Первый раз (пожалуйста, не будь последним)

Их первый раз начинается как игра. Как когда-то, когда они играли в войну, а вместо крови лилась краска. Их руки всё ещё испачканы ею, а разум опьянён чем-то, что Экко видел лишь мельком на исписанных стенах и в маленьких поэтических брошюрках, которые он и Паудер воровали у Бабетты ещё детьми. То, как Джинкс целует его, так похотливо и романтично: она словно жаждет чего-то глубоко внутри него и ищет к этому кратчайший путь. Экко улыбается, она улыбается в ответ, вжимаясь в него всем телом; его колено зажато у неё между ног. Она покачивает бёдрами, стонет, трётся. Он при­­­­держивает её за талию, невозможно тонкую в его больших руках… Возбуждение бежит по венам. Ему немного страшно, но Джинкс всё ещё улыбается, её улыбка не спешит угасать, и значит для него больше, чем игра. Больше, чем война. Больше, чем он сам. Больше, чем что угодно. Их первый раз — первый для них обоих. Он знает, потому что она сама ему сказала. — Ты когда-нибудь занимался этим? Крашеные ногти подцепляют его майку за торчащую нитку, подол сбивается в складки, медленно задираясь, и смотреть на это почти невыносимо. Экко мечтает, чтобы Джинкс сорвала майку с него с рывком. — Нет. — Но хотел ведь? — продолжает допытываться она. Экко смотрит в её горящие розовые глаза, и память возвращает его в ночи, когда низ живота наполняла медовая тяжесть, рука двигалась под слоями одежды, а перед глазами стояла синева и пелена слёз. Синева, синева, синева. Синева на подушке и белизна в простынях. — Да. — И что тебя сдерживало? — Ты? Вопросительная интонация минимальна. Её легко игнорировать, но Джинкс предпочитает ухватиться за неё, оставляя себя без ответа. — Нет, — отвечает она, и взгляд её расфокусированный, отстранённый. — Хотя я… пыталась. — И что тебя сдерживало? Он боится узнать. Хочет узнать. Джинкс колеблется, всё ещё потерянная и далёкая, затем качает головой и сильнее тянет за нить. Она рвётся. — Давай сыграем в другую игру, Экко. Их первый раз связан с болью. В обычных частях тела и в неожиданных углах сознания. Экко сверху. Он вспоминает, когда в последний раз был сверху, на ней. Гортань сдавливает невидимая петля, он пытается проглотить воспоминание, как горькую желчь, выбросить его подальше отсюда, подальше от них, чтобы плесень не распространилась, не сгноила то, что разрастается между ними сейчас на этой кровати. Джинкс берёт его руку, кладёт себе на шею, сжимает пальцы. Плесень сжирает его целиком. Экко начинает трясти, в ушах гудит, и он вдруг не может видеть и дышать. Им приходится остановиться. Они ложатся под простыни, их нагота временно скрыта. Он обнимает Джинкс со спины и тихо плачет. Экко улавливает её спутанные мысли, улавливает растерянность, потому что она не знает, как справиться с ним таким; ощущает вину, ведь он должен был стать надёжным связующим звеном между ними, ведь он видел, как её кости ломаются, а плоть плавится на лопастях аэростата. Экко чувствует вину, потому что не может причинить ей боль, которую она хочет. Он сам хочет боли. И здесь, на продавленной кровати, которая слишком мала для них обоих, она ему нравится, она его парализует. Джинкс не отстраняется, не говорит ни слова. Позволяет ему обнимать себя, и слёзы текут по её бледным лопаткам, как тёплые ручьи по снегу. Под ним проглядывается травинка. Через некоторое время они пробуют снова. Теперь она сверху, и дела идут лучше. Их первый опыт — лоскутное одеяло. Игла, которая шьёт, соединяет, латает. Кусочки его и её, даже самые разные по форме, даже те, у которых кривые края, которые, кажется, невозможно соединить: игла проникает в них, сшивает крепкими нитями. Детские мелки, кровавые цветы, синие слёзы, розовые глаза, крылья светлячков, перья вороны, плюшевый кролик, долька апельсина, шестерёнки, заколки для волос, карманные часы. Иногда всё ещё жжёт, всё ещё немного болит, но узор, который у них получается — настоящее произведение искусства, слишком прекрасное, чтобы останавливаться. Они говорят друг другу много слов: заверения, похвалы, небольшие указания, непристойности и комплименты, а так же их имена, иногда повторяющиеся по кругу. Экко обнаруживает, что это помогает. Заземляет их обоих. — Коснись меня. — Здесь? — М-м-м… — Держи их открытыми. — Экко… — Посмотри на меня. — Экко… Экко… — Пожалуйста, посмотри на меня… Она подчиняется. Он зависим от удовольствия в её глазах. — Тебе хорошо? — спрашивает он низким голосом. Отчасти потому, что его это возбуждает, отчасти потому, что он действительно хочет убедиться, что всё делает правильно. Он жаждет её оргазма сильнее, чем своего, жаждет на жизненно необходимом уровне. Экко хочет попробовать на вкус. Хочет ощутить на себе. Хочет, чтобы она покачивалась на его губах, потом на ноге или на запястье. Хочет видеть её лицо, когда это происходит. Хочет дышать ей в затылок, быть между её бёдер, вбиваться в неё сзади. Хочет, чтобы она сберегла момент в памяти, как нечто тёплое и прекрасное, как сокровище, которое можно хранить в сундуке и доставать всякий раз, когда ей станет слишком холодно. Её голос возвращает в реальность. Кажется, в последнее время вселенная пытается удержать его от этого. — Обжигающе, — говорит Джинкс, в глазах блестит влага. Её дыхание прерывается, живот подрагивает, влажные стенки вагины сжимаются вокруг его члена. Экко стонет. — Хорошо, так хорошо. Никогда не думала, что можно испытать что-то настолько невероятное. Экко думает, что он мог бы кончить, просто любуясь её улыбкой и слушая, как она рассказывает о своих ощущениях. Но Джинкс просит его поцеловать её, и он узнает, что есть ещё десять способов сделать это. Они пробуют их все. И придумывают ещё десять. — Давай снова… Она тихо шепчет в подушку, и Экко хотел бы подарить ей всю ночь, и каждую вторую ночь своей жизни, но, в конечном счёте, сон берёт верх и вырывает у них два часа. Их первый раз — чёрная вишня в ликёре. Он ощущается пьянящей сладостью на кончике языка, когда мякоть лопается под зубами, а сироп заполняет рот. Экко слизывает остатки с губ, влага стекает по лицу, оставляет алкогольные следы на груди. Джинкс сворачивается калачиком рядом с ним, чуть выше на подушке, и синее пятно на её ключице оказывается прямо перед ртом. Экко гадает, какое небо на вкус. — Что? — спрашивает Джинкс с едва заметной улыбкой. — Ты уже пометил меня. Её пальцы скользят по размазанным линиям краски на теле. Свободная рука поднимается к его лицу, большой палец надавливает на нижнюю губу. — Можешь сделать это снова, — предлагает она. Джинкс выгибается, приближая небо к его лицу. Уловив сомнения, она делает голос тише, мягче. Он звучит, как два синих клубочка и одеяло у него на плечах. — Я хочу, чтобы ты сделал это снова. И Экко распутывается, как клубок ниток. Он протягивает руку, гладит её бедро, а затем закидывает на себя; наслаждается тем, что его тазовая кость оказывается у нее между ног. — Оставайся в таком положении, — подсказывает, приказывает, умоляет. Она проводит ногтями по его шее, кладет подбородок на белые дреды. — Ладно. Чёрные вишни лопаются под его губами, украшая её грудную клетку, округлости грудей и сонную артерию. И пока он выпивает ликёр из биения её сердца, она наслаждается стимуляцией, прижимаясь к его тазу. Её левая нога двигается, едва касаясь его, но Экко это не волнует. Он лишь хочет чувствовать, как она кончает на нём, снова, снова и снова… — Вот так, хорошая девочка… Ты всё делаешь замечательно, — хвалит он. Ответ неожиданный: — Укуси меня! Её стон переходит в скуление, и на долю секунды ногти впиваются ему в затылок. У Экко перехватывает дыхание. Ох. Это так потрясающе. Абсолютно потрясающе. Боль в нужной дозе. Может быть… может быть, у него получится поделиться с ней этим ощущением. — Экко… Укуси меня! Ох… Экко, пожалуйста, пожалуйста! Он хочет, очень хочет… Может быть, он сможет. Может быть, они смогут любить друг друга вот так. Его зубы впиваются в кожу на стыке шеи и плеча. Давление уверенное, но методичное, достаточно настойчивое, чтобы ощущения отдавались эхом и заставляли Джинкс извиваться, прижимаясь к его боку. Звук, срывающийся с её губ, — самый сладкий и эротичный из всех, что ему доводилось слышать. Он разжимает зубы и любуется розовыми дугами, оставшимися от укуса, как первым мазком кисти на холсте. Экко снова бросается на неё. И они впервые кончают вместе. Их первый раз — маленький светлячок. Яркое существо, пульсирующее жизнью, юркое, почти неуловимое. Экко чувствует, как оно мечется на его ладони и жужжит под пальцами. Малейшее сдавливание — и оно может погибнуть, малейшее раскрытие — и оно может ускользнуть. Хватка Экко борется с приближающимся восходом солнца. — Нам стоит привести себя в порядок, — вздыхает он. — Ага. Оба не двигаются с места. — Краска сотрётся. — Можем нанести её снова. Нарисовать что-нибудь осмысленное в этот раз. Он лениво чертит пальцами фигуру на бледном плече, напоминающую песочные часы. Джинкс следует примеру, рисует крест на правой стороне его груди. — Пойду наберу горячую воду, — говорит Экко, и не может заставить себя покинуть постель. Джинкс слегка приподнимает голову, оторвавшись щекой от его руки; короткие волосы щекочут кожу. — Экко, — шепчет она, — тебе страшно? Он весь холодеет, напряжение сковывает тело. — Не делай такое лицо. — Джинкс одаривает его улыбкой. Слишком широкой, нарочной, словно сделанной, чтобы обнажить клыки и кого-нибудь напугать. — Я буду держаться подальше от острых предметов, управлять аэростатом осторожно и держать пулемёт дулом от себя. Ему не до смеха, и она, кажется, это замечает. — Эй, — Джинкс кладёт голову ему на плечо, улыбка тускнеет. — Это может закончиться плохо. Не подозрение, не какое-то суеверие. Просто факт. Объективное утверждение. — Ты ведь знаешь? Экко делает глубокий вдох. — Знаю, — отвечает он. — Просто… Его рука, лежащая у неё на пояснице, напрягается, притягивая ближе к себе. Я не хочу, не могу, больше никогда, пожалуйста, никогда, пожалуйста, Жанна, пожалуйста, кто угодно… Это убьёт меня. Ты убьёшь меня. — Было бы отлично, если бы… если бы всё закончилось хорошо. — Джинкс опускает глаза и поворачивает голову, прядь окрашенных волос падает ей на лицо и скрывает от его взгляда. — Да… — Он чувствует прикосновение её безмолвных губ к коже. — Было бы отлично. Спустя полчаса они вместе принимают ванну. Снова занимаются любовью, затем возвращаются в постель и спят ещё пару часов. Одеваются. Старательно, скрупулезно покрывают рисунками кожу и одежду друг друга, смешивая краски, взятые с кисти, с теми, что остаются от пальцев и губ. Загорается рассвет. Маленький светлячок ускользает из рук.