Под снегом

Прости мне, милая, прости

Все обещания спасти

Легкую дрожь холодных рук

Сладкую ложь манящих губ

Прости мне, милая, прости

Снег бушевал уже несколько недель, не сбавляя темпа. Слипшиеся хлопья засыпали постройки, оставляя за собой лишь потерянные гробницы. Казалось, что одномоментно застыло всё, существовавшее на сервере. Время замерло на единой отметке, не желая двигаться дальше, и только холодная метель продолжала кружить свой смертоносный танец, забирая последние крупицы надежды оставшихся живых. Кому-то удалось пережить поломку генератора, но лишь по счасливой случайности, хотя назвать эту участь счасливой точно было нельзя. Выживание в ледяном постапокалисисе было хуже смерти. Источников тепла не осталось, еды тем-более, невозможно было даже нормально поспать, ведь казалось, сомкнешь глаза на мгновение и больше никогда не проснёшься. Страх умереть настолько глупой смертью пронизывал сильнее игольчатого ветра. - Ну что, они вернулись? - спросил БЛС, подбросив в костер посреди каменного зала еще немного досок, которые чудом не промерзли. А Секби сглатывает, не зная, что ответить. Прошло уже достаточно времени, как Алфёдов и Джаст отправились на поиски хоть какого-то пропитания и возможных запасов горючего. Костер не мог гореть вечно, очевидно, но вблизи области спавна уже ничего не осталось, что возможно было бы сжечь, а порталы в ад, как известно, перестали работать еще давно, поэтому передвижение было сильно затрудненно не только погодой, но и длительностью пути. А учитывая, что вечно парни идти не могли без перерыва, им нужны были еще и дополнительные привалы, что уж говорить о простой возможности просто погреться у костра. - Думаю, они не вернутся, БЛС... - на выдохе говорит Секби, сильнее натягивая свою клетчатую шинель поверх кожанной брони. - Уже прошло больше недели. И... - он снова сглатывает. - тела их тоже уже давно снегом занесло, в теории. Молчание, редко нарушаемое треском дерева в огне, повисает в воздухе, напрягая атмосферу еще сильнее. Секби первым прошел в небольшую комнату, зазывая за собой друга. Именно здесь остались немногочисленные вещи двух так и невернувшихся товарищей. Балбес поджал губы, понимая, чего хотел ящер. Он достал из инвентаря блок черного бетона, что сделал и Секби и почти одновременно они поставили их у стены, склонив головы. Это стало своеобразным ритуалом после взрыва генератора. Большая часть игроков замёрзли, а нормально похоронить их было невозможно, но так или иначе хотелось хоть как-то достойно проводить всех в тот мир. Секби предложил ставить черный бетон, в качестве уважения к мёртвым друзьям, и остальные согласились. И вскоре со всеми замерзшими статуями появились черные блоки, последняя дань уважения к усопшим. Позже эти же блоки ставились рядом со спальными местами невернувшихся. Тех, кого забрал снег. Балбес не знал, о чем в такие моменты думал Секби, молча стоя опустив голову. Но сам паркурщик, вопреки противоречивым взглядам на какую-либо веру, мысленно, одними губами читал старую молитву, которую всегда юзал только в качестве рофлов. Сейчас же было совсем не до шуток. Оба снова приходят в себя. - Думаю, мне стоит проверить Марго, последние дни она стала выглядеть еще хуже. - он сжимает руку в кулак, пытаясь скрыть напряжение. Но Секби это заметил, особенно включая усталость на его посеревшем лице. - Тогда, может я смогу найти что-то в округе? - произнес ящер, напряжённо прищурившись. - Подерживать огонь у нас на неделю примерно, может и меньше. Настала очередь БЛСа молчать. Сказать ему так же было нечего. А что вообще можно было сказать? "Нет, Секби, это очень опасно, лучше давай сидеть тут, пока не замерзнем насмерть". Даже в мыслях звучит ужасно. Снаружи воет. Не ветер - это что-то другое. Майншилд вымерз, и теперь издает последний, протяжный предсмертный хрип. Стекло, толстое - покрыто морозными папоротниками, побежденными изнутри теплом беспорядочного костра. Они тают, стекают слезами. Ненадолго. Каждое полено в этой гари - кусок будущего. Они сжигают завтра, чтобы согреть сегодня. Все думали, что конец будет ярким, но он оказался тихим. Белым. Ошеломляюще красивым и абсолютно безжалостным. Медленный вдох. С каждым днем холод просачивается глубже. Сначала в кости. Потом, кажется, в память. Холод стирает не только дороги и города. Он стирает прошлое, делает его сном, сказкой. Им не выжить, если под "выживанием" понимать возврат к чему-то. К обществу, к комфорту, к будущему. Этого больше нет. Сервер сбросил их, как лишний груз. Они были ошибкой, и сейчас он исправляется, замораживая всех в стерильных условиях вечной зимы. Возможно, выживание - это не про победу. Возможно, это просто про осознание. О том, что ты чувствовал последнее дыхание тепла. О том, что ты боролся не за вечность, а за право почувствовать этот последний луч солнца на своем лице. За право быть свидетелем. Костер потрескивает. Пламя танцует, отбрасывая на стены тени ушедшего мира. - Поступай как знаешь. - вымученно отвечает БЛС. Он не брал на себя роль предводителя, поэтому и не будет разбрасываться советами, которые далеки от верных решений. Затем разворачивается и шагает в сторону маленькой комнатушки, где под толстым слоем одеял, свернувшись в комочек, лежала Дачес, дрожа от подстпупающего холода. Услышав скрип половиц она острожно подняла голову и посмотрела на дверной проём. Слабая улыбка её болезненного лица, заставила БЛСа сжать челюсти. - Дима... - еле слышно произнесла она, выглядывая из-под импровизированного капюшона одеяла. - Тшш. Не трать силы. - он забросил в печку, стоящую рядом, несколько деревянных досок. Об угле сейчас можно было только мечтать. - Скажи лучше, ты сегодня уже ела? - он выдержал мгновение паузы. - Сосала? - быстро добавил он. - Да... - Дачес не сразу поняла, что прямо сейчас её подловили. А, когда до неё доходит, то губы расплываются в улыбке, болезненной от вечного мороза. - Говноед. - с горькой усмешкой она приподнимается, усаживаясь на кровать. А БЛС ухмыляется более искренне, хотя не без боли в глазах. - Зато хоть как-то настроение тебе поднял. - он садится рядом, прижимаясь к её сгорбленной фигуре. - Сейчас тебе особенно нельзя грустить. - его широкие ладони косаются её холодных рук, улавливая последние мгновения той Марго, сейчас от которой осталась только надежда. Это чувство - вселенская катастрофа, прямо как снегопад за окном. Мозг отказывается складывать картинку - вот любимое лицо, вот знакомые руки, но они уже не согревают. В груди - пустота, будто вынули все внутренности и оставили лишь ледяной сквозняк. Комната, звуки - всё кажется ненастоящим, картонным. Единственная реальность — это хрупкая, мертвенно бледная рука в его ладони. - Дим... - она снова подаёт голос. - А помнишь на Академии как ты людей троллил? Ему хотелось возразить. Зачем она тратила свои драгоценные силы на такие пустые разговоры? Они могли бы помолчать в тишине как обычно, всё было бы так же как всегда. Но снова ругать Марго и читать нотации ему тоже не хотелось, ведь даже спустя достаточное количество времени БЛС всё равно не мог признаться самому себе в том, что Дачес осталось не так уж и много. - Конечно помню, Марго. - отвечает он с нятянутым энтузиазмом. - Особенно реакцию Руника помню. Он же был готов взорваться от злости. - и посмеивается, наблюдая за девушкой, которая широко улыбалась, сжав челюсти. Пусть ей и было ужасно больно, отвлекаться на подобные воспоминания, пусть и незначительно, но это согревало её последние мгновения. Жестом она зазывает его под одеяло, чему БЛС явно не противится. Оказываясь накрытыми вместе, Дачес чувствует как Дима обнимает её со спины. Тепло исходящее от его красной кожи она хорошо знала, всегда, когда они переплетались пацами рук. Старая кровать их последнее убежище - там, где границы тел растворяются, а дыхание становится общим. Их мир теперь - это пространство между ними двумя под толстым слоем одеял. Холод уже не враг, а скорее тихий соучастник. Он выгнал всё лишнее: страх, суету, даже боль. Осталось только чистое внимание. Слова замёрзли где-то на полпути от сердца к языку. Они греют не руки - они греют самую суть друг друга. Пальцы переплетены так плотно, что больно, но это единственная боль, которая ещё имеет смысл. Это якорь. Сквозь окоченевшую кожу чувствуют не форму костяшек, а пульсацию - слабый, отдалённый стук, как эхо глубоких пещер. И именно ритм стука становится единственной мерой времени. Замедляется... Замедляется... Их взгляды - это целые вселенные. Дыхание синхронизируется. Короткий вдох - пауза - тихий, долгий выдох. Два тела становятся одним медлительным организмом, угасающим в унисон. Сердца бьются в одну усталую барабанную дробь. Страх уходит, как вода из разбитого сосуда. На его месте - нежность, густая, словно мед. Нежность к каждой реснице, к каждой огненно-рыжей волосинке. Они не пытаются запомнить тепло. Они становятся теплом. - Марго, - начинает БЛС так тихо, насколько возможно, проводя рукой по холодной щеке Дачес. - прошу прости меня. - он осторожно укладывает её на спину из сидячего положения. - Я не смог сдержать обещания. Нежный поцелуй, который не был страстью. Это был тихий договор с вечностью. Их губы уже почти не чувствовали прикосновения - холод превратил их в чужие, мраморные очертания. Соприкосновение не было тёплым. Оно было острым. Холод встретился с теплом, и эта граница вспыхнула странным, внутренним жаром - не физическим, а тем, что живёт в памяти. Губы не размягчились, они оставались твёрдыми, почти хрупкими, как старый пергамент. И в этой хрупкости была бездна нежности. Они не целовались. Они запечатывали друг друга. Языков не было - они уже отдали всё словам за прожитые годы. Было лишь прикосновение формы к форме, как оттиск печати на воске. Они отпечатывали друг на друге отсутствие - чтобы в небытии помнить не пустоту, а точный слепок того, что было утрачено. Соль — от слёз, что замёрзли, не успев скатиться. Сладковатый привкус железа - возможно, от лопнувших капилляров, а возможно, от вкуса самой жизни, уходящей вглубь. И под всем этим - призрачное, неуловимое вкусовое эхо того самого первого поцелуя: летнего, влажного, пахнущего спелой сливой и беспечностью, когда они были более юными, когда не еще не увидели смерть. Прошлое и настоящее слились в одной точке соприкосновения. Это был поцелуй не для пробуждения, а для вечного сна. Не вспышка, а медленное тление фитиля перед тем, как свет превратится в дым и станет частью ночи. Они передали друг другу не страсть, а тишину. И в этой тишине было больше любви, чем во всех словах, когда-либо сказанных ими. Их последним общим чувством стал вкус вечности на сомкнутых устах. Не горькой и не сладкой. Просто - окончательной. Как последняя нота в аккорде, после которой наступает совершенная, бесконечно длящаяся пауза. Пауза, которую они теперь делят. - Добро, прощаю... - с легким предыханием отвечает она, когда их мраморный поцелуй наконец-таки заканчивается, объявляя конец прелюдии. - Дима, я ужасно хочу спать. - на выдохе говорит она. - Я так устала... - слёзы союираются в уголках глаз. Сглатывая страх он молча кивает, ложась рядом с ней. К сожалению беспокойство никуда не уходит. К такому просто невозможно подготовится. БЛС нежно целует её в лоб, щеки и ледяные плечи, перед тем, как заключить в нежные объятия. - Засыпай, Марго. - сдавленно отвечает он, сдерживая дрожь по телу из последних сил. - Я всегда буду рядом с тобой, что бы защищить. - ложь, которая обычно так легко плелась на языке вдруг стала горькой лакрицей на вкус. Ложь во благо была еще более гадкой, чем простой обман. Последними словами, которые беззвучно слетели с губ Дачес стали: "Я тебя люблю", которыми не так часто пара обменивалась в жизни, предоставляя всё общение локальным рофлам и шуточным оскорблениям. Потом приходит сон. Не страшный, а тихий, зазывающий. Её веки тяжелеют, взор расплывается. Очертания лица любимого теряют чёткость, становятся светящимся пятном в сгущающемся тумане. Последнее, что она чувствует - это лёгкость. Лёд больше не сковывает, а просто обнимает её со всех сторон, становятся колыбелью, где БЛС остаётся последним хранителем её покоя. Через несколько дней окончательно замерзнет и БЛС, обнимая свою любимую Дачес. Их последнее общее чувство - не холод. Это - слияние. Тепло, которое они так отчаянно передавали туда-сюда, теперь не имело значения. Оно больше не принадлежало никому, став атмосферой их крошечной, умирающей вселенной. И когда сердца останавливаются, это тепло не исчезает. Оно запечатывается во льду, как свет в янтаре: навсегда связанное, навсегда единое. Никто никогда не узнает об их конце. И только свистящий ветер станет свидетелем их промерзлых тел в засыпанной снегом склепе.