми конечностями. Разок его подбрасывают, заставляя испуганно ойкнуть и оцепенеть. За тёмным забралом шлема раздаётся до боли знакомый смех.              Брат пахнет дорогой. Горячим асфальтом, старой кожей, машинным маслом и табаком. За этим всем даже не ощущаются его феромоны — терпкие и пряные.              Чувствуя похлопывание по ягодице, Феликс вздыхает и ослабляет хватку, позволяя бережно поставить себя на землю. Брат делает шаг в сторону, клацает защёлкой ремня на шлеме и наконец-то снимает его. Свежий ветерок тут же подхватывает выбеленные пряди растрепавшейся причёски, создавая на голове ещё больший беспорядок.              — Привет, мелкий, — растягивает свою фирменную ухмылку Ёнбок и толкается языком в щёку, — скорая помощь прибыла.              Шутка шуткой, но, как по волшебству, из бокового кофра мотоцикла вынимается «лекарство» — большая бутылка текилы и упаковка лайма. Феликсу сразу становится очевидно, что его ждёт серьёзная реабилитация.              — Добрый день, — мерзенький голосочек сбоку привлекает к себе внимание.              — Здравствуйте, Соль, — вежливо кивает Феликс, игнорируя то, как неприкрыто нагло сканируют его брата.              Ёнбок лишь приподнимает бровь, отвечая таким же беспардонным изучением. Обводит женщину взглядом и чуть ли не морщится в отвращении. Он всегда недолюбливал подобных светских львиц.              — Ох, Феликс, так слухи не врут, у тебя и вправду есть брат-близнец, — хлопая нарощенными ресницами, лепечет госпожа Чхве, — вы удивительно похожи, только… — она приподнимает руку и пытается манерно указать пальцем на что-то, но теряется, видимо, так и не определившись, что в Ёнбоке ей не нравится больше.              — Я не брат, — внезапно подаёт голос тот и, склонившись к ней ближе, добавляет зловещим шепотом: — Я его злой клон. — И клацает в воздухе зубами, совершенно по-идиотски ребячась.              Феликс приоткрывает рот в растерянности, пытаясь найти оправдание такому поведению, но чувствует, как его руку перехватывают и начинают тянуть к дому. Прежде чем последовать за братом, он внезапно обнаруживает, что лицо соседки всё-таки способно выражать эмоции — Ёнбок бы описал их как «тотальный ахуй», а Феликс ограничится изысканным: «в глубоком смятении».              — Наколдуй нам поляну, — протягивает гостинцы Ёнбок, как только входная дверь отрезает их от чужих любопытных глаз, — я пока умоюсь, а то зажарился, пока гнал.              Воодушевлённо улыбаясь, Феликс кивает и провожает брата взглядом. Они не виделись больше года, но сейчас кажется, что целую вечность. Феликс сам не понимает, как всё это время мог жить буквально без половинки сердца. Они с Ббоки неразлучны ещё с утробы. Родились с разницей в три минуты, а дальше обратно слиплись, и ничто их не могло отвернуть друг от друга. Всегда так было, что бы ни случилось — за руку, бок о бок. Детский сад, школа, университет. Все жизненные удары они принимали вместе, все сложности решали тоже — вместе. Поддерживали друг друга, заботились. Правда, стоит признаться, что самого Феликса опекали куда больше. Ёнбок как старший брат всегда брал на себя вину за его шалости и получал по шапке от родителей. Во время учёбы не позволял даже косо взглянуть на своего младшенького — бывало, ввязывался в драки с теми, кто пытался неудачно «подшутить». Так было ровно до того момента, пока в их жизни не появился Мёнсу…              Феликс дорезает лайм, раскладывая его аккуратными дольками на красивом блюде, когда слышит приближающиеся шаги. Ёнбок останавливается у входа на кухню и опирается плечом на стену, вытирая полотенцем мокрую шею. Его лицо такое чистое, ни грамма косметики. Волосы немного улеглись, но всё равно в беспорядке и слегка влажные. Они собраны в небрежный хвост на затылке, прямо над свежим андеркатом. Феликс замирает, рассматривая его, словно видит впервые.              Это так удивительно — они буквально идентичны. Различаются лишь густотой веснушек и родинками на теле, но почему-то Феликсу внешность брата всегда казалась более привлекательной. Он долго не мог понять, почему так. В результате пришёл к выводу, что всё дело во внутренней уверенности и странной «альфа»-ауре. Они оба омеги, но брат пахнет как альфа, двигается как альфа и ведёт себя так, будто может нагнуть весь этот чёртов мир. А он может — свободный, самоуверенный и упрямый. Феликсу всегда хотелось быть таким же. Вместо этого ему приходилось оправдывать ожидания родителей сразу за двоих сыновей, потому что Ёнбоку на все эти аристократические стандарты было тотально положить.              — А ты даже страдаешь красиво, да? — хмыкает брат, вырывая из размышлений.              Феликс знает, что его не хотят задеть, что это просто очередная шутка, но всё равно чувствует укол в сердце. Он опускает глаза и осматривает себя. Белоснежный костюм-тройка — с роскошным приталенным фраком — дополняется белым атласным галстуком. Всё это идеально подогнано под его фигуру и подчёркивает достоинства. Феликс выглядит в нём, словно ангел, спустившийся с небес и готовый одарить благодатью своего избранника… «Невинное и прекрасное создание», — так сказал папа, когда увидел его в этом образе. Консультантки в свадебном ателье даже слов не нашли, они лишь восхищённо вздыхали, ахали и охали.              — Ну, мне же надо было надеть его хотя бы раз… — обречённо пожимает плечами Феликс.              — Эй, — явно улавливая смену тона, тут же спохватывается Ёнбок, подходит ближе и осторожно обнимает сзади, — Мёнсу — самый тупой человек в мире, если умудрился проебать такого великолепного омегу. Красивее я в жизни не видел…              — Дурак и врунишка, — толкает его плечом Феликс, — каждый день видишь, в зеркале.              — Серьёзно? — слышится драматичное возмущение за спиной.              Ббоки отходит назад и разворачивает Феликса к себе. Нелепо машет руками, призывая рассмотреть их обоих поочерёдно. Контраст в стиле одежды сложно отрицать, но на лицо, не считая пирсинга, они всё ещё совершенно одинаковые.              Феликс закатывает глаза и отрицательно качает головой, немо сообщая, что остаётся при своём мнении.              — Только не говори мне: «Я же говорил», — переводит он тему.              — Ох, лучше бы я оказался не прав, — цокает языком Ббоки и, подхватив текилу, замирает, озираясь по сторонам. — Куда?              Феликс указывает на гостиную, а сам спешит помыть руки и досыпать соль в блюдо с лаймами. К моменту, когда он выставляет на круглом мраморном столике всё необходимое, Ёнбок уже успевает заскучать. Кожанку с рубашкой он бросил на кресло, оставшись в тонкой чёрной футболке. Развалился на полу у дивана и, запрокинув голову, хмуро рассматривает хрустальную люстру.              — Ну и хоромы у тебя, Ликс, больше на музей похоже, — саркастично подмечает брат.              — Да, наша с тобой квартира была куда уютнее, но… — Феликс оглядывается по сторонам, впервые осознавая, насколько его новый дом большой и ужасно безликий в своей дизайнерской идеальности, — родители решили, что это хороший подарок на помолвку.              — Так что произошло-то? — резко выпрямившись, спрашивает Ёнбок, — я таки оказался прав?              Феликс поджимает губы, стыдясь признать, что ошибся, когда выбрал альфу вместо родного брата. Мёнсу казался идеальным. Их первая встреча на благотворительном балу виделась ожившей волшебной сказкой. Роскошный альфа в смокинге, стройный, высокий и харизматичный, сразу приковал к себе внимание множества омег, но сам смотрел только на Феликса. Это была любовь с первого взгляда, как тогда думалось. Романтические свидания, деликатные комплименты, дорогие подарки и — самое главное — безупречная родословная. Всё это дурманило Феликсу голову, убеждая в том, что он наконец-то нашёл своё счастье. Родители одобрительно щебетали, что Феликс везунчик, потому что семья Мёнсу — одна из самых влиятельных и уважаемых в Корее. Говорили, что этот союз создан на небесах, и только один человек посмел высказаться против — Ёнбок.              Скандал был ужасающих масштабов и чуть не разрушил только зарождающиеся отношения. Брат прямо на ужине, во время знакомства с семьей альфы, назвал Мёнсу «лицемерным куском говна». Словесная перепалка тогда дошла до рукоприкладства — Ббоки врезал альфе, оставив на память внушительный фингал, и был выгнан из семейного особняка.              В тот вечер Феликс впервые почувствовал себя опозоренным, бесконечно извиняясь за своего близнеца. Ему стоило обратить внимание на то, что Мёнсу тоже показал себя не с лучшей стороны и не раз провоцировал брата, завуалированно оскорблял, снисходительно насмехался. Но так уж вышло, что затуманенный феромонами и новой влюблённостью мозг отказался видеть истину.              Тогда положение спасло только то, что всем было известно о паршивой овце в семействе Ли. Вопиющая выходка не стала сюрпризом, и получилось сгладить ситуацию дорогим шампанским и изысканными десертами. Теперь же Феликсу бесконечно совестно, что он не поверил брату и принял его рассказы о неблагонадёжности альфы за ревность и зависть. Даже одобрение нового союза со стороны родителей не стоило того, чтобы рисковать самым ценным — Ёнбоком.              — Да, — грустно вздыхая, признаёт Феликс.              Помешкав, он решает, что хватит маскарада. Брат — именно тот человек, с которым можно побыть самим собой, без всей этой светской шелухи. Он скидывает с плеч фрак, избавляется от жилетки и душащего галстука. Аккуратно складывает их возле кучи вещей Ёнбока. Засучив рукава и расстегнув верхнюю пуговицу, чувствует, как заново оживает.              — Открывай, — кивает на текилу.              

◦ ♥ ◦ ♥ ◦ ♥ ◦

                    — Я давно подозревал, что он мне лапшу на уши вешает, — морщась от кислоты лайма и наслаждаясь теплом, разливающимся по пищеводу после первой рюмки текилы, решается на откровения Феликс, — секретарша у него больно секси, но при этом тупая как пробка. Задержки вечные на работе, командировки частые. Но… мне так хотелось верить в лучшее.              — Понимаю, — кивает Ббоки, разливая очередную порцию по рюмкам.              — Я думал, он её «обрабатывает», и даже представить не мог, что это ещё был бы весьма сносный вариант.              — Прости, но я предупреждал, что он в мутных заведениях трётся…              — Ну а ты сам бы поверил в такое, если бы тебе сказали? — закатывает глаза Феликс и на ощупь находит свою рюмку.              — Если бы ты сказал — да.              Ёнбок не врёт, об этом говорит не только его уверенный взгляд, но и сердце Феликса. Он просто знает, что брат бы не стал, только вот почему-то в тот роковой вечер он не послушал не только его, но и самого себя.              — За хорошие извращения, — подмигивая, поднимает рюмку Ббоки и тут же, не чокаясь, опрокидывает её. Повторив за братом, Феликс даёт себе пару секунд собраться с мыслями и продолжает:              — В общем, я пару раз пытался подловить его в офисе, но не заставал, хотя он должен был быть там, поэтому… установил на его телефон GPS-трекеры.              — Серьёзно? — смеётся брат, — горжусь тобой, — и одобрительно сжимает плечо.              — Не так уж и смешно это было в моменте. В очередную «командировку» я выследил его в каком-то стрёмном блядюшнике. Я о таких местах даже не знал, ужас, там как будто ЗППП прямо по воздуху передавалось, мерзость полнейшая. Всё грязное и…              — К делу, солнце, к делу, — нетерпеливо перебивает брат.              — Мне вообще-то сердце разбили, — недовольно хмыкает Феликс.              — Ликси, малыш, ничто так не лечит разбитое сердце, как текила и глумление над бывшим, — подмигнув, Ббоки всовывает рюмку прямо в руку Феликса, подстрекая сразу опустошить её. — Ну так и что там было?              — Я нашёл его в одной из приватных комнат, — пряча покрасневшее лицо в ладонях, тихо исповедуется Феликс, — он… это ужас… Мёнсу лежал там, в сраном чепчике и подгузнике, в который точно обделался, судя по запаху, — недовольный взгляд упирается в Ёнбока, который отчаянно пытается скрыть в ладони рвущийся наружу ржач, — и он сосал титьку огромной тётки, как будто её малыш. Фу!              — Пиздец, — не выдерживает брат и заходится смехом так, что из глаз брызжут слёзы.              Феликс молча наблюдает за ним, недовольно качая головой, и сам разливает очередную порцию выпивки. Ему вот совсем не смешно, его опозорили самым отвратительным образом.              — Прости, — захлёбываясь воздухом и смехом, стонет Ббоки, — прости, но это реально пиздец.              — Согласен, — отстранённо пожимает плечами Ликс и повышает градус алкоголя в крови.              — Но! — заявляет брат, немного отдышавшись, — есть ведь и позитивный момент.              — Это какой ещё?              — У твоих щенков никто не будет воровать подгузники! — ржёт Ббоки.              — Ой, иди ты, — хлопает его по плечу Феликс, но улыбку сдержать не может.              В целом, Ббоки хоть и считается самым пропащим членом семьи, при этом же — он и самый умудрённый жизнью. Настоящей, а не рафинированной. Он не соврал — алкоголь и обсуждение всех недостатков бывшего снимают с Феликса огромный груз неуверенности в себе и вины за прошлую ссору с братом. Тело постепенно расслабляется, отдаваясь приятному опьянению. Туман грусти неминуемо растворяется в искреннем смехе. Перемывание костей бывшему действует удивительно исцеляюще.              Феликс сожалеет лишь об одном — что предал брата и слишком долго держал дистанцию с ним. Но несмотря на это, Ёнбок вскочил на байк, как только услышал его всхлипы в телефонной трубке. Спросил, куда ехать, и без колебаний рванул на помощь. Полторы сотни километров ожидания, и вот они наконец-то опять вместе. Никаких упрёков, разбирательств в прошлой ссоре — только поддержка и глупые шутки. Это именно то, чего Феликсу так не хватало. А ещё тепла — крепких объятий, поглаживаний по голове, всецелой преданности, которая была между ними раньше.              — Нет, я не понимаю, как он мог променять меня, — сокрушается уже порядком выпивший Феликс, — меня! — указывает на себя растопыренными пальцами, как будто его идеальность — самый очевидный факт в мире, — на какую-то стрёмную тётку.              — Интересно, — облизывается Ббоки, — а у неё реально было молоко, или…              — Фу, перестань, меня же текилой вывернет! — толкает его Ликс.              — Да ладно! А он тебя ни о чём таком не просил? Может, намекал?              — Намекал, чтобы я надел на него подгузник и покормил грудью? — в искреннем недоумении пучит глаза Феликс.              — Хэх, ну да, — опять ржёт брат, — ну, знаешь, у каждого свои приколы. Глобально — это не смертельно. Всегда лучше, когда вы можете внутри отношений удовлетворить потребности друг друга.              Феликс даже отвечать не хочет. По его скукоженному лицу точно должно быть понятно, что он об этом думает.              — В целом это многое объясняет! — внезапно озаряет его, пока рюмка наполняется из полупустой бутылки. — У нас так редко... ну… «это» было. Я всё думал, что дело во мне, как будто я его больше не привлекаю, но надеялся, что после свадьбы всё наладится.              — «Это»? Это называется «секс», мой ты невинный омежка! — подкалывает брат.              — Перестань, я очень даже винный! — уже в шутку возмущается Феликс.              — Скорее, текильный, — Ёнбок заходится в очередном приступе смеха.              Феликс надувает губы и хмурится. Внезапно становится так обидно, потому что брат старше всего на три минуты, но по насыщенности его жизнь в сто раз ярче. Ббоки всегда был себе на уме и делал всё что ему захочется. Он мог выклянчить мороженое у незнакомца на улице, тараща свои большие грустные глаза, полные «искренних» слёз. Мог подружиться с кем хотел, независимо от статуса и положения в обществе, и так же легко потом разойтись. Стащить деньги у родителей и уехать в парк развлечений на целый день. А ещё он мог любить и трахать кого вздумается. Боже, какой был скандал, когда Ббоки заявил папе, что ему нравятся омеги, страшно вспоминать. От этой греховной напасти его даже собирались лечить, но он сбежал из клиники и пропал на месяц, развлекаясь с очередным парнем в пяти домах от семейного особняка. С сыном министра культуры. Чиновник в результате и застукал их за непотребствами. Притащил Ёнбока домой за ухо и долго ругался с родителями, обвиняя в совращении своего сыночки-корзиночки.              Феликс сам стал невольным свидетелем непомерных сексуальных аппетитов брата, когда они оба подросли и выпорхнули из отчего гнезда, сняв уютную квартиру в центре Сеула. Первое потрясение случилось на третьей неделе совместной жизни. Из-за грядущей течки он раньше вернулся из университета и застыл в коридоре, наблюдая, как прямо на их кухонном столе Ёнбок беспощадно имеет миловидного омегу. Голого и громкого. После этого у них с братом состоялся серьёзный разговор о личной жизни и чистоплотности. Был даже составлен список мебели, на которой категорически нельзя трахаться. Стол, как и кровать Феликса, шёл в числе первых пунктов.              — Ну ладно тебе, не дуйся, — подлизывается брат, бодая лбом плечо, — я же не со зла.              — Ты меня поддержать приехал или поиздеваться? — продолжает капризничать Феликс.              — Второе, — хихикает Ббоки и, ойкнув, спешит исправиться: — Нет, то есть первое! Первое!              Не сопротивляясь, Феликс позволяет утянуть себя в объятия. Сам пододвигается ближе и обвивает руками брата, укладывая голову на его плечо. Теперь, наконец-то, можно различить феромоны. Они всегда дарили чувство покоя и безопасности. Не такие резкие, как у альф, но более глубокие и насыщенные, нежели у большинства омег. Ёнбок пахнет гармонией — влажной древесиной после живительного дождя и терпким цветением полевых цветов, способных прорасти где угодно без чьего-либо покровительства. Феликс вдыхает глубже и чувствует, как его прижимают к твёрдой груди. Очевидно, Ёнбок тоже скучал. Он трётся виском о макушку, поддевает носом пряди и выдыхает в самое ухо:              — Так что там о «сексе»? — растягивает последнее слово, как густую древесную смолу, нарочито томно.              — Да о чём там вообще говорить, — игнорируя бегущие по шее мурашки, куксится Феликс и отстраняется в поисках выпивки.              Ёнбок считывает его желание на каком-то интуитивном уровне и тут же хватается за бутылку, чтобы поухаживать.              — С Мёнсу было неплохо только несколько первых раз, я даже смирился с его физиологическими особенностями, посчитав, что в отношениях это не главное…              — С какими это особенностями? — тут же вспыхивает любопытством брат.              Феликс, смущаясь, приподнимает одну руку и, внимательно наблюдая за своими же движениями, пытается двумя пальцами показать нужное расстояние:              — Представляешь, — хихикает он, останавливаясь примерно на сантиметрах восьми-девяти, — у меня и то гораздо больше.              — Жесть, серьёзно? — в сердцах сокрушается Ббоки. — Он хотя бы компенсировал чем-то?              — Ага, аж три раза… — язвит Феликс, закатывая глаза, — он меня даже не вылизывал, не то что бывший…              — Тот, который от тебя к альфе ушёл?              — Со мной точно что-то не так, — всхлипывает Феликс, ощущая невыносимую обиду на весь альфий род, — неужели я настолько… скучный?              — Не глупи, — спохватывается Ёнбок и, протянув руку, аккуратно стирает со щеки одиноко скатывающуюся слезу, — ты самый чуткий, красивый, умный и обворожительный омега, что я встречал… а я много их повидал, поверь.              — Ты много их перетрахал, это другое, — подмечает Ликс, невольно улыбаясь.              — Тем более! Я уж точно могу оценить, насколько ты секси! — и подмигивает.              Феликс пытается понять, льстит ему Ббоки или и вправду, несмотря на родство, может рассмотреть в нём нечто большее, чем своего младшего братишку. Откуда он может знать, насколько секси Ликс, если никогда не заставал его с альфами? В отличие от старшего, личную жизнь он всегда оберегал и не выпячивал напоказ. Вдруг он — бревно унылое, и, несмотря на внешнюю привлекательность, просто не способен сохранить страсть со своим партнёром?              — Этот урод явно тебе лишних комплексов навешал, — начинает злиться Ббоки, — если честно, мне кажется, что ты просто вечно выбираешь не тех альф.              — Как это? — удивляется Феликс, подтягивая к себе рюмку. — Они хорошие были. Поначалу, во всяком случае.              — «Породистый» — не значит хороший, Ликси, — хмыкает брат, — они у тебя все такие правильные мальчики, с этими идеальными укладками, наманикюренными руками и накрахмаленными воротниками. Буэ! Импотенты хреновы, — он драматично демонстрирует рвотный позыв, прежде чем запить своё отвращение текилой, — тебе надо нормального альфу, который не только о своём члене думает. Который шарит, как удовлетворить своего омегу и жаждет этого!              — Мне кажется, такие уже перевелись, — вздыхает Феликс.              — Неа, я лично такого нашёл и приручил…              — Ты? — оживляется Феликс и неверяще округляет глаза. — Быть такого не может!              — Может, — улыбается Ббоки, — скоро год, как мы вместе.              — Помнится, кто-то распинался, что узлы переоценены, — не упускает возможность подколоть брата.              — Дело не в узлах, а в людях, — спокойно парирует Ёнбок, — если человек хороший, то и неважно, член у него с шишкой или задница с эффектом увлажнения.              — Не верю, что слышу это от тебя, — качает головой Ликс, пытаясь уложить в ней новую реальность, — и кто он? Где вы познакомились? Чем занимается?              — Боже, может, ещё его родословную расписать? Ты как родители! — язвит Ббоки, но, заметив надутые губы брата, тут же исправляется: — Прости… Мы познакомились в байкерском баре, я туда после нашей с тобой ссоры приехал, злость бухлом заливать. Сначала подумал, что он дерзкий омега. Смазливый такой чёрт, ужас. А когда ёбнуло альфа-феромонами, остановиться уже не получилось. Так мы вроде как и не расцепились в результате.              — Нет, я не могу себе это представить… почти год… и ты что, прямо в серьёзных отношениях? — продолжает тонуть в сомнениях Феликс.              — Ну, скорее, у нас полиамория. Благо, Хёнджин не заёбистый в этом плане, для него больше измена — сесть на чужой байк, чем потрахаться с кем-то другим.              — Жесть!              — Нормально, — отмахивается брат, — мы вон полгода втроём жили, с ещё одним омегой, пока тот не решил отжать Джинни себе и не начал наговаривать на меня гадости. Хёнджин его сразу же за дверь выставил!              Феликс улыбается брату, пытаясь представить, как это — жить ярко и без лишней чуши. Не париться о том, кто и что подумает. Не ревновать, не бояться потерять, потому что уверен в партнёре, пусть даже вопреки всему. А Ёнбок явно уверен в своём, это чувствуется в его интонациях.              С Мёнсу всегда было «правильно» — они совместно выходили в свет и сияли, собирая восхищенные взгляды. Наследники уважаемых родов, самая красивая пара, с идеальными манерами и аристократическим происхождением. А толку от этого, если в спальне Феликса ожидало лишь пять минут скучной возни, а за её пределами — тотальное одиночество?              Он грустно вздыхает, жмётся ближе к брату в поисках утешения и понимает, что устал от всей этой показухи. Устал быть правильным, оправдывать чужие ожидания и вечно отодвигать свои собственные нужды на второй план, свято веря, что однажды придёт день, и для себя тоже найдётся время. Никогда не находилось…              — А каково это, — задумчиво бубнит он, — с омегами?              — Ого, какие вопросы пошли, — усмехается брат.              — Мне можно, я же текильный, — хихикает Ликс.              — И то правда, — сдаётся Ёнбок, — ну… многие альфы привыкли брать, — он жёстко сжимает бок Феликса, жадно впиваясь пальцами в кожу, — присваивать, доминировать, удовлетворять свои потребности. А омеги, — он расцепляет пальцы и мягко ведёт ими по ряду пуговиц на белоснежной рубашке, снизу вверх, задевая каждую, — омеги больше отдают, даже когда трахают тебя, — аккуратно расстёгивает одну из них, а потом и следующую, — они податливые и чувствительные, ярко делятся эмоциями, — когда же расправляется с последней, тёплая ладонь ныряет под рубашку, поглаживая рёбра, — ласковые, — шепчет Ббоки.               — Ну, не все же альфы такие… — тихо подмечает Феликс, наслаждаясь тем, как приятно от места соприкосновения с ладонью по коже расползаются мурашки.              — Не все, — подтверждает Ббоки, ведёт рукой вверх, слегка задевая затвердевший сосок, что вызывает внутри Ликса какие-то очень странные чувства, — Хёнджин, к примеру, дикий, страстный, но при этом чуткий и заботливый. Таких, как он, очень мало… — пальцы доходят до ключиц, медленно исследуют их очертания. — И омеги не все такие. Люди в целом разные, — Ббоки замолкает, внимательно рассматривая светлую грудь брата, излюбленным жестом толкается в щёку языком и отстраняется, возвращая взгляд к глазам. — Поэтому жить так интересно. Если позволить себе, можно узнать столько нового. О мире, людях, их и своих желаниях.              — Звучит заманчиво… — растерянно шепчет Феликс, внезапно обнаружив свою руку на бедре брата.              Не отказывая себе, он сжимает пальцы. Под ними ощущаются сухие и упругие мышцы — всё так, как он помнит. Они с братом рождены копиями друг друга, но с возрастом сами создали различия. Феликс стройный, ухоженный омега. Утончённый, как и полагается наследнику аристократического рода. Ёнбок совершенно другой. Сильный, подкачанный. У него чудесно развита мускулатура, а пресс так вообще — кубики стали. Но при этом он не выглядит слишком крупным или брутальным.              Феликсу всегда нравилось разминать его после тренировок, это был отличный антистресс для них обоих. Чужое тело отзывалось на каждое прикосновение, мышцы под кожей становились эластичнее и податливее… Наверное, в словах Ббоки об омегах всё-таки что-то есть. Если так подумать, даже он, строптивый и непокорный, таял нежным зефиром, когда оказывался под Феликсом.               От этих мыслей в груди что-то разгорается, и это вовсе не текила. Воспоминания о том, насколько они были близки раньше, порождают в душе блаженную ностальгию. Их ведь всегда тянуло друг к другу, как магниты. Они любили держаться за руки, обниматься, прикасаться. Часто спали вместе, даже не ради утешения или чего-то подобного, а потому что так было… приятно? Рядом с Ёнбокки засыпалось сладко, и сны всегда были хорошие, как будто он одним своим присутствием отгонял все ужасы окружающего мира. Возле Ббоки — самое безопасное место. Так было всегда, и даже несмотря на размолвку, остаётся до сих пор.              Феликс продолжает наблюдать за своей рукой, которая поглаживает и мнёт бедро брата, пока тот заново наполняет их рюмки. В подобных контактах никогда не было подтекста, лишь потребность выказать любовь. Безусловную. Единственную, которую не надо было завоёвывать, как с родителями или альфами. Она просто была и всё, как само собой разумеющийся факт — настоящая и самая искренняя. И оттого — бесценная.              Но сейчас он ощущает её как-то иначе, словно она вдруг стала гораздо многограннее. И прикосновение это совсем не такое, как раньше. Более требовательное и жаждущее. Может, это потому, что он соскучился? Или просто истосковался по человеческому теплу? Феликсу как будто хочется через это действие дотянуться до внутренней свободы Ёнбока, до разрешения быть счастливым, не теоретически и когда-нибудь, а прямо сейчас, в моменте. Забыть обо всём, чему его учили родители — скромности, податливости, вежливости и о чёртовом смирении тоже. Хороший омега — хранитель очага, кроткий и незаметный, поддерживающий и понимающий. Хороший омега всегда на втором месте, ведомый альфой, нуждающийся в защите и покровительстве. Ёнбок одним своим существованием разрушает все эти стереотипы. Он пошёл против системы, и, о чудо, она его не уничтожила. Он счастлив, будучи самим собой, пусть и кажется обществу неправильным.              Ббоки подхватывает свою рюмку, слизывает соль с её краешка и вливает в себя текилу, не касаясь губами стекла. Большая долька лайма оказывается зажата между его зубами, он прикусывает мякоть и всасывает сок, блаженно морщась. Феликс не понимает своего порыва, но как зачарованный повторяет за братом, только вместо того, чтобы взять отдельную дольку, резко склоняется к Ёнбоку и хватается зубами за торчащий кусочек фрукта.              Оцепенение тут же сковывает тело, не позволяя отстраниться. Зажмурившись, Феликс ощущает приятную кислинку на рецепторах и то, как ёрзает плотная шкурка, пока лайм посасывают с другой стороны, а ещё… мягкость чужих губ. Они тоже шевелятся, соприкасаясь с его собственными, и кажется, что растягиваются в знакомой ехидной улыбке. Глаза открывать не хочется, потому что этот момент кажется куда более важным, чем должен быть. Внезапно дольку перекусывают, губы прижимаются плотнее, и чужой язык быстро проталкивает лайм в приоткрывшийся рот Феликса…              Неловко сидеть вот так, продолжая молча тянуться за теплом, когда оно уже испарилось. В его же поисках Феликс шарит рукой и находит — чуть выше по бедру, так горячо…              — Ликси? — слышится голос, полный недоумения. — Ты чего?              Веки поднимаются вверх — перед глазами всё плывёт. Ёнбокки удивлённо смотрит то на брата, то на свой пах, к которому плотно прижимается ладонь. Под ней ощутимо нарастает жар, меняется форма, уплотняя и увеличивая скрытую за тканями плоть. Феликс сам не верит, что делает подобное, но… с изумлением обнаруживает, что ему… любопытно. Ббоки растерян, но не отталкивает, не возмущается и не ругается. Он всегда был заботливым, сверхпонимающим. А Феликс устал быть ненужным, чьим-то придатком, а не центром Вселенной. Ему так хочется познать на себе всё то, о чём говорил брат — страсть, желание, удовольствие. Кто способен подарить ему всё это? Кто знает его лучше, чем самого себя?..              — Ббоки, — неуверенно шепчет он, возвращая взгляд к глубоким карим глазам, — ты любишь Хёнджина?              — Да…              — А меня? — ещё тише, на грани слышимости.              — Конечно, Ликси, — озаряется яркой улыбкой Ёнбок и тут же прижимает ладонь к феликсовой щеке, нежно поглаживая скулу большим пальцем, — даже больше, чем свой байк.              Этот нелепый аргумент одновременно смешит и убеждает в правдивости слов брата, потому что Феликс знает: байк — единственное, что в этой жизни нужно Ёнбоку. Байк равняется свободе. Будет он — будет и всё остальное. И если Феликс в системе ценностей брата стоит перед мотоциклом, то…              — Я… — склоняясь ближе, Феликс удивляется, как сильно дрожит его голос, — хочу… попробовать…              Ёнбок только и успевает, что удивлённо приподнять брови, прежде чем смущение заставляет Феликса прикрыть глаза. Он слепо тычется куда-то в подбородок, мягко касаясь губами нежной кожи… Глубокий вдох наполняет лёгкие клубящимися в воздухе феромонами. Пряными и немного терпкими. Так пахнет возбуждение Ёнбока. Феликс чувствовал его множество раз, пока они жили вместе, но всегда разбавленное чужой омежьей приторностью. Сейчас же в эту тёплую густоту вплетается его собственная кисловатая сладость. И Феликсу хочется вдохнуть этот букет ещё раз, глубже, — пропитаться снаружи и изнутри.              Ещё одна попытка найти губы и у Феликса получается зацепиться за нижнюю. Он не наглеет и не напирает, позволяя себе насладиться тем, как мягкая плоть, немного пересохшая из-за сбившегося дыхания, прилипает к его собственной, будто пытается срастись с ним.              Момент рушится под давлением ладони, что осторожно упирается ему в грудь. Ббоки отстраняется и отодвигает его чуть дальше, смотрит так… испуганно. Чёрт, он же самый смелый человек на земле, ну неужели этот контакт даже для него неправильный? Феликс не чувствует никакого внутреннего протеста, в его голове не горят красные лампочки тревоги, и не разрушаются основы мироздания. Всё в порядке, так, как должно быть. Ему приятно и волнительно, хочется продолжить начатое, ощутить ещё больше удивительного трепета в груди.              — Ликси, милый, — уверенно начинает Ёнбок, но тут же теряется, на мгновение опустив взгляд к его губам. Облизывается торопливо и нервно, — ты же потом пожалеешь об этом.              — Потому что ты будешь меня осуждать?              — Нет, ни в коем случае, ты чего! — тут же пытается оправдаться Ббоки и, переместив руку на затылок, притягивает к себе, чтобы соприкоснуться лбами, выказать свою поддержку.              — А твой Хёнджин будет?              — Ох, вот он уж точно нет! — посмеивается Ёнбок.              — Тогда почему я должен пожалеть? — с искренним непониманием переспрашивает Феликс.              Брат отстраняется и, хмурясь, пристально заглядывает в глаза. Непонятно, что именно хочет увидеть в них. Создаётся впечатление, что неозвученными остаются множество вопросов. Как будто Ббоки сам подбирает к ним ответы и жарко спорит с собственной совестью. Феликсу тоже стоило бы задуматься о том, что он делает и о чём просит. Но он не хочет. Одна мысль в голове пульсирует слишком ярко, вытесняя собой все остальные: зачем искать счастье в ком-то постороннем, если рядом уже есть самый преданный и любимый человек?              — Пиздец, я сгорю в аду! — подводит итог своим внутренним метаниям Ёнбок и, резко приподнявшись, перекидывает ногу через брата.              Руки Феликса сами подхватывают его, помогая удобнее устроиться на бёдрах. Но как только их лица оказываются в сантиметрах друг от друга, а кожу обдаёт горячим дыханием — замирают и они, и Вселенная вокруг.              Бокки мешкает, не решаясь сделать следующий шаг. Немного покачивается, то отстраняясь, то вновь оказываясь совсем близко. Блуждает потемневшим взглядом по лицу, и Феликс не понимает, почему всегда смелый и уверенный Ёнбок, без разрешения берущий всё, что пожелает, теперь сохраняет дистанцию. Разве что…              — Видишь, — разбито ухмыляется Феликс, — даже ты меня не хочешь.              — Что за вздор, — тут же протестует брат и, обхватив лицо ладонями, задирает его голову, заставляя посмотреть себе в глаза, — клянусь, ты выглядишь и пахнешь как самый вкусный десерт в мире, и… — он прикрывает глаза и тычется носом в скулу, шумно втягивая в себя воздух, — я бы сожрал тебя целиком, но так долго запрещал себе даже думать о подобном, что… просто не верится.              — Запрещал? — обескураженно приоткрывает рот Феликс и зависает.              В воспоминаниях проносится миллиард эпизодов их близости, взглядов, прикосновений. Ёнбок никогда не приставал, не был двусмысленным, пусть и частенько открыто флиртовал, но он в целом такой, сам по себе кокетливый.              Мысли обрываются, когда с лица Феликса пропадают тёплые ладони — они скатываются ниже, проскальзывают пальцами по шее и находят пристанище на плечах. Не замирают, продолжая нежно поглаживать и мять тонкую ткань белоснежной рубашки.              Взгляд — глаза в глаза, и сердце Феликса сладко сжимается. За миллисекунду до преодоления рубежа вспыхивает мимолётный страх, тут же сменяясь предвкушением. Он приоткрывает рот навстречу и прячет реальность под веками в ожидании волшебства. И оно происходит. Немного влажные и упругие губы быстро, словно на пробу, касаются его собственных — разбрызгивают обжигающие искры там, где на щеках должны быть веснушки. Отстраняются ненадолго, чтобы позволить обоим глубоко вдохнуть и окончательно отдаться грядущему безумию. Феликс тянется к поцелую с горьковатым привкусом текилы и будоражащей кислинкой лайма. Дуреет, когда следующий становится глубже и напористее. Мокрый язык проскальзывает по его зубам и приносит на себе пряную слюну.              Руки сами собой обхватывают Ёнбока, ладонями поднимаются выше, беспардонно ощупывая напряжённые бока и спину. Они цепляют ткань чёрной футболки, задирая её, и сразу можно ощутить, как по оголившейся коже разбегаются мурашки.              Феликс дышит шумно и глубоко, а кислорода всё равно не хватает. Он как будто выжигается неудержимым жаром, который нарастает внутри тела стихийным бедствием. Эпицентр закручивается где-то внизу живота, оседает в паху и провоцирует сфинктер пульсировать. Ещё немного, ещё одно прикосновение и белье начнёт намокать.              Ёнбок не позволяет отстраниться, пусть даже Феликс и не собирался этого делать. Притягивает к себе, гладит уверенно, но ласково. Не сжимает, не впивается в кожу до красных пятен — от его мягких прикосновений во все стороны расходятся электрические импульсы. Феликс от переизбытка ощущений как будто впадает в шок. Ему хочется, чтобы этот момент никогда не заканчивался, потому что так хорошо и комфортно ему ещё никогда в жизни не было.              Холодок обдаёт разгорячённую кожу, и только благодаря ему удаётся понять, что Феликс лишился рубашки. Он не сопротивляется и не перечит, всецело отдаваясь происходящему. Глубокие поцелуи сопровождаются влажным причмокиванием и шумным сбившимся дыханием. Это смущает, но в то же время — будоражит ещё больше.              Когда руки Феликса проскальзывают под чужую футболку и, уже в совершенно новом контексте, изучают крепкие мышцы, его бесцеремонно прерывают. Толкают в грудь, заставляя разорвать поцелуй и безвольно рухнуть на пушистый ковёр. Разочарование тут же тушится новой вспышкой удовольствия — широкий мазок языка с нажимом проходится по пахучей железе на шее. Впервые Феликс позволяет себе полностью отключить контроль — стонет, выгибаясь в пояснице, и мысленно просит не останавливаться.              Приказывает себе не открывать глаза. Боится, что если распахнёт веки, то волшебство испарится. А этого никак нельзя допустить. Ёнбок щедро рассыпает поцелуи по плечам, шее, ключицам, постепенно спускаясь вниз. И даже несмотря на то, что Феликс уже лежит, ему кажется, что он вот-вот рухнет в какую-то пропасть. Голова кружится от каждого прикосновения. Он даже не отдаёт себе отчёт, насколько отзывчиво реагирует, где блуждают его руки, и почему под ладонью снова так горячо.              Лёгкий укус за сосок заставляет вздрогнуть, подавиться воздухом от нестерпимой вспышки удовольствия, обхватить пальцами твёрдый член брата, прямо через ткань джинс. Ёнбок внезапно напрягается и низко стонет Феликсу в грудь. По ней расползается горячий воздух, и кажется, что именно он останется выжженными отметинами на коже.              Похоже, они оба теряют самообладание. Поцелуи Ббоки становятся более жадными, и в ход идут даже зубы. Они лишь слегка царапают, но и этого достаточно, чтобы начать дрожать и судорожно хватать ртом кислород. В то же время пульсация под пальцами лишь нарастает. Ёнбок ёрзает, пытаясь толкаться в ладонь, совершенно отчаянно, без какого-либо ритма.              Внезапно он возвращается к шее, несколько раз увлажняя её языком, а потом стискивает мочку уха и, немного оттянув, всасывает в себя.              — Я больше так не могу, — потираясь виском о висок, скулит Ббоки, — отсосёшь мне?              Феликс рефлекторно пытается ухватиться за футболку, не желая прерывать умопомрачительные ласки. Ему было так хорошо… Но ослабевшие пальцы не позволяют настоять на своём, и Ёнбок отстраняется. Жар его тела отступает вместе с приятной тяжестью на бёдрах. Он встаёт и, не дожидаясь ответа, начинает второпях расстёгивать ремень, пуговицу на джинсах и ширинку. Феликс лишь открывает рот и, не найдя слов, глупо прикрывает обратно. Ошалело таращится на брата, судорожно прокручивая в голове одно-единственное: «Отсосёшь?»              Зачастую Феликсу не нравился этот процесс. Альфы всегда напирали, пытались руководить самостоятельно и порой даже не давали вздохнуть. После он частенько чувствовал себя использованным, и становилось так мерзко… Но сейчас, кажется, всё совершенно иначе. Это слово мечется в голове, звенит в опустевшей черепушке, резонируя, отдаётся во все нервные окончания и делает их ещё чувствительнее. Ббоки был нежен, не только сейчас, а всегда. Он оберегал, не позволял грустить и всегда старался спровоцировать улыбку. И теперь Феликсу хочется постараться именно для него… Узнать, каково это, когда во время минета приятно обоим.              — О Боже! — хрипло выдавливает из себя Феликс, как только перед глазами оголяется крепкий член. Точно такой же у него самого сейчас изнывает в брюках. И самое пикантное в этом всём, что у Ббоки тоже совсем не маленький…              Руки и ноги дрожат, пока Феликс пытается встать на четвереньки и доползти до дивана — расстояние не больше метра, но кажется бескрайней пропастью. Ёнбок уже устроился прямо перед ним, расслабленно развалился и широко расставил ноги. Закусив нижнюю губу, он молча наблюдает за братом, одной рукой лениво надрачивая свой член. Феликс теряется на полпути, с интересом рассматривая открывшуюся перед ним картину, и чувствует, как во рту собирается слюна. Хочет ли он отсосать Ёнбоку? Определённо да!              Сократив расстояние до минимально возможного, он удобнее устраивается между чужих ног. Робко кладёт ладони на крепкие бёдра и тут же чувствует, как его кисти накрывают тёплые руки, поглаживая и обещая поддержку.              — Если ты не готов, я могу просто подрочить… — склонив голову набок, сообщает Ббоки. В его голосе нет упрёка или недовольства, скорее, очередной порыв заботы.              Феликс тяжело сглатывает и медленно отрицательно качает головой. Неотрывно следит взглядом за тем, как отчётливо пульсируют вздувшиеся на члене вены — иногда тот подпрыгивает, как будто внутри Ёнбока всё время взрываются мелкие заряды вожделения.              — Не волнуйся, сладкий, — с придыханием шепчет брат, — ты всегда можешь отказать…              Феликс правда признателен, что его не торопят и не заставляют. Дают возможность самостоятельно наскрести решительности, но… В следующий момент мотивация вдруг взлетает до небес. Ббоки проводит большим пальцем по уретре, собирая выступивший предэякулят, и медленно подносит его к губам Феликса. Тёплая подушечка мягко касается, надавливает и с лёгким напором размазывает скользкую влагу по нижней губе. Ёнбок смотрит заворожённо, широко раскрытыми глазами, пока немного оттягивает губу наружу, а потом так же медленно проводит и по верхней, сминая её и приподнимая.              Феликс не шевелится, пропитываясь восхищением в глазах напротив, расслабленно позволяет играть с собой, до тех самых пор, пока их взгляды не сталкиваются. Какая-то невидимая сила, жадная, требовательная, удерживает этот зрительный контакт и придаёт смелости. Не отводя глаз, Феликс приоткрывает рот и немного подаётся вперёд, вбирая в себя палец. Мягко смыкает на нём губы и прижимает языком к нёбу. Резкий и судорожный выдох Ёнбока звучит как одобрение, и, отбросив все страхи, Ликс принимается скользить на пальце, то втягивая его внутрь, то немного отпуская. Попавший на рецепторы предэякулят почти безвкусный, но он пропитан феромонами. Изнутри обволакивает своей пряностью, согревает, как глинтвейн в холодную погоду.              Как только первичный шок сползает с лица Ёнбока, на смену приходит искренняя улыбка. Такая светлая и открытая, что Феликс ясно осознаёт — Ббоки делает всё это даже не для себя, а для него. На практике учит, как получать удовольствие, как быть желанным… Потому что в глазах напротив, во тьме расширенных зрачков так явно пляшут огненные языки. Напряжение между ними двоими сильное, но в то же время — безопасное.              Больше ни о чём не тревожась, Феликс на ощупь находит ширинку своих брюк. Она вжикает слишком громко, заставляя обоих вздрогнуть от неожиданности. Феликс приспускает штаны, а следом наконец-то и уже изрядно промокшее белье. Это простое действие приносит колоссальное облегчение. Он и не заметил, в какой момент давление там, внизу, стало таким сильным. Слишком много переживаний и чувств навалилось на него сегодня.              Пользуясь тем, что взгляд брата сразу же падает вниз, к оголившемуся члену, Феликс хватается за его чёрную футболку — последний элемент одежды, скрывающий красивое тело Ёнбока. Он внаглую тянет её вверх, задирает почти до шеи и невольно распахивает рот, выпуская из него палец. Живот Ббоки тут же напрягается, демонстрирует каждый кубик пресса — это истинная услада для глаз. Но ещё больше внимания привлекает небольшая штанга в бусине соска. Это что-то новенькое, раньше её не было.              Желание — именно то, что сейчас движет Феликсом. Уперевшись в диван руками, он немного приподнимается и тянется губами к соску, тут же всасывая его. От такой решительности Ббоки будто теряется, вздрагивает и бурчит что-то себе под нос, запрокинув голову назад. Тёплый металл цокает о зубы, когда Феликс пытается прикусить сосок. Теперь на языке рождается ещё один вкус — солоноватый пот. Из-за этого желание получать и доставлять удовольствие лишь усиливается.              Отстранившись, Феликс жаждет потянуться к брату за новым поцелуем, но замирает, видя, каким нуждающимся тот выглядит. Ббоки часто дышит через широко открытый рот. Пухлые губы маняще поблёскивают слюной. Он сжимает в своей руке кулак Феликса, всё так же удерживающий футболку задранной, и кажется, что ему очень нравится происходящее. Феликсу тоже. Именно поэтому, увлажнив и свои губы, он резко опускается вниз.              Член вздрагивает, как только оказывается на мягком языке. Феликс не тратит время на прелюдию и делает, как привык в предыдущих отношениях — с усердием всасывает и принимается резво работать головой. Но что-то идёт не так. Ббоки шипит и подаётся назад, пытаясь отстраниться:              — Воу-воу, — болезненно вскрикивает он и упирается ладонями в плечи Феликса, — полегче, пожалуйста. Я чувствительный…              Волна разочарования окатывает Феликса с головы до ног. Неужели он даже минет нормально делать не умеет? Нарастающий приступ самобичевания прерывает мягкий голос брата:              — Всё хорошо, — утешает он и двумя ладонями собирает в хвост длинные волосы Феликса, — я помогу, ладно?              — Прости… — шепчет Ликс, заливаясь краской, но принимает правила «игры», — ладно.              Ёнбок едва ощутимо давит на затылок, подстрекая продолжить, и, склонившись обратно, Феликс прикрывает глаза, стараясь прислушиваться к каждой реакции на свои действия. Он мягко, на пробу, целует горячую головку, проводит по ней расслабленным языком и улавливает первый одобрительный вздох. Это придаёт уверенности, и он с новым энтузиазмом принимается искать «ключевые» точки — места и действия, которые могут доставить особое удовольствие его брату. Целует и облизывает, прихватывает губами и скользит ими по твёрдому стволу. Ббоки хоть и сказал, что поможет, но особо не вмешивается, лишь иногда придерживает голову, словно подсказывая — вот тут приятно.              — О да, — на выдохе стонет Ёнбок, когда вновь оказывается во рту, — вот так, умничка.              В груди Феликса ширится радость оттого, что у него наконец-то получается. Особо не напирая и не беря слишком глубоко, он мягко скользит на члене. Немного проворачивает голову и помогает себе рукой, надрачивая у основания. Ббоки и вправду отзывается чутко, подрагивает и, собрав волосы в одну руку, другой благодарно поглаживает Феликса везде, где может дотянуться. Но больше всего воодушевляет то, как на языке твердеет член. И, конечно же, — пульс брата, который ощущается в каждой вене — сильный и быстрый.              Процесс для Феликса становится каким-то медитативным. Он не ощущает дискомфорта, и это помогает ещё больше расслабиться. С братом они быстро находят взаимопонимание даже в таком необычном деле, чувствуют друг друга и подстраиваются. Феликс сосёт самозабвенно, но осторожно. Сжимает пальцами другой руки упругое бедро, трогает твёрдые кубики пресса и иногда даже умудряется дотягиваться до сосков, заигрывая со штангами в них. И всё это время его хвалят.              За низкими стонами не всегда возможно разобрать, что именно шепчет Ёнбок, хотя интонации ясно дают понять — старания не напрасны. Где-то между вдохами и выдохами проскальзывают ласковые «молодец», «такой удивительный» и «хороший мальчик». Наверное, Феликса смущали бы эти фразы, но сейчас он сам слишком увлечён, чтобы задумываться об этом.              — Ой-йой, — внезапно спохватывается Ббоки, — детка! — сжимает пальцы на волосах немного сильнее и осторожно тянет назад, только Феликс не поддаётся, продолжая насаживаться на член. — Я сейчас… сейчас кончу.              «Кончай», — мысленно подстрекает Феликс вместо того, чтобы сказать вслух. Он не останавливается и старается не сбиваться с ритма, чувствуя, как во рту член становится максимально твёрдым. И сам знает, что это означает — Ббоки на грани.              Ёнбок предпринимает ещё одну неудачную попытку аккуратно его отстранить, а после сразу сдаётся, позволяя действовать самостоятельно. И Феликс вновь благодарен за возможность следовать своим желаниям — демонстрирует это полной отдачей процессу. Уже через пару секунд брат напрягается всем телом, а после — крупно вздрагивает. Ббоки утробно стонет, и в нёбо ударяет упругая струя семени. Феликс замедляется, но продолжает аккуратно двигать головой, стараясь продлить их общее удовольствие. Ресницы почему-то мокнут, хотя причин для этого вроде никаких и не было… Может быть, распирающее грудь счастье тоже способно провоцировать слёзы?              Напоследок поцеловав горьковатую плоть, Феликс всё же отстраняется. Сперма вязко скатывается по горлу, когда он пытается проглотить её. Размазывается по рецепторам концентрированной пряностью. Немного удушливо, из-за чего хочется пить. Он рефлекторно облизывается и довольно рассматривает, какое безобразие сотворил со своим братом.              Ёнбок обмяк, буквально растёкся по дивану. Откинув голову на спинку и прикрыв глаза, он расслабленно улыбается. Дезориентированно водит рукой по своему телу, пока не находит феликсову кисть и, сжав её дрожащими пальцами, тянет выше, укладывая на грудь. Он накрывает её ладонью и позволяет почувствовать, как под рёбрами заполошно бьётся сердце. Наверное, для Феликса это лучшая из наград — искренность. Этому моменту не нужны слова. Чувства и ощущения немы, но способны говорить куда громче их и быть в разы понятнее.              Постепенно сердцебиение обоих выравнивается, тогда Ббоки поднимает голову и пытается приоткрыть веки.              — Иди ко мне, — размазывается взглядом по Феликсу и тянет к нему руки.              Не собираясь отказываться, Ликс приподнимается. Неловко подтягивает свои брюки и бельё, нечаянно заваливается на бок, пока пытается поставить колено на диван. Ёнбок даже в таком состоянии умудряется его подхватить и помогает умоститься на себе. Они снова слипаются, прижимаясь друг к другу грудью. Феликс целует брата во влажный висок и ощущает ответную ласку на плечах. Его гладят по спине, пальцами обводят позвонки, и это так приятно. Гармония окутывает их, вязкая и насыщенная феромонами, наполняет всё вокруг. Такое впечатление, что она ограждает их от внешнего мира, чужих колких взглядов, осуждения и всех возможных проблем.              Двигаться не хочется, Феликс расслабляется и просто наслаждается моментом. Дышит братом, уткнувшись носом в его волосы, и слышит, что Ббоки тоже старается впитать его запах. По плечу растекается тёплый воздух каждый раз, когда он выдыхает. Былое возбуждение окончательно растворяется в уютном спокойствии. Феликс был так увлечён процессом, что и не заметил, как напряжение в паху рассеялось, и член опал. Он так и не кончил, но требовать продолжения не собирается. Почему-то чувствует себя куда более удовлетворённым, чем в любую из предыдущих ночей активного секса. Психологически? Непривычно это…              — М-м-м… — недовольно мычит, когда Ёнбок пытается выровнять спину и крепче перехватывает его, удерживая на себе, — ну…              Но брат лишь тихо смеётся и вместе со своей драгоценной ношей медленно сползает на пол, становясь на колени. Перед тем, как Феликса возвращают на ковёр, он успевает краем глаза заметить большое мокрое пятно, расползающееся по обивке дивана. Это наблюдение смущает, напоминая о том, что Ббоки тоже омега, и похоже, минутами ранее ему было очень хорошо…              Перед глазами мелькает чёрная футболка и тут же улетает куда-то в сторону. Ббоки нависает сверху, улыбаясь, тычется своим носом в нос Феликса и тут же целует в него же. От этого простого действия, почти невинного, к щекам приливает кровь.              — Если я попытаюсь убрать твой тональник языком, — мягко поцеловав в скулу, интересуется Ббоки, — у меня получится?              — Нет, — честно отвечает Феликс, посмеиваясь, — он водостойкий.              — Тогда придётся по памяти…              По щекам, носу, векам рассыпаются короткие нежные поцелуи. Ласка достаётся даже раковине уха, в которой тоже имеется пара тёмных точек. В Корее любят светлую и чистую кожу, но Ёнбок даже тут идёт против системы. Он гордится веснушками, этим отличительным знаком. Считает его особенным и связующим. В который раз доказывающим, что они с Феликсом не просто братья, а буквально две части одного целого. Поэтому он всегда бурчит, когда Ликс пытается их скрыть…              Каждый раз, когда губы брата оказываются близко к собственным, Феликс приоткрывает рот, надеясь, что наконец-то сможет получить желаемое — ещё один полноценный поцелуй. Но Ёнбок вновь и вновь уходит в сторону, как будто вознамерился поцеловать каждую скрытую веснушку по отдельности. Феликсу льстит такое внимание, он старается прижать брата к себе и этим показать, как нуждается в нём. Терпение заканчивается, когда влажные губы всасывают мочку уха… Феликс сам обхватывает пальцами челюсть брата и направляет к своим губам. Чувствует его ухмылку, когда они соприкасаются. А потом снова и снова тонет в пряности и нежности, в чувственной отдаче и своём пьянящем вожделении.              Они не спешат, лениво целуются, наслаждаясь единением и теплом. Этот трепетный контакт провоцирует возбуждение, но оно не накрывает с головой, а накатывает призрачными волнами, приятными и успокаивающими. Оно струится под кожей чуткостью и пахнет заботой. Никто из них двоих не пытается взять инициативу на себя. Никто не пытается сжать сильнее, оставить следы, пометить. Так естественно и тихо они пропитываются феромонами друг друга, пряностью и сладостью, дождливым весенним утром и жарким летним днём.              Ничто не длится вечно, и Феликс недовольно сопит, когда брат отстраняется. Он видит, как любовно его тело изучают взглядом. Видит, как родные руки тянутся к поясу брюк, на которых он даже не застегнул ширинку. Ббоки на мгновение сжимает налитый кровью член, провоцируя уже куда более требовательную волну жажды. Наверняка чувствует, как тот вздрагивает — подтверждает это довольной ухмылкой. Этот контакт заканчивается ещё до того, как Феликс успевает полноценно глубоко вдохнуть и прочувствовать его. Голова начинает кружиться, и в ней как будто туманится. Он понимает, что с него пытаются стянуть брюки, и даже сам приподнимает бёдра, помогая. Но всё ещё до конца не верит в происходящее.              Звон разбившегося фарфора выталкивает их двоих наружу, в реальность, заставляя «протрезветь» и обернуться на звук. Ббоки замирает, смотря на валяющиеся у комода брюки, вокруг которых мелкой крошкой рассыпались белые осколки вазы.              — Упс, — без малейшего сожаления произносит он и возвращает взгляд к Феликсу, ожидая его реакции.              Это была дорогая ваза, скорее всего, коллекционная, из… Феликс пытается вспомнить, как она выглядела, и не может. Он живёт в этом доме уже четыре месяца, но всё ещё не ощущает его своим. Может, потому что не выбирал его? Не участвовал в декорировании, а пришёл в уже готовое, стерильное пространство? «Музей» — как назвал это Ёнбок. Золото, мрамор, дорогие ткани и произведения искусства, всё подогнано под навязанное обществом видение идеально-роскошной жизни. Так же, как Феликс подогнан под стандарты хорошего омеги, обезличенный в своем внешнем совершенстве и полый под слоем тонального крема. Красивый, но бесполезный.              Удивительно, насколько сильно Ёнбок выбивается из этой картины мира. Словно яркая клякса акварельной краски на схеме сложного механизма, начерченной серым карандашом. Он зажат между тонких и чётких линий, острых углов под правильным градусом. Но влага и краска захватывают область вокруг себя, размывают и смягчают линии. Ёнбок — словно протест против ограничений, глоток свежего воздуха в газовой камере и проросшие стебли цветов на выжженной земле. Ёнбок — это свобода и индивидуальность, счастье и любовь.              Феликс смотрит на брата и не понимает, почему так долго следовал чужим правилам, подгонял себя и перекраивал, когда инструкция к самому себе всё это время была прямо перед глазами. В его ладони, в его объятиях, во взгляде, принимающем безусловно и без дополнительных корректировок. Как будто только Ббоки всё это время видел его настоящего, видел и ждал, когда сам Феликс позволит себе прозреть.              — Прости, — не умея читать мысли, Ёнбок принимает его замешательство за осуждение, — я не специально. — Он пытается подняться на ноги, чтобы исправить свою ошибку, но Феликс успевает перехватить его руку, остановить.              — Да хуй с ней, — с удовольствием выпаливает он, пробуя на вкус первый глоток вседозволенности. — Вылижешь меня?              Брови Ёнбока взлетают вверх, а челюсть, наоборот, опускается. Он выглядит так забавно в своём изумлении, что Феликс не может сдержать улыбку. В ответ родное лицо тут же озаряется такой же — искренней и открытой. Ббоки облизывает губы и низким голосом подтверждает:              — Как раз этим и собирался заняться.              Феликсу даже почти не стыдно быть таким наглым, пусть такое поведение ему и не свойственно. Ёнбок тоже просил его, так почему он не может? Ощущать язык брата в своём рту было чертовски приятно, и от мыслей о том, сколько ещё наслаждения он может подарить, вскипает кровь.              Не мешкая, Ёнбок отползает немного назад. Оставляет поцелуй над пупком и, глядя в глаза, подцепляет зубами тонкое кружево белья. Он даже умудряется ухмыляться, пока приподнимает его и оттягивает, наконец освобождая крепко стоящий член. Феликс вздрагивает, наблюдая, как тот мажет по веснушчатой щеке, оставляя на ней пятно предэякулята.              В отличие от брюк, бельё удостаивается чести быть аккуратно разложенным на сиденье дивана — как будто имеет для Ббоки какое-то сакральное значение. Он даже любовно проводит по нему пальцами, разглаживая складочки. А уже через пару мгновений Феликс ощущает под ягодицами пухлую подушку. Ещё одна оказывается и у него под головой, позволяя лучше видеть всё происходящее. Но это совершенно не делает его готовым к дальнейшему...              Ощущения вспыхивают слишком ярко, заставляя Феликса взвыть. Ёнбок насаживается ртом, сразу берёт настолько глубоко, что головка проскальзывает в горло. Безумное удовольствие разливается по венам неразбавленным концентратом, выгибает Феликса, распахивает ему глаза, и перед ними за пару мгновений рождаются и умирают тысячи вселенных.              Он рефлекторно сжимает пальцы на чужом плече, не успевает опомниться, лишь жалобно скулит с невнятным протестом. Ему так хорошо, что почти сразу поджимаются яички, и всё нутро готовится к ослепительной вспышке оргазма. Но Феликс не хочет, чтобы всё заканчивалось так быстро, он не успел насладиться и получить желаемое. Столь быстрая разрядка видится скорее разочарованием, чем удовлетворением.              Благо, Ёнбок считывает его напряжение и отстраняется. Медленно проходится мягким языком по всей длине члена, как будто извиняясь, и коленом шире раздвигает ноги обомлевшего Феликса. Поэтому он и не сопротивляется, когда голенью оказывается на прохладном мраморном столе. Задевает стопой рюмки, но до их звона никому сейчас нет дела. Вторую ногу заставляют согнуть и отвести в сторону. Феликс оказывается полностью обнажённым и открытым перед глазами своего брата. А тот, не зная, что такое смущение, пользуется моментом. Он раздвигает большими пальцами ягодицы и с нескрываемым вожделением рассматривает, как пульсирует сфинктер.              — Какая же прелесть, — томно выдыхает Ббоки, — ты течёшь, как мороженка на солнце.              — Перестань! — закрывая лицо руками, умоляет Феликс.              Стыд обжигает ему щёки, и он рефлекторно пытается свести колени вместе, но ему не позволяют. За своим позором Феликс не успевает заметить, как Ёнбок растягивается на полу между его ног. Взвизгивает, когда поток прохладного воздуха касается разгорячённой плоти. Ббоки дует на дырочку, и это вызывает удивительный контраст ощущений, отдающийся в теле ещё большим возбуждением.              Прикосновение языка кажется обжигающим. Он мягко проходится по сфинктеру, а следом ощущается и жадный поцелуй. Ббоки оправдывает все ожидания — умелый и чуткий. Он даже не пытается скрыть своего собственного удовольствия, влажно причмокивает и довольно мычит, пока Феликс от наслаждения натягивается как струна и… лопается. Тело обмякает и расслабленно припадает к полу. Мысли рассеиваются, и кажется, течёт не только задница, но и мозг — он ощущается в голове вязкой массой, не способной ни думать, ни действовать. Руки Феликса инстинктивно находят того, кто сейчас владеет всем его вниманием, сердцем и телом. Пальцы вплетаются в волосы, стараясь прижать голову Ббоки ещё ближе, и тогда он ощущает, как внутрь толкается кончик языка.              Феликс стонет искренне и оттого низко. Сам пугается этого звука и зажимает рот рукой. Он привык контролировать себя, стонать высоко и звонко — фальшиво. Альфы любят таких омег, правильных, и любят думать, что трахают их лучше всех. Но сейчас Ббоки настойчиво оттягивает его ладонь и всасывает края дырочки, громко сёрбая смазкой. А в голове Феликса пустеет — ему больше не нужно притворяться.              Спустя пару минут настойчивых ласк его тело начинает откликаться на каждое действие — Феликс ёрзает бёдрами, пытаясь насадиться на язык, и в сердцах жалеет, что этот орган нельзя удлинить каким-либо методом. Он приподнимает ноги и сжимает бёдрами плечи брата, как будто боится, что тот куда-то исчезнет. Скулит, когда в него погружают два пальца. До самых костяшек. Надавливают так сильно, что перед глазами начинают танцевать разноцветные пятна. Но самое потрясающее ощущение — взаимность.              Каждой клеточкой своего тела и фиброй души он чувствует, что Ёнбок наслаждается им не меньше. В каждом его действии, поцелуе и мазке языка — признание в любви, покорность и желание. Иногда брат прерывается и, касаясь губами сфинктера, шепчет о том, какой Феликс вкусный малыш, и как сладко он течёт. Это должно смущать, но в моменте принимается и не отторгается. Каждое слово разливается теплом под кожей, успокаивает и в то же время будоражит. Контрасты ощущений и эмоций резонируют внутри Феликса, и ему кажется, что он вот-вот рассыплется на атомы. Самые, чёрт его дери, счастливые атомы в этом унылом мире.              — Я так хочу тебя, — где-то между хрипами и скулежом роняет из себя Феликс и шокированно втягивает воздух носом.              Приподнявший голову Ёнбок выглядит как полнейшая катастрофа — волосы в беспорядке, окончательно спутались под непослушными пальцами. Губы налились кровью, стали ярче и объёмнее. В глазах клубится вязкая тьма, а по лицу размазана прозрачная смазка самого Феликса — она отражает свет и сияет на веснушках.              От этой картины перехватывает дыхание. Ббоки подобен падшему ангелу — прекрасному и развратному.              — Так я уже… — задумчиво бормочет брат, — давно твой…              Феликс лишь качает головой, будучи не в состоянии полноценно объясниться. Скребёт пальцами по веснушчатому плечу, пытаясь подтянуть к себе Ббоки. Тот слушается, бесстыдно облизывает свои пальцы и перебирается выше, позволяя Феликсу выпрямить и свести дрожащие ноги. Долгожданный поцелуй получается развратным. Уголки губ ноют оттого, как широко он открывает рот, языки проникают внутрь настойчиво, пытаются обвить друг друга, словно змеи добычу. Глубоко, влажно и жадно. Вместе с поцелуем ощущается вкус смазки, сладкий, но не приторный. Она пропитывает собой изнутри, увлажняет губы и пачкает лицо Феликса — лишает рассудка. Ббоки делает это специально, трётся щекой об щеку, превращая их слияние в полнейшее безобразие.              И Феликсу это нравится.              — Возьми меня… — шепчет он, как только получает временную передышку.              Ббоки хмыкает, скользит языком по скуле, по линии челюсти, прикусывает подбородок, заставляя дрожать от предвкушения нового этапа безумия.              — Уверен, что хочешь именно этого? — тихо переспрашивает брат и снова целует, глубоко и страстно. — Может, так?..              Ёнбок выравнивает спину, возвышаясь над разомлевшим Феликсом. Приподнимается на коленях и протискивает руку между их телами.              Разжиженный мозг Феликса не сразу понимает происходящее. Сначала он видит, как брат закусывает губу и глубоко вдыхает. Потом ощущает странное давление на собственном члене, слишком непривычное. Завороженно наблюдает, как рот Ёнбока распахивается, изливая в пространство мелодичный стон. Брат блаженно закатывает глаза и откидывает голову назад. И только в этот момент Феликс опускает взгляд ниже и осознаёт…              Возможно, он не переживёт этот день. Умрёт молодым, прекрасным и счастливым. От переизбытка чувств. Сердце не выдерживает нагрузки, отчаянно качает кровь и больно тарабанит в рёбра.              — Божечки, как узко… — всхлипывает Феликс, будучи не в состоянии контролировать свои эмоции, и продолжает шокированно таращиться на собственный член, который медленно погружается в горячее нутро Ббоки.              Брат лишь угукает и смеётся, продолжая насаживаться. Ощущения приходят как будто с опозданием — жар и мягкость полностью обволакивают его. Ничего подобного Феликсу ещё не приходилось испытывать.              Время останавливается, когда Ббоки полностью «поглощает» его член и тяжело выдыхает. Он открывает глаза и внимательно наблюдает за реакцией брата, упираясь ладонями в его грудь.              — Нравится? — с лёгким ехидством спрашивает он.              Феликс лишь судорожно кивает, сжимая пальцами бёдра брата. Он не может ни ответить, ни пошевелиться. Ему остаётся лишь смотреть и пропитываться чувствами в ожидании, когда шок отступит, вместе с оцепенением.              В голове искрит, когда Ёнбок делает первое движение. Он начинает медленно раскачиваться, плавно наращивая поток удовольствия. Такой мокрый внизу, что Феликс чувствует, как по промежности стекает его сок. Хочется попробовать и его…              Когда темп ускоряется — Феликс окончательно растворяется в этом слиянии. Ему кажется, что тело подхватывают тёплые морские волны, ласково покачивают на себе и уносят вдаль, в бесконечную бездну спокойствия и наслаждения. Обещают вечную эйфорию. Но где-то на горизонте уже зарождается шторм… С каждым движением внутри пробуждается что-то дикое, жадное, первобытное. Оно требует дань. Требует завладеть, присвоить, поглотить. Огненным жаром разливается в груди, совсем не таким ласковым, как раньше. Разрушительным и непокорным. Феликс должен бы испугаться своих новых желаний, только вот пронзительный взгляд Ёнбока, его ухмылка и открытость — как приглашение к пиру.              Феликс его принимает.              Сначала робко — перемещает ладони на ягодицы и сжимает их. Небольшие половинки оказываются упругими и такими приятными, что их хочется мять и мять. Но Феликс идёт дальше, немного приподнимается и скользит пальцами в ложбинку. Воздух в лёгких взрывается, когда под подушечками оказывается натянутая кожа сфинктера. Феликс чувствует скользкую и тёплую смазку, чувствует собственную плоть, движущуюся внутрь, и жар, что сплавляет их с братом в одно целое. Он не может поверить, что это происходит на самом деле. Что он, омега, может оказаться в теле другого человека, подобно альфе. Теле податливом и жаждущем, принимающем его и текущем для него.              Не задумываясь, Феликс обводит пальцами вокруг сфинктера и, подчиняясь своей нужде, тянет их в рот. Где-то за вспышкой подкопченной пряности и терпким мускусом до него доносится смех брата. И Феликса срывает…              Перехватив Ёнбока за талию, он валит его на пол, придавливая собой. Вместо протеста слышит лишь довольный скулёж, поэтому не останавливается, настойчиво вклиниваясь между ног.              — О да, вытрахай из меня душу, — подстрекает Ёнбок, вряд ли осознавая, что Феликс именно это и собирается сделать.              Как бы ему ни хотелось, войти получается не с первого раза. Член соскальзывает ниже и приходится направлять себя рукой. Получается лишь со второй попытки, и Феликс пугается того, что вместо стона издаёт нечто больше похожее на рык, но не останавливается. С напором погружается в разгорячённое нутро и делает первую фрикцию.              В Ёнбоке чертовски мокро и скользко. Феликс всегда думал, что внутри должно быть туго, плотно сжимать член. Оказывается, это не так. Давление на ствол создаёт только сфинктер, а глубже — благодатная мягкость. Как будто ты попал в густой сироп, окутывающий вязкой теплотой, поглощающий тебя дурманящим наркотиком. Феликс правда старается двигаться медленнее, но удовольствие оказывается слишком требовательным. Да и сам Ббоки лишь подстрекает, подмахивая задом. И что-то в Феликсе сдаётся…              Перед глазами тьма чередуется с яркими вспышками света, когда толчки становятся глубже и жёстче. Он слепо тычется губами, ища рот брата, и как только находит — завоёвывает и его. Этот новый поцелуй превращается в жаркую борьбу. Ббоки мычит, всасывает его нижнюю губу и оттягивает до приятной боли. Отдаётся и принимает. Прижимает руками к себе, не позволяя отстраниться, и так до невозможности сладко сжимает там, внизу.              Феликс полностью проваливается в своё забвение, наполненное какофонией звуков, заставляющих верить в реальность происходящего. Стоны, мычание, причмокивание поцелуев и влажное хлюпанье смазки. Феликс даже не знал, что омеги вне течки могут так обильно её выделять. Это возбуждает ещё больше, провоцирует двигаться быстрее, пока обжигающие волны колышутся в его теле.              Его даже не останавливает лёгкая боль, когда его волосы оказываются зажаты в пальцах, и голову оттягивают. Ббоки отворачивается и дышит так тяжело и быстро, что это окончательно разрушает всё мироздание вокруг.              — Да, блядь, да!              Уже не понятно, кто из них выкрикивает слова, где чьи стоны и мычание. Прикосновения жалят кожу, размазывая по ней выступивший пот. Вспыхивают то тут, то там, ещё больше расширяя спектр ощущений. Феликс не хочет останавливаться, но чувствует, как быстро начинает тянуть в паху…              — Я почти, — пытается предупредить он.              — Нет, блядь, — тут же напрягается Ббоки, делая этим лишь хуже, — терпи! Терпи!              Он ёрзает на ковре и давит на грудь, настойчиво заставляя приподняться на локтях. Феликсу не хочется прерываться, но ради брата он готов подчиниться. Отстраняясь, сразу чувствует, как Ббоки пытается протолкнуть руку между их животами и обхватить свой член. Понимание происходящего не приходит, он действует лишь на каких-то инстинктах. Слышит довольный скулёж и хриплое «почти», чувствует, как начинает подрагивать тело под ним в такт фрикциям и движениям кулака. В подсознании пульсирует желание — удовлетворить. Поэтому Феликс старается не сбиваться с ритма, сгорбливается и снова тянется к губам. Ёнбок отвечает тем же, приподнимаясь навстречу. Слюна и феромоны смешиваются, погружая в какой-то транс.              Феликс задыхается, но не размыкает губ. Он старается продлить момент, чтобы Ббоки успел нагнать его, только уже не в состоянии сдерживаться. Толчки становятся рваными и быстрыми, всё тело как будто вот-вот сведёт судорогой. Феликс подходит к самой грани, испепеляется от мысли, что может кончить внутрь, и уже немо просит прощения, что не устоял… Но Ббоки вздрагивает и сжимает его в себе. Мычит так мелодично и сладко, что это становится последней каплей. Феликс сдается и проваливается в густую тьму бесконечной пропасти… Где-то там, в самом низу, его обязательно подхватят самые ласковые руки.              

◦ ♥ ◦ ♥ ◦ ♥ ◦

                    Феликс наслаждается блаженным забвением столько, сколько ему позволяет неспокойное сердце. Лежа на ковре, он молча наблюдает за Ёнбоком, умостившимся под его боком и положившим голову на грудь. Чувствует, как по животу блуждают его ласковые пальцы. Приобняв, и сам расслабленно поглаживает брата по плечу. Спокойствие царит вокруг и внутри.              К сожалению, эйфория нового и удивительного опыта постепенно растворяется, а ей на смену приходит тревога. В голове зарождается один вопрос за другим.              Не разрушит ли случившееся отношения с братом? Потерять его во второй раз кажется чем-то немыслимым.              Откажутся ли от Феликса родители, если узнают об этой «неправильной» любви? На Ёнбоке те давно поставили крест, и, скорее всего, он опять возьмёт вину на себя, пытаясь спасти младшего брата. Но это так несправедливо… Детство давно позади, Феликс взрослый омега, это было его решение, пусть даже принятое затуманенным разочарованием и текилой разумом — он сам должен нести ответственность.              Если бы родители только могли понять, рассмотреть, насколько Ббоки на самом деле чувственный, искренний и заботливый человек. Если бы они могли осознать, что только благодаря его поддержке Феликс всегда мог держать голову высоко и гордо, а не сутулиться под давлением всех тех ожиданий, которые он должен оправдать. Разве не это самое ценное?              Не в их обществе. Для всей родни именно Мёнсу является идеалом. Альфа с безупречной репутацией и ярким будущим. Даже если бы всплыл факт его извращённости, это обязательно замяли бы, а со временем и забыли, как нелепую клевету жёлтой прессы.              Мёнсу… Феликсу правда казалось, что этот альфа — его билет в счастливое будущее. Он уже успел нафантазировать себе пышную свадьбу с множеством гостей. Романтичный медовый месяц, который должен наконец-то оторвать альфу от «работы» и сосредоточить на единственно ценном — муже. Феликсе. Именно во время путешествия они бы укрепили свою связь, и Мёнсу смог бы по-настоящему влюбиться. Красивая картинка из модного журнала о богатых и счастливых стала бы новой реальностью Феликса. Потом они бы вернулись, и альфа вошёл в этот дом как полноправный хозяин. Они бы создали свои маленькие ритуалы, вместе пили кофе по утрам и ужинали вечерами. А через года два Феликс в этой самой гостиной сказал бы ему о своей беременности и мог бы увидеть настоящее счастье в глазах своего супруга.              Но всему этому не суждено сбыться.              Феликс целует Ёнбока в макушку и чувствует, как тот сразу же прижимается ещё ближе. Его реакции слишком искренние, и от этого ноет сердце. Что было бы, если бы свадьба состоялась? Этот дом превратился бы в клетку? Как быстро одиночество съело бы Феликса, а выходы в свет стали больше напоминать цирковое представление? Он бы прыгал через горящие круги чужих любопытных взглядов и неудобных вопросов и делал вид, что ему это нравится. Как долго он терял бы самого себя, иссыхал, запрещая себе верить в то, что обманулся, в то, что несчастен? Прошло бы пять лет, десять? Приехал бы к нему Ёнбок тогда, после всех этих лет молчания, помчался бы так же, как сегодня, по первому зову?               Из всех этих вопросов Феликс находит ответ лишь на один, последний. И звучит он однозначно и бескомпромиссно — да, Ббоки примчался бы к нему, даже если бы в это время находился на другой планете.              — М-м-м, — тихо стонет брат и, немного поёрзав, приподнимается на локте, сонно заглядывает Феликсу в глаза, — твоё сердце стучит беспокойно.              — Возможно, — подтверждает, не видя смысла врать, — как думаешь, мы поступили аморально?              — Понятие «мораль» придумали несчастные люди, чтобы сделать всех остальных такими же несчастными, — с наигранной серьёзностью декламирует Ббоки, пока нежно убирает спутавшиеся пряди волос с лица Феликса. — Ты жалеешь?              Не задумываясь, Феликс отрицательно качает головой. Сейчас он о многом переживает. О том, как объяснить родителям, что помолвка будет расторгнута. О том, что делать с этим огромным и бесполезным домом. О том, что Мёнсу точно попытается вернуть жениха и придумает миллион отговорок. Но почему-то во всём этом месиве порочная связь с собственным братом-близнецом не кажется чем-то плохим или неправильным. Наоборот, сегодня Феликс пережил самый волнующий и прекрасный опыт в своей жизни и теперь боится, что не сможет вернуться в прошлую. В жизнь, в которой всё сияет золотом, блестит бриллиантами и искрится фальшью. Он задохнётся в ней…              Ббоки садится, зевает и потягивается. А после вяло осматривается по сторонам, как будто пытается понять масштаб окружающей их катастрофы.              — Спать хочу, — мямлит он, — может, в постельку пойдём? А то мне завтра опять в дорогу…              — Уже? — встревоженно перебивает Феликс. — Я думал, ты побудешь хотя бы пару дней.              — Прости, сладость, не могу, — делает грустное выражение лица Ббоки, — у Хёнджина через неделю дохуя важная выставка, он весь на нервяках и ему нужна моя помощь.              — Понятно, — стараясь не выказывать разочарование, невнятно бормочет Феликс, — а чем он занимается вообще?              — О-о-о, — оживляется Ёнбок и видно, как у него загораются глаза, — он крутит ебейшие кастомные байки! И это тебе не какие-то драндулеты из говна и палок, сделанные первоклашкой в батином гараже. Там всё по высшему разряду! И мы уже даже подписали несколько контрактов с топовыми брендами, чтобы иметь возможность брать в работу и их коней. На этой выставке у нас встреча с американской сетью, занимающейся реализацией таких мотоциклов. Если выгорит, мы прям на дохуя международный уровень выйдем!              — Мы?              — Ну да, — неожиданно смущается Ёнбок, — я у него типа пиаром занимаюсь, продвигаю бренд и всё такое.              — Похоже, у вас и вправду очень серьёзно всё, раз вы даже бизнес вместе ведёте.              — Ну, — неловко пожимает плечами, — наверное… да.              — Я за тебя очень рад…              Феликс надеется, что звучит искренне, потому что он правда рад видеть брата счастливым. Но в душе всё равно почему-то горчит. Ёнбок умчит в своё чудесное настоящее, а Феликсу придётся остаться здесь, один на один со своим разбитым прошлым. Присутствие брата как будто защищает его невидимой стеной даже от собственных тревог, не говоря уже о внешних. Рядом с Ёнбоком безопасно, и даже если что-то случится, он всегда встанет на сторону младшего брата, защитит. Вот бы можно было взять его за руку и больше никуда не отпускать. Оставить рядом с собой как гаранта спокойствия.              — Ликси, у тебя тоже всё будет хорошо, на этом упыре Мёнсу свет клином не сходится же… — Ббоки всё же считывает подтекст и сразу бросается утешать. — И я тоже не хочу оставлять тебя, ты даже не представляешь, как я скучал! Но… я постараюсь вернуться поскорее, ладно? Как только смогу вырваться, сразу примчусь!              — Ладно, — сдаётся Феликс, не желая портить обоим настроение глупым скулежом. Ббоки вон и так приехал по первому зову, его уж точно не упрекнёшь. — Пошли тогда в душ?              — Не-е-е, — кривится тот и, поднявшись на ноги, протягивает руки, чтобы помочь встать и Феликсу, — спатки.              — Грязными? — не отказываясь от помощи, ехидничает Ликс.              — Для того, чтобы быть счастливым, не обязательно быть идеальным… или чистым.              — Ну ты и философ, — посмеивается Феликс, — со спермой в заднице.              — Не в первый раз, Ликси, — совершенно спокойно отвечает Ббоки и тянет его к лестнице, — и точно не в последний.              

◦ ♥ ◦ ♥ ◦ ♥ ◦

                    Ощущение, что кто-то наблюдает, пробирается прямо в сон. Тревожит блаженную темноту и провоцирует сознание взять тело под свой контроль.              Феликс не спешит открывать веки, интуитивно вытягивает руку в поисках родного тепла, но находит лишь смятую простыню и пустую подушку. Он тут же распахивает глаза, пугаясь, что брат уехал не попрощавшись. На мгновение сердце сжимается так больно, что воздух стынет в лёгких. Внезапно его бедро накрывает чья-то рука, и, вздрогнув, Феликс оборачивается.              — Эй, ты чего, малыш? — удивлённо вопрошает брат.              Ёнбок сидит на полу у кровати, положив одну руку вдоль бедра Феликса, а сверху и свою голову. Смотрит так открыто и нежно, что боль и страх моментально отступают, сменяясь облегчением. Феликс обмякает и искренне улыбается, радуясь, что у них всё ещё есть хотя бы немного времени.              — Сколько сейчас? — спрашивает он хрипловато.              — Чуть за девять... — тихо отвечает Ббоки и продолжает смотреть так, будто любуется. Это смущает.              — Давно ты… караулишь?              — Пара минут, как вернулся. Мне нужно было смотаться в город, и я взял твою тачку, — в ответ Феликс лишь удивлённо приподнимает бровь, не понимая, как брат мог променять свой байк на его седан. — Я не хотел, чтобы твои соседи меня сожгли живьём, моя детка больно уж громкая для этой обители уныния, — тут же поясняет брат.              — Окей, — кивает Феликс и трёт глаза, пытаясь наконец-то полноценно проснуться, — а что в городе?              На лице Ёнбока вдруг растягивается хитрая улыбка, и он воодушевлённо кивает куда-то вправо. Лениво повернув голову, Феликс в изумлении открывает рот. В душе вспыхивает детская радость, как будто ему подарили дурацкую машинку, о которой он просил Санту несколько лет кряду. Возле него на тумбочке стоит большой разноцветный стакан с логотипом кофейни, в которую он заходил каждое утро, пока они с братом жили в Сеуле. Заведение располагалось прямо в их доме, крохотное, но уютное. Феликс вдыхает глубже и как будто возвращается в то, более беззаботное прошлое. Пахнет сливочной выпечкой… Рядом со стаканчиком ожидает и голубая коробочка — в такую обычно упаковывали десерты, если их брали навынос.              — Неужели? — неверяще переспрашивает Феликс.              — Угу, — довольно кивает Ббоки, — макси Flat White и сливочный круассан.              — Мне? — глупо тычет в себя пальцем Феликс.              — Нет, твоей горничной, — закатывает глаза брат, — компенсация за пиздец внизу.              Феликс наигранно фыркает и хлопает Ббоки по руке, чтобы не говорил глупостей. А потом садится поудобнее и тянется к угощению дрожащими руками. Кофе немного остыл, но всё равно вкусный, а круассан свежайший — слоёное тесто, хрустящее сверху и умопомрачительно нежное внутри. От удовольствия Феликс даже прикрывает глаза и не заморачивается тем, что крошки летят прямо на покрывало.              Раньше это был его стандартный завтрак, и если в кафе не было круассана, он всегда расстраивался, и день шёл наперекосяк. Неужели Ёнбок ездил только за этим? Чтобы порадовать его?              — Спасибо, — бубнит Феликс с набитым ртом.              — Люблю тебя баловать, — ухмыляется Ббоки.              — Смотри, испортишь… — подмигивает Феликс в ответ.              — Ох, — играя бровями, вздыхает брат, — я уж постараюсь!              Ёнбок шустро забирается на постель, а через мгновение уже седлает бёдра. Тянется к круассану и, невзирая на возмущение брата, откусывает маленький кусочек. Кажется, даже ему нравится сливочный вкус, так что Феликсу приходится угрожающе выпучить глаза, давая понять, что какая бы там любовь между ними ни была, делиться он не намерен. Благо, это срабатывает, и Ёнбок, посмеиваясь, прекращает своё покушение.              Феликс всецело наслаждается прекрасным утром. Любимый кофе и круассан напоминают о беззаботной молодости. Ласковые руки Ёнбока, поглаживающие живот и бока, — о верности. А яркое солнце, льющееся в комнату через большие окна, о том, что какой бы тёмной ни была ночь, за ней всегда следует рассвет. Ббоки для Феликса и есть тот самый рассвет. Человек, который способен прийти и раскрасить серость будней. Сломать прутья клетки, мешающей расправить крылья. Оживить поцелуем, прямо как принц заколдованную принцессу в какой-то сказке.              — Слушай, — необычно серьёзным тоном Ёнбок отвлекает от «витания в облаках», — я тут подумал…              Феликс всасывает последние капли кофе, елозит трубочкой по дну стаканчика, шумно сёрбая, и отставляет его на тумбочку.              — М-м-м? — заинтересованно склоняя голову набок, готовится слушать.              — Поехали со мной? — выпаливает Ббоки.              — Куда? — переспрашивает Феликс, скорее от шока, чем от непонимания.              — В Тэджон, — мечтательно улыбается Ёнбок, — я переговорил с Хёнджином, и он нас ждёт.              — А Хёнджин в курсе того, что между нами вчера произошло?              — Ну да, — простодушно кивает Ббоки, но, видя скептически ползущую вверх бровь Феликса, тяжело вздыхает, — Ликс, не придумывай проблем там, где их нет. Не всё должно быть сложно. У нас с Джинни максимально доверительные отношения, он с первого дня в курсе моих чувств к тебе и давно хочет познакомиться.              Феликс лишь поджимает губы. Ему сложно себе представить, что его появление не вызовет у альфы гнев или ревность, но… Ббоки незачем врать. Хёнджин смог завоевать и удержать самого свободолюбивого омегу, так что он уже вызывает любопытство и, возможно, чисто теоретически и вправду способен принять их такую странную любовь.              Бросить всё и сорваться в неизвестность навстречу приключениям — позавчера Феликс на это ответил бы, что ему некогда заниматься подобными глупостями. А сейчас? Он останется здесь, разгребать образовавшийся бардак? В одиночку? Выслушивать тупые оправдания Мёнсу. Отбиваться от уговоров родителей пойти навстречу и простить придурка. Самой ужасающей кажется мысль, что в одиночку против всех он может просто не выстоять. Поддастся и обречёт себя на жизнь с человеком, к которому питает лишь отвращение…              Феликс смотрит на свою постель, которая сейчас пахнет их с братом феромонами, потом и даже спермой, потому что они не удосужились вовремя помыться. И как ни странно, эти грязные простыни кажутся куда чище, чем все те, на которых он спал ранее. Они хранят на себе отпечаток мгновений, когда Феликс, несмотря на все потрясения, чувствовал себя по-настоящему счастливым.              Ббоки, кажется, устаёт ждать его решения, склоняется вбок и шарит рукой под кроватью. Через пару секунд перед изумлённым Феликсом оказывается мотоциклетный шлем. Нежно-розовый глянец блестит на солнце, а плюшевые кошачьи ушки сверху делают эту вещь скорее комичной, нежели серьёзной защитой, способной спасти жизнь.              — Ну так что? — искренне улыбается Ббоки и привычно толкается языком в щёку.              

◦ ♥ ◦ ♥ ◦ ♥ ◦

                    Малоприятный писк сигнализации оповещает о её активации. Феликс оборачивается, проходясь взглядом по дому, в котором провёл лишь один хороший день, несмотря на то, что существовал он в этом пространстве гораздо дольше. Хмыкнув, он застёгивает свою дорогущую кожаную куртку под самое горло и уверенно шагает наружу. Солнечный выходной день выгнал на улицу соседские семьи, и теперь к подъездной дорожке его дома устремлено сразу множество любопытных взглядов. Их магнитом притягивает громкий рёв мотора — Ёнбок специально газует, раздражая холёных зевак. Наверняка это его забавляет.              В любой другой ситуации Феликс бы уже рассыпался в извинениях и позорно скрылся обдумывать, как ему восстанавливать репутацию. Но сегодня, как выразился бы брат, ему глубоко поебать.              Ёнбок улыбается и аккуратно помогает надеть чёрный шлем, надёжно фиксируя на голове. Сам же он с невероятной гордостью натягивает розовый, с кошачьими ушками.              «Только если ты поедешь в этом», — ответил Феликс на предложение брата, зная, что спорить тот не станет.              Рёв мотора отдаётся приятной вибрацией в ягодицы и позвоночник. Феликс крепко обнимает самого родного человека и ставит ноги на подножки. «Харлей» плавно поворачивает на дорогу и сразу же ускоряется, размазывая вокруг весь мир вместе с осуждающими перешёптываниями соседей и проблемами, которые остались позади. В доме, в который Феликс уже никогда не вернётся.              Он не знает, что его ждёт в Тэджоне, но Ббоки обещал, что летом они все вместе отправятся на Чеджу. Колесить, есть, пить и любить друг друга. Для Феликса этот план звучит как синоним слова «счастье».