encore

Ландо Норрис возвел свою настойчивость в абсолют. Он свято верил, что сможет выторговать себе что угодно — лишний гоночный симулятор, лучшее стратегическое решение, внимание конкретного человека — ведя себя как избалованный, капризный мальчишка. Его оружием были ослепительная, немного наигранная улыбка, бархатный, выпрашивающий тон и упорство бульдозера. Это была маска, под которой пряталась бездонная потребность в подтверждении: он желанен, он важен, его «хочу» имеет вес. Эта тактика работала на трассе и вне ее. До Оскара. Он обрушил все планы и хотелки Ландо и собрал их снова. Оскар считал свою невозмутимость неприступной крепостью. Он выстроил ее из тишины и спокойных взглядов. Шум и суета паддока, навязчивая энергия напарника — все это разбивалось о высокие, гладкие стены его внутренней цитадели. Он наблюдал за Ландо с любопытством энтомолога: вот яркая бабочка бьется о стекло, настойчиво, глупо, предсказуемо и с определенной целью. Оскар был уверен, что стекло выдержит вечно. Он не учитывал, что даже у самого прочного стекла есть предел прочности, и что постоянное давление в одной точке может привести к внезапному, звонкому разрушению. Флирт Ландо был похож на его езду на гонке — дерзкий, на грани провала, с расчетом на то, что оппонент дрогнет первым. В прохладном полумраке гаража, пахнущем горячим металлом и углеволокном, он нависал над Оскаром, блокируя свет. —У меня от этих настроек мозг кипит. Думаешь, если я принесу кофе с тем сиропом, который ты любишь, ты будешь моим личным инженером на часок? Или… мне нужно предложить что-то более убедительное? — его голос звучал как шелковый лед, а глаза, яркие даже в тусклом свете, выискивали малейшую трещину в броне. Но это явно не работало. В машине, обеспеченной командой, возвращаясь с трассы, Ландо без приглашения плюхался на сиденье рядом, практически полностью прижавшись к Оскару, хотя пространства было в избытке. Его колено намеренно соприкасалось с коленом Оскара и уже через секунду он перекидывает ногу через ногу Оскара. —Мне ску-учно, — тянул он, как ребенок. — Развлеки. Расскажи, о чем думаешь. Держу пари, мысли очень… грязные. Оскар медленно отрывал взгляд от экрана ноутбука, где был открыт файл с какими-то обновленными настройками болида. Его взгляд был спокойным, как поверхность озера в безветренный день. —Твои желания раздражают, Ландо. И отодвинься. Ты занимаешь слишком много места. — Но даже произнося это, он чувствовал, как от точки соприкосновения их ног вверх по бедру расползается странное, настойчивое тепло. Оно было нежеланным, но уже не игнорируемым. Оно отмечалось где-то на краю сознания, как мигающий индикатор на приборной панели. Перелом, как это часто бывает, случился после напряженного уик-энда. В Бельгии Ландо украл поул, но в гонке финишировал лишь вторым. Его ярость была яркой, шумной и направленной внутрь себя. Эта энергия, не найдя выхода на подиуме, требовала жертвы. И он, не звоня, не спрашивая, как ураган, ворвался в номер Оскара в отеле «Ritz». Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задрожала хрустальная подвеска люстры. —Не выношу этого! — выпалил Ландо, его темные кудрявые волосы были взъерошены еще больше обычного, а в глазах горел опасный огонь несдержанной ярости. — Тишина в этой комнате сводит меня с ума. Ты должен выпить со мной. Или сделать что-нибудь, что заставит меня это забыть. Что угодно. Оскар стоял посреди комнаты, в домашних серых штанах и футболке, залитой мягким вечерним светом. Он только что вышел из душа. Капли воды застревали в темных ресницах, медленно стекали по шее под мягкую хлопковую футболку. Он не шевелился, просто смотрел. Его невозмутимость в тот миг не казалась прочной. Она была как тонкий, прозрачный лед на луже - и Ландо только что прыгнул на него что есть силы. —Ландо, — произнес Оскар тихо, и его тихий голос прозвучал громче любого крика. — Ты ведешь себя как испорченный ребенок, который разбросал все игрушки и теперь требует новую, самую блестящую. Это… утомительно до тошноты. Развлеки себя сам. Ландо замер на секунду, а потом сделал шаг вперед. Возбуждение от конфронтации затмило гнев. —Утомительно? Или ты просто боишься, что если перестанешь изображать эту статую, то сам захочешь дать мне то, о чем я умоляю? Просто признай, что я тебя завожу. Оскар не ответил. Он медленно, очень медленно провел ладонью по своим еще слегка влажным волосам. Простой жест, но в нем была такая обнаженная, бытовая уязвимость, что Ландо на миг потерял дар речи. Он видел, как кадык Оскара дёрнулся, как напряглись мышцы его челюсти. Крепость не пала. Она просто… приоткрыла потайную дверь. —Хорошо, — наконец сказал Оскар. Голос его был низким, с хрипотцой, словно он провел по струнам не гитары, а туго натянутой струны. — Давай поговорим. Без этих детских игр. О том, чего ты на самом деле хочешь. От всего этого. И от меня .Но если ты снова начнешь ныть и выпрашивать, я вышвырну тебя за дверь. Понятно? Они оказались в гостиной люксового номера Оскара, где панорамное окно открывало вид на ночной город, усыпанный светом фар машин, света окон и рекламных вывесок. Ландо налил два гленкерна Macallan, которое принес с собой, густого и пахнущего имбирем. Напряжение не исчезло, оно преобразилось. Теперь это была не стена, а густой, электрифицированный туман, обволакивающий их. Ландо говорил, жестикулировал, пытался шутить, флиртовать, но его взгляд постоянно скользил по лицу Оскара, выискивая признаки таяния. Оскар сидел в мягком бежевом кресле, откинув голову, вращая гленкерн в пальцах. Он почти не пил, лишь по немногу. Его внимание было абсолютным, тяжелым, как свинцовое одеяло, не давающее Ландо возможности сбежать от диалога или увильнуть. И тогда Ландо, опьяненный не столько алкоголем, сколько этим черезмерным вниманием, перегнулся через бархатный подлокотник, сократив дистанцию до минимума. —Знаешь, что я думаю? — прошептал он, и его дыхание, пахнущее виски, коснулось щеки Оскара. — Я думаю, что ты чертовски красивый и сексуальный. Весь такой из себя неприступный, но одновременно жадный. Я думаю, под этой скучной маской ты — настоящий монстр контроля. Молчишь, наблюдаешь… а потом просто берешь то что хочешь. Угадал? — Ландо лукаво улыбнулся, наклоняя голову вбок и пристально смотря на Оскара, впитывая любые изменения. Оскар перестал вращать гленкерн с виски. Он поставил его на стол с таким тихим, четким стуком стекла о дерево, что Ландо слегка вздрогнул. Оскар полностью повернул голову в сторону Ландо. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Ландо увидел в близости то, что никогда не видел издалека: крошечные золотые вкрапления в карих глазах, легкую тень усталости под ними и эту всепоглощающую тьму в знакомых глазах, которая влекла Ландо. И что-то еще. — Ты играешь словами, как ребенок играет острым ножом, не понимая, что можешь порезаться, — сказал Оскар. Его голос был тихим, почти ласковым, и от этого мурашки пробежали по всей спине Ландо, скручиваясь в окончании позвоночника в фантомный узел возбуждения. — Ты слышал где-то в порно модные словечки и решил, что лучший способ попробовать - это выводить меня из себя. Ты и представления не имеешь, о чем просишь —Тогда просвети меня, — выдохнул Ландо, его сердце колотилось где-то в висках, заставляя что-то в груди сжимается, а член уже покалывать от возбуждения в брюках. — Раз ты так разбираешься в этом, то просвети меня и покажи что такое настоящий контроль? Не на словах. На деле. Оскар не отвечал. Он поднял руку и медленно, с невероятной, почти болезненной нежностью, провел костяшками пальцев по щеке Ландо, по линии скулы, к уголку его дрожащих губ. Прикосновение было как удар током низкого напряжения, практически заставляя Ландо дёрнуться, но он вовремя осаждает себя, заставляя сидеть на месте и не поддаваться рефлексу. —Настоящий контроль, — начал Оскар, и его пальцы замерли на губах Ландо, слегка надавливая, — это не про то, чтобы заставить. Это про то, чтобы разрешить. Разрешить другому человеку взять на себя ответственность за твои пределы. За твою боль. За твое падение. Это когда ты отдаешь самое дорогое — свою волю — и знаешь, что ее ломают, а потом собирают сызнова. Представь. Ты отдаешь весь этот шум, все эти решения кому-то другому. Не насовсем. На время. И в этой тишине, под чужим контролем, ты находишь. Ту самую острую форму внимания, которую ты так жаждешь, когда все твое существо сосредоточено на одном: на выполнении чужих желаний. На том, чтобы читать едва заметные сигналы. На том, чтобы угодить. Это когда слезы, Ландо, — он надавил сильнее, заставив губы Ландо приоткрыться в тихом вздохе-стоне. По спине Ландо словно проходится электричество. — это не признак слабости. Это доверие. Ландо не мог пошевелиться. Он был парализован этим взглядом, этим голосом, этим прикосновением. Словно загипнотизирован. Все его привычные инструменты — шутки, выпрашивание, флирт — рассыпались в прах. Осталась лишь голая, дрожащая потребность получить это. Отдать весь комфорт и просто наслаждаться. — А ты… — голос Ландо сорвался на хриплый шепот. — Ты мог бы? Взять ответственность за меня? Ответом было действие. Оскар встал, и его тень накрыла Ландо целиком, закрывая от света торшера. Он взял его за подбородок своими сильными пальцами, не ласково, а крепко, властно, заставив подняться. Боль от сжатых пальцев была ясной и четкой. — Я мог бы сделать так, что ты забудешь все, кроме нас двоих. Я мог бы вложить в твою голову такую тишину, какой ты никогда не знал. А ты явно чертовски сильно хочешь попробовать, да? Это был не вопрос. Это был приговор. И Ландо, чувствуя, как подкашиваются колени и по всему телу пробегается мурашки и дрожи возбуждения, мог лишь кивнуть, коротко и резко, голубые глаза блестят, предвкушая разрушение и слёзы, которых еще не было. Оскар, не отпуская его подбородка, повел его к дивану. Он сел, откинувшись, и одним сильным, уверенным движением надавил Ландо на плечо, поставив его на колени перед собой. Позу скорректировал: спина прямее, руки за спину. Пальцы впились в его волосы, но теперь не просто держали, а фиксировали, как уздечку, заставляя Ландо внутренне заскулить от того насколько приятно ощущается чужая власть. —Этот шумный, наглый ротик, — задумчиво произнес Оскар, другой рукой расстегивая ширинку. — Он всегда был твоим главным оружием и слишком часто выводил меня из себя. Позволишь мне использовать тебя? Когда Оскар освободил себя, Ландо возбуждённо дёрнулся вперёд — и от размера и от осознания окончательности момента. Это было реально. Происходило. Ландо наконец-то получил то что хотел. Заполучил Оскара. И даже больше. Норрис слабо и практически безвольно кивнул, уже по уши погружаясь в эту воронку из похоти и карих глаз, смотрящих на него. Оскар направил его, практически ткнул Ландо губами в свой член. Ландо почувствовал на них тепло, легкий солоноватый запах кожи, услышал собственное прерывистое дыхание и биение сердца, которое отдавало в ушах, создавая белый шум, который прерывался только от голоса Ландо. — Поработай своим прелестным ротиком, — прозвучало первое указание, от которого Ландо захныкал, чувствуя смущение и возбуждение от похвалы. Голос был ровным, командным, будто Пиастри был создан для того чтобы командовать, приказывать Ландо. — Нужно почаще направлять твою наглость и энергию в нужное русло. И началось. Это было не похоже ни на что из прошлого опыта Ландо. Оскар не позволял ему взять инициативу. Он руководил. Его руки в волосах были безжалостным метрономом. Он задавал глубину - то позволяя погрузить член в горло, то оттягивая, то проталкивая глубже, вызывая слабый рвотный спазм, который заставлял Ландо зажмуриваться. Ландо видел в темных глазах Оскара, что в будущем он намерен лишить Ландо рвотного рефлекса. И Ландо не против. Его оральная фиксация явно станет еще хуже из-за чего-то подобного. Ритм был бескомпромиссным: быстрые, короткие толчки сменялись мучительными, долгими паузами, когда он просто держал его на месте, заставляя чувствовать каждую вену, эту гребанную наполненность во рту. И Ландо натурально вело. От всего. От грубых рук в волосах. От невозможности и нежелания что-либо сделать. От возбуждения, которое никак не могло выйти наружу. Глаза Ландо буквально остекленели от всего происходящего. Это все ощущалось слишком хорошо, будто его разложили на части. И все это время Оскар говорил. Его комментарии были грязными, заставляющими Ландо одновременно стыдиться и возбуждаться еще сильнее. — Умничка, твой ротик явно лучше, чем у других. Но где же тот энтузиазм, Ландо? Ты же этого так хотел. Или тебе нужно, чтобы я напоминал тебе об этом? Ландо хотел что-то сказать, но его голос превратился в неразборчивый стон, который заглушился членом Оскара, пуская по нему вибрацию. Ландо вело от этой грубой и одновременно нежной похвалы. Но Оскар не дал ему еще дальше погрузиться в это, тут же дернул его за волосы назад, почти отрывая. — Я не разрешал тебе издавать такие звуки,— его голос прорезал воздух, как лезвие. — Сделаешь еще раз что-то подобное и мы вообще прекратим. Так что работай. Ландо хнычет, чувствуя себя ужасно. Грязным, использованным, но одновременно так хорошо.Слезы выступили мгновенно, от унижения, от переполняющих чувств. Они потекли по горящим щекам, смешиваясь со слюной, капая на штаны Оскара и на ковёр. И он это видел. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, томный и жадный, не отрывался от плачущего лица. —О, — выдыхает Оскар, и в его голосе вдруг прорвалась какая-то странная, извращенная нежность. — Смотри-ка. Ты наконец-то плачешь. Но не потому, что не получил желанную игрушку. А потому, что получил именно то, что просил и то что заслуживаешь. Тебе нравится эта правда, Ландо? Нравятся эти слезы? Каждое слово било точно в цель, убивая и возбуждая одновременно. Унижение было полным, всепоглощающим. Ландо чувствовал, как его «я» - самоуверенное, громкое, требовательное - растворяется в этом акте подчинения. Он был просто ротиком, доставляющим Оскару удовольствие, просто телом, которое Оскар использует, просто клубком эмоций и чувств, который Оскар разрывает. И это было… таким настоящим и правильным. —Открой глазки, прелесть, — приказал Оскар, и голос его стал жестче, чем та наигранная нежность. — Смотри на меня. Я хочу видеть, как ты ломаешься. Ты — мой. Позволь мне полностью видеть это. Ландо повиновался, его взгляд был мутным, остекленевшим, залитым слезами, но он смотрел прямо в эти карие глаза, пылающие жадностью, бесконечно тёмной и абсолютным триумфом. И в этот последний миг сопротивления, когда Оскар кончил в рот Ландо. Ландо почувствовал не отвращение, а волну невероятной, пьянящей гордости, будто это не его сейчас трахнули в рот. Он смог. Он выдержал. Он отдал, и его доверие был принято в самой жестокой и самой искренней форме. Когда все кончилось, Ландо едва отстранился, рухнул вперед, положив голову на бёдра Оскара. Он кончил без малейшего прикосновения к себе. Его тело била мелкая дрожь, рыдания сотрясали плечи беззвучно. Он был в глубоком сабспейсе: разобранный, опустошенный, абсолютно безвольный и пустой внутри. Все мысли ушли. Осталось только ощущение тяжести, слабости и странного, безмятежного покоя. Как будто это все, что только было нужно. И тогда, будто по волшебству, все изменилось. Жесткие пальцы разжали хватку в его волосах, превратившись в ладонь, которая нежно пригладила непослушные пряди. Голос Оскара, который только что резал его лезвиями, стал мягким, бархатным, теплым, сладким, как мед. —Тсссс, все. Все кончено, моя прелесть. Все позади. Ты справился. Ты был потрясающим. Ты так хорошо постарался, — он говорил это шепотом, подняв Ландо и усадив себе на бедра. Шепча похвалу прямо в ухо, обволакивая словами, как пледом. Руки Оскара погладили Ландо по спине. Он был сильным, и его сила теперь была опорой, а не угрозой и не средством подчинения. Он отнес Ландо в ванную, посадил на краю раковины, как драгоценную хрупкую вещь, нежно и практически невесомо касаясь. —Прополощи рот, вот так, умничка, — он налил воды в стакан, поднес к губам Ландо, поддерживая его за лоб. Его движения были точными, заботливыми, помогая Ландо, который не до конца сейчас соображает происходящее. — Молодец. Ты хорошо постарался. Он смочил теплой водой мягкое полотенце и вытер им лицо Ландо, стирая следы слез, слюны, нежно целуя поверх. Каждое прикосновение было лекарством. Потом он снова поднял его на руки - Ландо даже не пытался идти сам и сопротивляться, слишком измотанный - и отнес в спальню, уложив в центр огромной кровати. Уходя лишь на минуту, принося стакан с чистой водой. — Пей. Маленькими глотками. Мне нужно, чтобы ты восстановил баланс, ты потерял много жидкости. Ландо послушно делал мелкие глотки, его взгляд, все еще отрешенный и не до конца осознающий, был прикован к лицу Оскара. Тот сидел на краю кровати, не выпуская его руку из своей, непрерывно поглаживая тыльную сторону ладони большим пальцем. Этот мелкий, ритмичный жест был якорем, не дававшим уплыть в небытие. Затем Оскар переоделся сам и лег рядом. Он не ждал продолжения. Он создавал пространство. Он позволил Ландо обнять себя, притянул его к себе так, чтобы тот всей грудью чувствовал его тепло и сердцебиение, а лицом уткнулся в угол шеи и ключицы. Одна его рука лежала под головой Ландо, другая - теплая ладонь - медленно, гипнотически водила по его спине, от шеи до поясницы. — Я здесь. Ты в порядке. Ты все сделал идеально. Я так горжусь тобой, прелесть, — он повторял эти фразы, как мантру, тихим, монотонным голосом, в такт поглаживаниям. — Ты мой хороший мальчик. Мой. Это была самая изощренная и самая искренняя забота, которую Ландо когда-либо испытывал. После бури жестокости - абсолютный, тихий штиль. После унижения - возведение в сан. После того, как у него отняли все, даже право на собственные мысли, - ему даровали чувство абсолютной защищенности и принадлежности. Это ощущалось слишком хорошо чтобы быть реальностью. Было сложно верить в происходящее. Ландо имел привычку сбегать после очередной ночной интрижки, но сейчас хотелось остаться. Всю его жизнь он выторговывал кусочки внимания, в попытке получить желаемое. И вот теперь, даже не попросив ни единой ласки, он получил целую вселенную нежности в награду за свое подчинение. Его тело, наконец, полностью расслабилось, тяжелея, растворяясь в тепле и ритме дыхания Оскара. Последние спазмы ушли, отдаваясь лишь сладостной болью в коленях. Он погрузился в глубокий, бездонный сон, в котором не было ни тревог, ни требований. Возможно, Ландо и подумает над тем чтобы перестать вести себя как капризный мальчишка. Ведь Оскару явно хотелось бы, чтоб капризный мальчишка, наконец, перестал торговаться. Но главное слово, это возможно.