Несгибаемая. Неудержимый.

      Удар. Треск. Скрежет.       Отражение Ильи в гладком, никем ещё не тронутым льду разбивается, рассыпаясь крупными осколками и крошкой. Движимый страстью, агонией, что поражала каждую выступившую жилку на шее, Малинин сам его разбивал, уничтожая в пух и прах то ничтожество, что жалко смотрело на 188,06 баллов за произвольную, а затем на табло, где имя его, подобно оползню, сваливалось на третью строчку пьедестала. Уничтожая себя.       Чемпионат Мира в Сайтаме растерзал. Перемолотил его, как кусок мяса, — на большее Илья и не похож. Малинин сам не свой, и вот его клеймо на последующую жизнь, кажется, с самого прибытия домой униженную, никчемную и бестолковую — нахальный, дерзкий, высокомерный, выскочка, по сути своей являющийся лишь жалким мальчиком-попрыгунчиком, поверившим в свою силу.       Этот Мир его сильно изменил. Хлипкий сопливый мальчик, выделывавший трюки на скейте перед тренировкой, пока никого нет, все время из-за льдов пропускающий гулянки и школьные мероприятия, получивший почетное прозвище «goody-two-shoes boy» среди сверстников на улице, ничем не приметный, хоть и доказать всем обратное стремился, скромный, но пытающийся строить из себя что-то более страшимое и сильное, вечно рискующий, психующий, недотягивающий, недостойный, всегда «недо» и всегда «проигравший» наконец осознал кто он.       Взглянуть в зеркало в ванне было невыносимым — отвращение и рвотный позыв просыпался, а ненависть к себе стала вторым именем, хотя сейчас он был убежден в объективности этого виденья. Его могли ненавидеть все: от людей в соц.сетях, смеявшихся над тем, какой он жалкий и самоуверенный до разочарованных таким провалом родителей и тренеров.       Ему хочется сбежать, укрыться, стереть себя, кричать, истерить и покончить со всем этим — он это и делает. Запирается в комнате, разглядывая потолок, щурясь от света, выносит все, что напоминает о фигурном катании, вплоть до плакатов раньше почитаемых звезд этого спорта, что засунул в шкафы после разочарования в них… в ней, осветляется, чтобы хотя бы волосы у него были не «недо-блондинистыми», а потом приходит на каток, снова натягивая жесткие коньки, помятую форму и снова заходит на шесть четверных. Илья добивается своего, хоть и криво.       Что тут кривого? Он вообще не добился.       Его не хватает. Он пламенно желает не видеть лёд изо дня в день, не тащить тяжелое тело к арене, где разваливается хуже, чем на Чемпионате Мира, застрявшем перед глазами черной мутью, не быть тем нахальным «Quadgod», которого унизили, высмеяли, что не отмоешься и кличка «дерзкое, высокомерное бревно» висит на нем, как ярлык. Но он тут.       Илья звереет. Он становится чем-то яростнее, бешенее, упрямее, страшнее, настолько, что боялись его все на арене, даже родители, отворачивавшиеся при грубых, жестких падениях. Они не могли сказать и слова — это просто их ребенок, воюющий с самим собой и, возможно, только убив часть себя, имеющий шанс на жизнь. Они то знают, личный опыт.       Малинин, пожалуй, на данный момент только этому и был благодарен — его не трогали, схватка была справедливой.       Иронично то, как тщательно и скрупулезно он наносил себе вред, освежая старые шрамы попытками кому-то что-то доказать, если никто даже не пытался его услышать, понять. Малинин не хотел сделать больно — он хотел уничтожить. И этим желанием пропиталось тело, снова и снова заходящее на четверной.       Не нужно быть особенным или верить в сверхъестественное чтобы знать, что спортсмен завалиться, ударяя лёд кулаком, сжимая зубы и с бешенством заходя ещё раз, триста второй за сегодняшний день. В нем ненависть плавит самоконтроль, в нем волны бушующего океана сносят города, в нем ярость и зверство.       Илью не остановить. Никто не способен, даже он сам, влетающий в борт позвоночником, что трещит от нагрузки — еще немного и посыпется, как шестиквадовка на Чемпионате Мира. О, это простить себе было невозможно. Это подобно паразиту вцепилось в мозг, жадно поглощая все прочие мысли и воспоминания, из раза в раз дублируя Сайтому, второе место, 188,06 баллов, итоговое третье место, давящий и тянущий вниз бронзовый диск на груди.       Неудержимый.       Такое себе не прощают. За такое себя бьют и ломают, чем уже битый час занимался Малинин, закатывающий глаза.       Но тогда все дало резкий, непредсказуемый сбой.       Часы на арене показывали минуту до конца, когда Илья сжал кулаки и поднялся, набирая скорость. На тренировке, которая шла у Малинина на пределе человеческих возможностей, пот лился с него ручьем, лицо покраснело, а отдышка не проходила. На льду не осталось даже вжавшихся в углы детей, только родители, пораженные волнением и страхом, белые, грязные от шайб борты, изрезанный лед, шум холодильника и женская фигура в черном пальто за пластмассовой прозрачной перегородкой.       Она строго сложила руки на груди, смиряя проезжающего Илью, так и не сумевшего разглядеть кажущуюся знакомой личность и наружность девушки, равнодушным, а от того ещё более омерзительным взглядом сверху вниз. Ей все равно, она смеется над ним — точно. И зубы у фигуриста сжались сильнее.       Заход — мах — прыжок — четыре с половиной оборота — наступает — падает, как только конек вылетает на пятку. Смотрит по сторонам — все сжались, одна девушка равнодушна.       Заливочная машина спешит прогнать его со льда, ровно также, как руки родителей, буквально, вытаскивающие за борт и вручающие чехлы, кофты, не переставая держать. Он может сорваться. Броситься ли под машину или просто выбежит на ещё один аксель, чтобы точно приземлить? Не известно, но он мог.       Признаться, не сделал только потому-что его слишком заинтересовала подходящая темная, невысокая…       Саша? Саша Самойлова?       Это был удар под дых, зеленый цвет смятению, ужасу, что прошелся холодом по спине и застыл в глазах спортсмена. Он покачнулся, словно темные, как мрак, глаза девушки его толкнули — Малинин оступился, с немым, но крайне ясным вопросом смотря на родителей. Они молчали, ещё больше разгоняя кровоток в венах сына, и, наверное, остались бы неподвижны пока бывшая фигуристка не дошла бы до них, а Илья не рухнул напрочь, если бы Малинин не дернулся в противоположную сторону в попытке сбежать.       Его поймала сильная, а главное — предательская рука отца, удержавшая на месте и предотвратившая побег.       — Подожди, Илья, не торопись. — с приветственной улыбкой, адресованной подошедшей, настоял Скорняков, все еще державший сына. — Нам надо кое-что сказать.       Малинин не стерпел подобного унижения — вырвал свой локоть из рук отца, рыча, но тут же сжимая зубы под натиском маминого взгляда. Он гордо поднимает подборок, не давая Саше внизу, что точно была не с ним на ровне сейчас, рассмотреть его злобное выражение. Это кололо и её самолюбие, но Самойлова держалась лучше.       — Мы хотим представить тебе твоего нового тренера — Александру Дмитриевну. — продолжила Татьяна Валерьевна, не менее доброжелательно смотря на новую коллегу. Её присутствием и сказанным Малинина точно была рада, пока не перевела взгляд на сходившего с ума сына.       — Тренера? Её?! — Илья рассвирепел.       Поборов помутнение в глазах и резкий скачок давления, сбивавший с ног, в младшем очнулась ярость, заменившая всякое смятение и растерянность. У него сузились зрачки, что видно на светлых глазах, заострились скулы и сузились губы — он озверел окончательно, подобно хищнику он был готов наброситься и растерзать слишком уверенную и непоколебимую девушку. Его сейчас не держало ничего. И это видели все.       — Илья, — строго обратилась мама, замечая как вздулись вены на шее спортсмена и ненависть расплылась на его лице.       — Я не буду с ней тренироваться. — заверяет Малинин, с отвращением отворачиваясь от бывшей спортсменки на маму. — Да я даже стоять с ней рядом не буду.       В сложившихся обстоятельствах его раздражает абсолютно все, и только одно удивляет — равнодушие и спокойствие Саши напротив, словно её ничего из сказанного не задевало. Это тоже бесило.       — Я предателей и трусов видеть не хочу! — Татьяна Валерьевна только и успела бросить удивленный взгляд на Илью прежде чем с опаской покоситься на Самойлову, все также спокойную и равнодушную.       — Илья, да что с тобой такое? — не выдержал Роман Александрович. — Тебе нужно научиться бороться со своими эмоциями и собой, мы тебе не поможем, ты наш ребенок — мы не можем тебя ломать.       — Вы бросили! Вы не имеете права учить меня бороться до конца! — кричит он Самойловой прямо в лицо, от чего на пару секунд и ей становиться не по себе.       Илья грубит, хамит, не разбирая верность своих слов на русском, но он ненавидит, и бывшая фигуристка позволяет бросать в неё камни, унижать, словно ещё и немая. Она сдерживала стесняющихся родителей, пытавшихся сделать замечания сыну, пока тот все больше срывался и сходил с ума, подходя ближе. И вообще, какая же она странная и ненормальная. Какая же она ужасная, как и три года назад.       — Получается, твоя мечта тоже выиграть Олимпийские игры? — с улыбкой спрашивает интервьюер, опуская глаза на шестнадцатилетнюю девочку, переворачивающую мир фигурного катания.       — Да, конечно. — улыбается младшая, покрепче прижимая к себе салфетницу.       Миниатюрность и детскость голоса, с которым Самойлова отвечала кардинально отличалось от той мужественности и силы, с которой только что, пару минут назад она же приземляла два четверных в одной программе, вписывая свое имя в историю спорта и книгу рекордов Гинеса. Это забавляло и восхищало публику, отвлекая от недавней Олимпиады.       Триумф и внимание сейчас, на взрослом Чемпионате Мира 2018-2019 сезона всецело принадлежало воспитаннице Тутберидзе, обыгравшей саму Олимпийскую Чемпионку Олимпиады, на которую совсем недавно не хватило сил отобраться. Александра Самойлова — первая девушка, приземлившая четверной флип и исполнившая два четверных в одной программе: коронный флип и тулуп, первооткрывание которого принадлежало не менее громкой и известной юниорке — Александре Трусовой.       Фантастика. Женщины тоже исполняют четверные! — и все любители этого спорта, будь то профессионалы или новички с открытым ртом сидели перед телевизором или на трибунах, развешивая плакаты о железной девочке. Она же выходила и с холодной стабильностью, не поддаваясь и грамму эмоций выполняла этот контент раз за разом, выигрывая и не опускаясь ниже первого места, пока из юниоров не вышли Щербакова, Трусова и Косторная — звездное и непобедимое ТЩК.       О Самойловой Саше быстро забыли, увидев сенсационный четверной лутц от Трусовой и Щербаковой на открытых прокатах 2019-2020 сезона. Это сильно ударило по старшей, заставив в срочном порядке рассматривать усложнения. Трусова — королева четверных уже делает три, Щербакова — вся такая фея и пушинка приземляет два, один из которых в каскаде, Косторная поражает всех своим катанием и артистизмом, при том приземляя ещё один прыжок ультра-си — тройной аксель и борьба между этой тройкой разгорается неистовая. Но как же Самойлова?       Она боролась, подобно борцам UFC — на грани возможностей и выносливости в силу возраста. Её хорошо сметали среди болельщиков, называя слишком взрослой, хорошо оттеняли в штабе, насилуя до потери пульса, а выставляя все равно позади Великой Троицы. Саша четвертая и не в призах, она символ войны, символ железного терпения и контроля, который все больше, и больше выжимался с жизненными соками. Сашу запомнят, как попытку, как металлического дровосека без сердца и эмоций, ведь, каждый раз в КиКе она — фарфоровая кукла с детским голосом и милым личиком, постепенно высохшим на глазах у зрителей.       Сезон 2020-2021 — предолимпийская схватка, где каждый готов был драть соперника за первое место, рейтинг в стране и ISU, где каждый походил на монстра — бесчеловечного, безжалостного и убивающего. Для Саши Самойловой, представшей перед зрителями исхудавшей до болезненного вида, потухшей и выжатой на максимум он стал трагично последним.        Цветок завял, — говорят по телевизору, в пабликах, в комментариях, которые Малинин листает ночью, со слезами на глазах. Тяжело видеть плавную смерть фаворита и кумира, ставшего для тебя всем в этом спорте, заставляющего вставать и делать пятнадцатилетнего новиса, продолжать, стремиться. Её плакат с той самой легендарной программой 2019 года висел у него в спальне, над столом, куда из любого конца комнаты можно посмотреть и увидеть победную улыбку и горящие глаза.       Ему никогда не было так больно, как за неё, когда он снова смотрит по прямой трансляции попытку трех квадов с трикселем, борьбу за каждый выезд, погасший взгляд на оценки и грубые слова тренеров, навсегда отпечатавшиеся в голове: «ты и этого не заслуживаешь, Самойлова». Ему хочется ей написать, сказать, что все еще будет, что она огромная молодец, что борется, но прочитает ли?       Она — рекордсменка, гений в его глазах и кумир всей жизни, а он кто? Фанат, строчащий о том, о чем строчат любые другие фанаты, который, правда, стало один, два и обчелся. Но откуда он знает, что все будет именно так? У самого то молоко на губах не обсохло, а он пишет ей.       11 декабря 2020 года, в 07:34 на ярком экране телефона застывает жуткое, убивающее сообщение, отражающееся в глазах Малинина смертельным блеском и непониманием. Первое время он просто не верил, принимая все это за ошибку зрения при раннем пробуждение, он умывается, открывает шторы, впуская настоящий свет, одевает очки и вновь сжимает в руках телефон — новость не исчезала, новой не появилось и только комментариев стало в разы больше. У Ильи затряслись руки.

Российская фигуристка, Чемпионка Мира 2019, ученица штаба Тутберидзе — Самойлова Александра завершила спортивную карьеру.

      А затем она пропадает из заявок на национальный Чемпионат, Чемпионат Мира, списка сборной и подписок Тутберидзе. Просто исчезает, теряясь где-то в памяти людей. Просто насильно стирает всю свою жизнь и карьеру у людей, не извиняясь перед болельщиками, не комментируя уход. Просто сдается, перестает бороться, бросает. Её уход — предательство идеалов спорта.       И Илья, срывая плакат, запихивая его в глубь шкафа, ненавидит её за эту слабость и трусость перед проигрышами. Он сам закончить хочет, ведь ничего не держит его толком, он — никто, но как-то выбирается на национальные. На долгожданную Олимпиаду, к которой так стремился вслед за Самойловой, надеясь на встречу, на внимание от нее, он не отбирается, ломается в край, крича о том, какая мерзкая и ужасная эта Саша, но смотрит её интервью ночью и это «да, конечно» убивает его окончательно.       — Твоё дело — научиться не заваливать корпус на акселе. Иначе в следующем году тебя также размажут по пьедесталу. — бывшая спортсменка приподняла брови, пронзая разгоряченного и пылкого юношу ледяным взглядом. Илья уже слабо разбирает ее речь, что, наверное, была ещё острее — он потерял разум. — Решай, Малинин. Твоя гордость на твой результат.       В Илье весь детский восторг разъедала страшная обида. Он трясущимися руками рылся в каждом шкафу своей комнаты в поисках того старого, но самого любимого плаката, неизвестно что желая увидеть: освежить память, поверить в её существование, продлить воспоминаний того времени в уже пылающий огонь ненависти и противоречий? Он стал параноиком, — это многие замечали, хоть и сказать не решались, но Малинин то видел косые взгляды.       Лиза, проходя мимо его комнаты, остановится, всматриваясь в лицо брата, походившее на выражение наркомана, наконец добравшегося до дозы. Он сжимал в руках помятый, пыльный и кое-где потертый после забрасывания его учебниками плакат. Сестра усмехнется, заставляя старшего вздрогнуть и отбросить от себя бумагу, а уйдя, обругаться на всё и всех, ударяя кулаком по полу, на который тот незаметно сполз.       В ближайшем будущем это точно пойдёт ему не на пользу. «Любимая» сестренка в ближайшем разговоре родителей на кухне о произошедшем инциденте растреплет все от и до, чуть приукрашивая и явно гордясь собой, лишая Илью даже самого малейшего шанса сопротивляться. «Илья, ты же ей восхищаешься! Это хорошая мотивация» — скажет отец и ведь ничего теперь не будь играть в пользу Ильи, сколько бы он не кричал о том, что ненавидит и противна она ему. Его это раздражало больше Лизы, невинно сидевшей с планшетом на диване, а её он сейчас убить был готов.       — И почему именно она? Если так, то как будто я другими фигуристами, в разы талантливее и лучше её не восхищался? — отваливаясь на спинку стула от безысходности, отчаянно вопрошает Малинин.       Но ему так и не ответят. Родители переглянуться: мама закусит губу, болезненно вздыхая, папа просто опустит глаза и отвернется, а Лиза выглянет, недоумевая почему все затихали. Илья же, буркнув, что-то из разряда: «я все равно с ней тренироваться не буду» выйдет из-за стола и, разъяренно топая, поднимется наверх в свою комнату.       Илья всегда добивается своего, верно же? Тем более сейчас. Он пообещал.       Поэтому, выходя из раздевалки на лёд на час позже высланного Сашей расписания и видя, как знобит старшую, сгорбившуюся от холода, дожидавшуюся его на лавочке у льда, Малинин — довольный собой растягивает победную, едкую улыбку.       — Ты опоздал. — подозрительно безразлично констатируют тренер, когда Илья отбрасывает чехлы на другой стороне той же лавочки. Но игра же только начинается.       — Правда? — поднимая брови и играя сожаление с удивлением, младший прижимает руку к груди поднимает глаза на часы надо льдом. — Да нет же. Вы ошибаетесь, я наоборот пришел на час раньше.       Саше оставалось лишь проматериться про себя, засовывая руки поглубже в карманы и встать, когда спортсмен вышел на лёд, сразу же теряясь среди нахлынувших на массовое в это время людей. Набрав необходимую скорость, Илья ещё раз восхитился своей находчивостью, ведь теперь Самойлова ну никак не могла до него докричаться в этом гуле. На сегодня — он её обыграл. Так ещё и так просто.       Однако, признаться, он недооценил соперника. На следующий день бывшая фигуристка ждала его в теплой зимней куртке и в зашнурованных коньках, видимо, сохранившихся с последнего её сезона. Илья удивленно поднял брови, понимая, как оступился, ведь теперь даже среди людей, расступающихся при виде несущегося фигуриста, все время заходящего на рискованные квады без разминки, Саша легко оказывалась рядом, с предвзятостью и высокомерием, комментируя каждую его ошибку.       «Завалился, опустил корпус, вывалился из круга, неправильное ребро, не докрутил, перекрутил, поторопился, опоздал, сил не хватило, слишком резко, слишком слабо, ленишься, криво, плохо, минус пять гое, руки не прижал, группировку опустил, ногу не поднял, не вымахнул, ноль»       Домой он вернулся, хлопнув дверью и прорычав на все двухэтажное здание.

1:1

      Но Илья сдаваться не думал.       Последующие три, а может и больше, месяца межсезонья проходят однотипно — на пике терпения Самойловой и изобретательности Малинина.       Он сходил с ума, — оправдывались родители, извиняясь за очередной снежный подарок в мокрых и холодных коньках старшей, что смиренно и мудро молчала, выходя на лёд с хлюпающим носом и больным горлом. Это на него не похоже, — пожимает плечами Сара, которая стала приходить на подкатки за ультра-си и получала жуткие обиды Ильи, фыркающего в столовой — «предательница». Только сам спортсмен, кажется, выражался точно, не виляя и не пытаясь сгладить свою грубость и хамство.       — Не учите меня. Покажите лучше свои четверные. Что, не можете? Потому что на старых дрожжах далеко не уедешь.       — Вы из меня хотите такого же неудачника сделать своими «успокойся, с холодной головой»? Чтоб я тоже посреди сезона сбежал?       — Вы хоть сами-то на лёд последние три года выходили? Или ваша форма — за бортом кричать?       — Сохраните свою жалость и лицемерие. Они вам ещё понадобится, когда все окончательно поймут, что вы — пустое место.       Но каждый день подобной грубости, уже давно вышедшей за рамки адекватного, игнорирования, бунтов, саботажа и физических издевок в виде подписанного «слабачка» в раздевалке места или посоленного кофе в термосе, не приносили должного удовлетворения. Она всегда была слишком спокойна, её никогда и ничего не выводило из себя, кроме естественных для тренера неисправленных ошибок, но этого же было мало. Да, она выгоняла с тренировок, если он трехсотый раз наклонял корпус на приземлении или слишком активно психовал из-за не получившейся шестиквадовки, да, могла крикнуть или назвать ленивым, глупым, психованным, но стоило сменить локацию тренировки — перейти на офп или сфп, которым девушка уделяла особое внимание и все эмоции снова пропадали с её лица, пока она мучала его силовыми упражнениями.       Саша старше его на каких-то года два с лишним, а язык не поворачивался обратится к ней на «ты» или «Саша». Всегда «вы», «Александра Дмитриевна» даже в самые эмоциональные минуты — это ей точно льстило. Но Илья должен признаться, не просто так. Она ниже его, настолько, что всегда держала подбородок приподнятым, меньше, но все её поведение выдавало глубокую мудрость и пережитый жизненный опыт. От этого иногда ему не хватало слов.       Но в основном, будь то статика или подкачка в зале, где он проклинал её и весь её род, пока та безразлично листала что-то в телефоне, нахально бросая, чаще не поднимая глаз: «выше, Илья, ленишься» или «быстрее, я все вижу». А может лёд и пять произвольных подряд, в которых из планируемых шести квадов под конец с трудом выезжались три двойных. И это её: «будь спокоен», «включи голову» «остынь»… Илья всегда был щедр на статные прозвища.       — Вот, сука.       — Сама нихера не может, дура.       И честно, раз, он не сдержал все это у себя под носом.       С грохотом и матом на весь одинокий, полутемный лёд, на котором осталась лишь неудержимый Малинин и несгибаемая Саша, разъезжающая круги из рисунка его новых, поставленных ею программ, обрушилось тело младшего, не спешившего вставать. Боль под конец дня от приземления на самое избитое и больное место спазмировало его всего: от ступней до кончиков пальцев, сжатых в кулак. Он тяжело дышал сквозь зубы, жмурясь и пытаясь встать.       Наверное, только тогда лицо тренера переменило свою равнодушную маску на человеческое волнение и испуг. Правда, Илья этого так и не увидел, хоть и почувствовал, как осторожно и трепетно чужие холодные руки, никогда не носившие перчатки, что, похоже, было профессиональной деформацией, коснулись его плеча, пуская ток по всему телу, оживляя гнев и ярость.       — Отстаньте от меня! — рычит младший, дергая плечо и шатаясь вставая, игнорируя протянутые руки Самойловой и застывший на её лице страх. За него.       Еще чего. Она и будет видеть, как ему больно и тяжело? Но вместо этого видит, как сжимаются чужие губы, выделяются скулы и глаза, раньше такие детские, чистые и небесные становятся хищными, опасными, страшными. Это хуже, чем при знакомстве. Это страшнее, ведь теперь под ней лезвия, перед ней, действительно, сильный и отчаянный Малинин, а вокруг никого, кто мог бы его сдержать. И дыхание учащается, когда она с горем пополам пытается принять прежний равнодушный вид.       — Отстаньте от меня, ясно? Ушедшие, не могут говорить, как сражаться. — сквозь сжатые зубы диктует младший. — У меня и без вас также получалось. И эти ваши «контролируй», «ленишься», а вы сами чего стоите?       Молчание отдается слабым пульсом в ушах, когда Саша всё-таки оказывается побежденной и прижатой к потологоанатомическому столу.       — Ни-че-го. Вы сбежали. — выплевывает Малинин, разворачиваясь и двигаясь к выходу.       Его останавливают скрежет коньков по раскатанному льду и тень, проносящаяся перед лицом, когда он уже перешагнул за борт. Саша разгонялась.       Саша разгонялась на четверной, от чего Илья резко меняется в лице, приоткрывая рот. Шаг — второй, и ведь, такое он видел только по телевизору пять лет назад, прижавшись к к спинке дивана и молясь о чистом выезде. Сейчас, видя, как решительно и импульсивно Самойлова заходила на флип, выдерживая последнюю паузы перед толчком, он молиться о приземлении, в целом, не дыша.       Зубец. Четыре оборота. Недокрут в две галки, но стоит, вытаскивая тройкой и жмурясь, сгибаясь пополам.       Илья молчит. Она видит, как изумленно тот замер с кофтой в руках, но моментально, вновь сжав зубы и опустив брови, отворачивается, покидая каток.       Это его сломило.       Отныне Саша больше не пила соленый или холодный кофе, могла себе позволить взять его из дома и оставить в раздевалке, не переживая за сохранность качества, не одевала мокрых изнутри коньков, наполненных снегом или льдом, от чего каждый раз передергивалась и перестала возвращаться домой вечером с севшим голосом, потерянным в попытках докричаться до Ильи, вечно убегающего.       Он стал терпимее. Намного.       Вместо прежних агрессивных нападок и издевок — он молчал, иногда скептично поднимая брови, закатывая глаза или закусывая щеки. Прогулы сменились на опоздания, опоздания на приходы вовремя. Ругательства и маты лишь читались на губах, оставаясь в зоне слышимости Малинина, а психи превратились в редкие притоптывания, удары по собственному бедру или льду и бурчание под нос. Он даже разрешил себя трогать.       Конечно, он демонстративно отряхивался каждый раз, после того, как старшая раскроет ему руки, довернет плечи, поднимет колено, на что та лишь цокнет, покачивая головой. Самойлова и не пыталась сделать ему приятно, чтобы за эту помощь он говорил ей спасибо: то грубо схватит, то сильнее, чем надо сожмет. Это естественно, что он её ненавидел так — как тренера. Она своих тренеров тоже ненавидела, особенно, когда что-то долго не получалось, даже в самом начале.       Но и весь этот театр был перебором. Он понял её превосходство.       На тренировках старался исправлять то, что она говорила, чаще сжимая зубы и кулаки, сдерживая выплескивающийся фонтан злобы. Малинин учился терпеть — Самойлова его учила. Ведь, далеко не просто было ей угодить полностью, особенно сейчас, когда любой положительный комментарий в его сторону расценивался как проигрыш. Сашу Илья помнил ещё когда она была борцом.       Это его бесило, как и она сама и все, что с ней было связано. Одно и тоже равнодушное, высокомерное выражение лица каждый день — бесит. Холодные руки, тянущие его то за локоть, то за плечи, иногда касаясь разгоряченной кожи, от чего Малинин фыркал и содрогался — бесит. Любовь родителей к ней, что приглашали её домой после тренировок, все время оправдывая и защищала перед собственным сыном, которого хорошо так отчитывали за все выходки — бесит. И то, что друзья к ней стали на подкатки ходить — бесит, при чем не понятно ещё, что больше: что это друзья или что это вообще кто-то кроме него.       Нет, ну а какого хрена она не занимается им в это время? Он же её ученик, на нем держится весь её хрупкий статус, а не на Саре, Стивене и ещё каком-то молодом японце, что после одного грозного взгляда Малинина больше на тренировке у Саши не появлялся.       — А почему вы подкатываете еще и их? А я? — догнав старшую как-то у льда по дороге в общую раздевалку после собственной заминки, вечером, обижено возмутился Малинин.       Самойлову сначала даже насторожил жалобный тон и возмущение младшего, но на мгновение обернувшись, она заметила переменившееся на обыкновенное недовольное лицо спортсмена. Усмехнувшись, она продолжила путь, больше на него не оборачиваясь.       — Тебе мало? Хочешь ещё? Я думала, шести часов со мной в день тебя и так не радуют. — Малинин сам на секунду опешил от своего резкого и необдуманного вопроса, потом ещё больше удивляясь, что буквально торопиться за ней, чтобы не отстать, от чего покрылся розовой краской.       — Так и есть. — буркнул он, ныряя за девушкой в раздевалку. — Я просто из интереса спросил. Мне казалось, что Вы только мой тренер.       Наконец, он смог рассмотреть довольное собой лицо тренера, когда плюхнулся на место напротив, разваливаясь с бутылкой в руках. Саша, наверное, давясь желчью, ухмылялась снимая с себя куртку, спортивную флиску и принимаясь развязывать коньки.       — Так и есть, Илья. — кивает старшая, настолько противно, что Малинину отвернуться хочется. — В тренерах официально я числюсь только у тебя, но это же не мешает мне помогать другим, если они хотят?       Илья закатил глаза, когда девушка склонилась к ботинкам, принявшись расшнуровывать старые коньки. Вот, снова, она до жути его бесила, он уже думал собраться и побыстрее уйти, как край черной футболки у Самойловой на спине, явно предательски для неё, задрался, оголяя позвоночник. Малинин замер.       Начиная с пояса и прячась под футболкой другим концом, ровной линией на костях тянулся белоснежный, обрамленный розовыми швами, длинный шрам. Фигурист замер, боясь пошевельнуться и спугнуть этим старшую, не замечающую пристального взгляда. Но Илья смотрел и то, что он видел вселяло в него ужас, сопровождаемый дрожью в руках и мурашками по здоровой спине.       Он был напуган. Сбит с толку и ошарашен, но все же несколько чувств в нем разгорались: ужас, боль и злость на себя.       — Верно? — вновь обратилась Самойлова к своему ученику, поднимаясь с собранным чемоданом.       — Д…да. — мямлит тот, теряя смысл слов тренера.       — Ладно, до завтра, Малинин. — словно ничего и не заметила, все также равнодушно, но уже более стремительно, Саша двинулась к выходу, через секунду покидая раздевалку, в которой Илья остался один на один со своими тяготеющими мыслями и страхами.       Что если этот шрам жестокая и жуткая травма?       Но как она её получила? Когда? Где? Как лечила?       Что если из-за неё Саша закончила?       Что если ей нельзя было возвращаться, прыгать?       Но она же сделала четверной при нем.       Да, и зажмурилась. Ей было больно?       Она прыгнула, хотя ей было больно и опасно, чтобы он поверил ей?       Она прыгнула, страдая, для него? Он заставил? Он довел?       Илья, какой же ты идиот. Какой ты мерзкий, злой и ужасный человек.       Он долго думал. Часто, муторно и походя на увлеченного, ведь поначалу не спал, пересматривая последние прокаты Самойловой, не ел, застревая с вилкой в руках и открытым ртом, куда так ничего и не попадало, зато он смог найти в интернете всевозможные варианты травм на спину, при которых необходима операция (их оказалось слишком много, что информация была бесполезна), чему был рад, он перестал отдыхать, прося у Саши подкатки чуть ли не по два часа после формальных тренировок, на что она пожимала плечами перед его родителями.       И это не могло не дать негативные плоды. Он слабел. С триумфом в короткой и таким проигрышем саму себе в произвольной, где он так и не выполнил шестиквадовку, на которую работал сквозь пот, стертые ноги и забитые мышцы, он выиграл Финал Гран-При, закрываясь в номерах до прибытия домой. А там сорвался снова.       Его извела собственная голова, запутавшая и толкающая на очередной нервный импульс. И он происходит, когда Илья разваливает две программы на тренировках в пух и прах, его выгоняют и он загорается яростью.       Но Саша приходит, осматривая его прежним равнодушным взглядом, от которого его трясет уже.       — Будешь психовать и лёд бить — ничего не получится. — заявляет старшая, собирая вещи и коньки в чемодан. — Я тебе не один раз говорила про голову. Какая она должна быть? — но не дожидаясь ответа, противно протягивает, смотря за тем, как тяжело дыша и сжимая зубы младший менял чехлы на лезвиях. — Холодная.       Сражаться с ним все равно, что бросать в стену горох и Самойлова понимает. Каким бы время от времени Илья не казался взрослым, осознанным и серьезным, он — ребенок. Наверное, это плохо для спорта, который все светлое, чистое и невинное в человеке вырезает под корень, но Саша очень бы хотела, чтобы у Малинина, обладающего силой сопротивляться, хватило её, чтобы противостоять и сохранить эти ценности.       Возможно, где-то на подкорке он менее суров и груб. Так казалось, хотя бывшая спортсменка этого ни разу не видела.       — Довольны? — как нож, в спину прилетает острый вопрос, заставляющий старшую застыть на месте и осторожно обернуться на тяжело дышавшего младшего. — Довольны своим шедевром? Или, как обычно, вас вообще не колышет?       Лишь на мгновение ему показалось, что Саша смотрит по-другому: со злостью, с ненавистью. Но, оперевшись об дверной косяк, Самойлова продолжила ровным, противно-профессиональным голосом.       — Кататься должен ты, а не я. Если будешь каждый промах переживать как личную трагедию, далеко не уедешь.       — Личную?! — резко вскочив со своего места и откинув коньки в сторону, опешил Малинин. — Это вы мне говорите о личном? Это смешно! У вас этого слова в лексиконе нет! Вам было все равно тогда, и вам все равно сейчас!       — Илья, хватит. Это не про нас, это про твои шесть четверных, — с видом полного пренебрежения, чуть ли не показательно отмахнулась старшая, качая головой.       — О, про них! Про «ленишься», про заваливания корпуса, про недокруты и падения! — агрессивно жестикулируя, Малинин направился вперёд. — Это всё, что вы можете дать? Сухую теорию из учебника? Вы когда-нибудь вообще что-то чувствовали на льду? Или просто робот в спортивном костюме, которого когда-то собрали для медалей, а потом вырубили.       Он видит, как на секунду дрогнула её маска равнодушия, и это его только распаляет.       — Вы знаете, что было самым ужасным, когда вы взяли и… испарились? — что-то внутри Самойловой, нервно сжавшееся и царапающее нервы безостановочно кричало о том, что нужно бежать, а вид Малинина, подобравшегося к ней медленно, словно хищник, это только подтверждал. — Не то, что вы ушли. Спорт — жесток, уходят все. А то, как. Без слов. Без объяснений. Без единого взгляда назад на таких же, как вы, дураков, которые вас боготворили! Мы для вас что? Фанаты-инфантилы, которых не стоит удостаивать даже банального «прощай»?       Но Саша — дура, стоит, нервозно отводя взгляд от глаз, её пожирающих. Ведь, теперь им ничего не мешало, а возмущенно и вопросительно задравшиеся брови только мотивировали.       — Ты не понимаешь…       — Конечно, не понимаю! — перебил Малинин. — Как понять человека, который просто струсил? Который не выдержал давления? И теперь пришёл ко мне, чтобы изображать строгого наставника? Вы даже не пытаетесь быть настоящей! Вы здесь просто… призрак. И мне этот призрак должен указывать, как жить, как дышать как бороться?!       Его голос начинает срываться. Злость, копившаяся годами, смешивается с отчаянием и незаживающей раной.       — Мне нужна была ваша смелость. Ваша ярость и борьба на льду. Ваше «невозможно — не слово»! А что вы даёте? Безразличие. Вы даже мою злость не замечаете, вас она не достаёт. Как и тогда… когда уходили… вам тоже было… всё равно?       Последняя фраза звучит уже не как обвинение, а как надломленный, детский вопрос, застрявший в горле три года назад. Он почти не дышит, смотря на неё.       — Хватит, Илья. — тихо хрипит Саша.       Та самая Саша, которую он видел по телевизору пять лет назад, за которую переживал, болел, за которой стремился. Не железная девочка, а Саша, у которой голос дрожит и глаза на него смотреть бояться.       — Мне не нужны ваши оправдания. Мне не нужны даже извинения. Мне нужна причина. Просто причина. Чтобы я мог это уложить в голове и двигаться дальше. С вами или мимо вас.       Его агрессия полностью переплавилась в серьёзную, почти суровую настойчивость, которой противиться сложно было даже Самойловой.       — Я спрашиваю вас не как тренера. И не как бывшую чемпионку. Я спрашиваю вас как человек, который видел в вас пример несгибаемости. И которому сейчас жизненно важно понять, как эта несгибаемость могла просто… исчезнуть, без следов.       — Так что давайте. Скажите. Почему вы бросили? Почему не сказали ничего? Дайте мне этот кусок пазла. И тогда, возможно, я смогу снова слушать вас про шесть четверных.       Он замолкает. Он не молит, он требует — но требует правды, а не покорности. Он стоит перед ней, собранный и непреклонный, оставив ей единственный выбор: либо разбить эту напряжённую серьезность молчанием, либо, наконец, начать говорить.       — Я не могла по-другому.       — Просто расскажите, почему.       Саша дергается в сторону, к двери в надежде сбежать. Но по сравнению с той силой, что схватили её за плечо, усаживая на ближайшее место, этот рывок ничтожный. И она выдыхает, роняя спину и голову на стену. Это её белый флаг.       — У меня была травма. — впервые в жизни Илья слышал столько боли в четырех словах, но сидя рядом, смотрел на неё, не отрываясь. Саша, напротив, уставилась в противоположную стену. — Тот шрам, что ты видел… Мне нужна была операция. И… я не успела… сбежать сюда. — на бледном лице растянулась слабая, горькая улыбка.       Тишина после её слов была плотной, звонкой. Смешок Саши, горький и короткий, замер в воздухе и разбился о кафельную плитку. Илья чувствовал, как каждый мускул в его теле онемел. Вина, которую он носил в себе — тяжёлый, уродливый камень — внезапно не просто растворилась. Она обратилась в пыль, которую теперь ветер её слов гнал прямо ему в лицо, ослепляя, забивая дыхание.       Он хотел извиниться. Слово «прости» стояло у него в горле колючим комом. Но язык не слушался. Вместо этого перед его внутренним взором пронеслись обрывочные картинки: её резкий уход из спорта, его собственные яростные тирады в пустоту, сегодняшние обвинения в её равнодушии… И поверх этого — шрам. Тот самый, длинный и бледный, который он однажды мельком увидел, когда она наклонялась, и о котором они никогда не говорили. Он думал о нём как о тайне, о слабости, может, о неудачной пластике v это была печать. Отметина войны, которую она проиграла в одиночку.       Саша не ждала ответа. Она всё так же смотрела в стену, ее плечи под тонкой тканью футболки были слегка ссутулены, но не от боли — от усталости, которую несли годами. Та улыбка ещё не совсем сошла с её губ, застывшая и безрадостная.       Илья наконец пошевелился. Не для того, чтобы заговорить. Он медленно, будто против невидимого сопротивления, опустился с края скамейки на колени перед ней. Не в позе мольбы, а так, чтобы оказаться ниже, вне её прямого взгляда, который был прикован к стене. Он не касался её. Просто опустил голову, уткнувшись лбом в холодный металл скамьи рядом с её ногой.       Дыхание у него сбилось. Не от рыданий — от полного краха всей той реальности, которую он выстроил вокруг неё. Он не плакал. Он просто ломился. Все внутри перестраивалось с грохотом обвалов.       Но Саша аккуратно берет его за руку, наклоняясь к самому лицу. Еще немного и косится лбом его, но останавливается, с болью смотря в чужие глаза. Наверное, у нее тоже что-то ломалось, но она этого почти не показывала, не считая холодных пальцев, держащих его и дрожащих время от времени.       — Я не знала тогда, как быть кумиром. Но теперь я хочу быть тренером, который поможет тебе. — на секунду чужая кисть сжимает ладонь, но Илья и не заметил. Он боялся. — Я здесь, чтобы ты не повторял моих ошибок, Илья.              Малинин был добит. Она не ушла — её отстранили насильно.       Отчаяние подтолкнуло его встать вслед за ней, помогая толкнуть дверь, беря чужие вещи. Саша сново слабо улыбается, забирая сумку, проходя скорее, а готовясь исчезнуть в коридоре, мягко останавливает фигуриста:       — Я ненавижу жалость. Не жалей меня.       С этими словами Илья ляжет спать ночью, не разговаривая с родителями, не хлопая дверьми и не играя в компьютере. Они, конечно, удивятся, но заметив, наконец, спокойно спящего сына, выдохнут. До завтра.

***

      Лёд скрежетал под коньками пустым, глухим звуком, покрываясь белыми отметинами: то короткими, то длинными полосами и прочими узорами. Илья отрабатывал дорожку шагов, механически, будто тело его было неживым, управляемым удалённо. Он знал чем, но противиться этому не позволял стыд и горькая вина, повисшая на груди тяжелым, колким бременем. Сашиным еще более холодным, а от того суровым взглядом.       Вчерашний разговор висел между ними тяжёлым, гулким эхом, где каждый случайный взгляд Малинина, сталкивающий с черными глазами Самойловой, вскрывал все швы и выворачивал наружу яркие огрызки. С самого утра, с самого ее удивления его приходу вовремя и сухого приветствия он опасался взглянуть на тренера. Каждое её слово — «травма», «операция», «не успела» — выжгло в нём всё: и ненависть, и право этой ненавистью обладать. Осталась только стыдливая, давящая пустота и тяжесть.              Саша стояла у борта, привычно закутанная в тысячу кофт, засунув руки в карманы последней — самой теплой флиски, не подбадривая и не ругая. Просто смотрела, иногда наклоняя или приподнимая голову.       — Там чок-тау, а не моухок. — её голос, подобно скальпелю, был ровным, профессиональным. — Выход на ребро яснее. Продавливай коленом.       Он молчал, в голове не имея слов, которых, как раньше, хотелось бы выкрикнуть или пробурчать. Возвращался обратно, склонив голову, и приступал заново. Оступался. Спотыкался. Но не чувствовал ничего, даже имея такие ошибки в примитивной дорожке.        — Еще раз, — хладнокровно прозвучало на другом конце льда.       Малинин устало разогнул спину, разминая шею и встряхивая руки, которыми активно работал. На Сашу взглянуть — крах. Поэтому смотрел под ноги, на свои следы на льду — запутанные, бессмысленные петли, дуги, перетяжки. Такие же, как его мысли.       Тренировка шла по расписанию, будто по мёртвому протоколу: разминка, обязательные элементы, хореография, без прыжков. Ни лишнего слова, ни взгляда. Она говорила только о технике: «плечо», «колено», «спина». Он отвечал кивком или молчанием. Его катание было техничным, бездушным и совершенно бездарным. Огонь, делающий его «Малининым, Quadgod» погас. Остались руины.       На протяжении пары недель ничего не менялось. Саша злилась на себя за проявленную слабость и посвящение в этот мрак Илью, что сделался совершенно подавленным и безжизненным, Малинин нес непосильный груз ненависти к себе, вины и боли за старшую. Но каждый опасался прямых взглядов — боялся увидеть там обиду или презрение. К слову, ни того, ни другого у них не было. Самойлова выбрала тактику «отстраниться, сбежать», в прямом смысле слова сбегая от любой возможности случайного контакта со спортсменом или проявляя уж излишнюю строгость и равнодушие на тренировках. Илья, подобно забитому щенку, ждал, разогревая желание и планы об извинении или хотя бы о каком-то жесте, говорящем о том, как он ценит все, что делает и делала Саша, о благодарности.       Через две недели молчание начало менять качество. Оно стало не гнетущим, а рабочим. Как будто они оба, устав от напряжения, негласно решили: на льду есть только лёд.       — Покажи аксель, — сказала Саша однажды утром, выползая из тренерской, когда Илья — раскатанный и размявшийся, остановился около неё по другую сторону борта. И это было не просьба. Сложив руки на калитке и завалившись вперёд корпусом, Самойлова сказала это как вызов — они же не катали шесть четверных все это время, работая над двумя, без акселя.       Илья наконец посмотрел на неё с надеждой, тихой радостью и удивлением. В её глазах не было жалости — был холодный, тренерский расчет и… что-то ещё.       — Четверной? — восторженно спросил младший, отпуская борт. Это было тупо, он и так знает ответ, просто, ему хотелось, — нет, — нужно было с ней поговорить.       — Тройной я могу и у других посмотреть. — уступая и даря Малинину то внимание, за которое он рвался, юлит Саша. — Четверной. Или ты разучился?       Он не разгоняется, просто шагает, несколько раз толкаясь правым зубцом, набирая хоть какую-то скорость, и почти с места выпрыгивая в четыре с половиной оборота. Тело, помнящее адреналин, выполнило элемент на приземление, но не чисто, пришлось побороться и подставить вторую ногу. Дыхание было тяжелым, но не от нагрузки.       — Хорошо. — отозвалась она, подзывая ближе. Впервые за много дней. — Но ты боишься.       — Я не боюсь, — буркнул он, но это была ложь. Он боялся всего: её прошлого, своего гнева, этой новой хрупкой тишины.       — Страх — это нормально, — сказала Саша тихо, так, что слышно было только ему. — Но его нужно катать. Превращать в скорость. В высоту. Давай ещё раз. И на этот раз — злись, если надо. Но злись на элемент, а не на себя.       Это было первое, что хоть отдалённо касалось их личного. Он кивнул, резко, и поехал делать разгон. На этот раз прыжок получился чище, яростнее. Когда он приземлился, в груди что-то ёкнуло — не боль, а сдвиг. Маленький сдвиг плиты внутри.       Всё было по протоколу. Корректировки — голосом. Одобрение — кивком. Физический контакт допустим только для немедленной коррекции линии тела: рука на плечо, ладонь на спину, мгновенно и безлична. Они научились говорить, почти не касаясь.       Поэтому то, что произошло спустя ещё пару недель, бегущих к Чемпионату Мира, было нарушением не правил, а молчаливого договора о том, какими они теперь стали.       Ближе к концу изматывающей тренировки Илья докатывал программу с шестью возвращенными четверными. Он справлялся с ними резко, с силой, как его и учили, но сегодня что-то было не так. После четвертого проката подряд он, распрямившись, на мгновение закачался, и тень дурноты скользнула по его лицу. Он быстро выпрямился, сделал вид, что всё в порядке, но она заметила. Она замечала всё.       — Перерыв, — сказала Саша негромко. Она не подходила, давая ему прийти в себя.       Он поехал к борту, к своей бутылке с водой. Руки дрожали от усталости, и он с трудом откручивал крышку. Вдруг она оказалась рядом. Молча взяла у него из рук бутылку, легко открыла и протянула обратно.       — Спасибо, — буркнул он, отпивая. Илья стоял, прислонившись к борту, глаза прикрыты, лоб в поту. И тогда он почувствовал это.       Её пальцы — легкие, почти невесомые — коснулись его виска. Она, видимо, поправляла залезшие в глаза пряди, но промахнулась, задевая холодными кончиками. Движение было до абсурда простое, материнское, забытое. Такое, какое когда-то, много лет назад, она могла поправить ему всегда шаловливые, торчащие в разные стороны волосы после тренировки, когда он был ещё мальчишкой, а она — его обожаемым кумиром.       Жест длился секунду. Меньше. Потом её рука исчезла, будто её и не было.       Илья застыл, не открывая глаз. Бутылка замерла в его руке. Всё внутри него сжалось и оборвалось. Это был не тренерский жест. Это был призрак. Призрак той Саши, которая существовала до ухода, до ненависти, до всей этой боли. Призрак простой, почти нежной заботы, в которой не было ни расчёта, ни тактики, ни профессиональной необходимости.       Он боялся пошевелиться, боялся, что если откроет глаза пошире, то увидит в её взгляде сожаление или смущение, и этот хрупкий миг рассыплется. Но когда он всё же посмотрел, она стояла в полуметре, спиной к нему, что-то делая с телефоном и музыкой. Её плечи были неестественно прямыми, а кончик носа, который он видел в профиль, горел розовым.       Он не сказал ничего. Не смог. Что можно сказать? «Спасибо, что поправила мне волосы, что коснулась меня»? Это звучало бы как насмешка над той бездной смыслов, что этот жест в себе нёс. Она и сама объяснить полноценно себе этот жест не может. Привязанность, — что за аргумент?       Он просто отпил ещё воды, и его губы коснулись того места на горлышке бутылки, которого, возможно, касались её пальцы секунду назад. Оставшаяся тренировка прошла в полной, оглушительной тишине. Они оба избегали взгляда, оба были предельно сосредоточены на элементах, как будто ничего не произошло. Но что-то произошло. Была тронута запретная струна — память о том, кем они были друг для друга. Не вражда и не работа, а что-то первичное и простое.       Он уходил с катка, и на виске, в том самом месте, всё ещё горело — не от прикосновения, а от его внезапности, от его беззащитной, немой ностальгии. И он понимал, что теперь их профессиональные границы, такие прочные, имеют трещину. Через неё пробивался свет из того времени, когда слово «Саша» для него означало не предательство, а счастье. И это было страшнее любой ссоры. Потому что это нельзя было обсудить, отработать или забыть. Это можно было только молча нести в себе, как спрятанный осколок тепла.       Что-то между ними точно ломалось. Это настораживало Самойлову, выбравшую поднимать руки, словно она ни к чему не причастна и побыстрее уходить, опасаясь задержаться в компании разгоряченного и восхищенного Малинина, ведь тренировки, правда, пошли в гору. В голове она прекрасно понимала, что только сотрудничая можно добиться какого-то результата и прогрессировать, но сотрудничать она не умела, боясь размыть или пересечь грань их статуса. Что если позволить себе и ему чуть больше? Нет, страшно, слишком уж шатка гармония и командная работа сейчас.       Но на самом деле, от Саши ничего не зависело. Ледник начал свое движение и громадные плиты сталкивались, разваливаясь, пуская реки какой-никакой близости для Ильи, и, создавая новые возвышенности, скалы тревожности и неуверенности старшей.       До Чемпионата Мира оставалось совсем ничего. Самойлова суетилась, ни на минуту не присаживаясь, все время что-то рассчитывая, отмечая, соглашаясь на все подкатки для всех спортсменов, только бы помочь, поддержать и быть полезной, Малинин же радовался от того, как стабильно стал получаться сложный контент для произвольной, а волнение исчезло за доверием к каторжному процессу тренировок и подготовки. Теперь его дело, как говорила Саша, расслабится и получать удовольствие, и с этим фигурист справлялся отлично.       Он, правда, молодец. Бывшая спортсменка им очень гордилась, часто неосознанно приводя в пример или сравнивая кого-то с ним, но угнетенная перфекционизмом, никуда не девшимся после собственной карьеры, она все время хотела что-то да поправить. Это мог быть грубый выезд с каскада, а мог и не тот взгляд, не то настроение, с которым он приступал к той или иной части. Малинина, стремившегося завоевать полное удовлетворением им у Самойловой, это, конечно, бесило, но он выдыхал и шел делать заново. Терпел, понимая чем вызвана это придирчивость.       Когда в конце дня он приехал без единой ошибки и её остановки с диктовкой замечаний, счастью не было приделу. Руки сложили в финальной позе, а улыбка расползлась на все лицо, лучась. Даже Саша не спешила сказать ошибки, которые замечала всегда и комментировала, она молча смотрела, возможно, чуть более внимательно, чем обычно.       — Ты… — воодушевлено начал Малинин, тут же замирая, когда осознал, как осекся. — Вы видели? — поспешил исправиться он.       По Саше тоже ударила волна неловкости, ей хотелось отвернуться, уйти быстрее, чем подъедет надевать чехлы Илья, но так бы она окончательно разрушила свою башню и стену, которая держала все в порядке. Поэтому она осталась, выкладывая на борт чужие чехлы, кофту, бутылку, хладнокровно дожидаясь.       — Да, видела. Молодец. Отдыхай.       — А вы? — приподнимая брови, осторожно поинтересуется Илья, ведь раньше они уходили вместе. Он был последним.       — У меня ещё тренировки. До завтра, — не глядя на него протараторит Саша и сойдет с пандуса перед льдом в сторону тренерской.       Самойловой казалось это очень профессиональным и правильным. Лучше и идеальнее себя не поведешь, но на следующий день, еле стоя в шесть утра перед заспанной Сарой, ей хотелось сделать в точности наоборот. Она ещё не знала, что пожалеет, дав Илье повод.       На его первой тренировки вид тренера лучше не стал, напротив, мигрень, как будто чувствуя слабые места, подбиралась к больному позвоночнику, ударяя точно и верно в самые уязвимые места, от чего в глазах темнело и руки в борт крепче вонзались. От боли, а может от дикого расписания и загруженности, в которой бывшая спортсменка уже окончательно потеряла приемы пищи, еле добираясь до дома, чтобы поспать часов пять, в горле застыл рвотный позыв и все было настолько отвратительно, что Самойлова хочет рассечь голову лезвием конька, валявшегося под ногами. Сегодня на лёд она точно не выйдет. И так стоит — качается.       От музыки, без остановки грохотавшей, ей окончательно станет плохо. Ещё и Илья, как назло закончит, с ожиданием оценки взглянув на тренера, но тут же ужаснется, когда старшая обвалиться весом на борт.       — Саша! Тебе… Вам плохо?       Её конечно отпустят на половину дня, заменяя или отменяя тренировки, которые шли минута в минуту подряд, — Татьяна Валерьевна была в ужасе, когда прочитала расписание, думая, отпустить коллегу в отпуск на неделю перед Миром, но Самойлова отказалась, гарантируя, что вернется к вечеру, — но в больной голове надолго заляжет это «Саша». Не пустое и безликое «Вы» «Александра Дмитриевна», а теплое «Саша».       Как и обещала, бывшая фигуристка вернется на арену к вечеру, когда останется уже пару дополнительных льдов. Встретить Малинина в раздевалке было не удивительным, однако, после целого дня с его голосом в голове, повторяющим ее имя, это было странно. Еще более странно было то, как близко оказался он с телефоном в руках на её «ну показывай, что сегодня с прыжками?». Илья сидел рядом плечом к плечу, но как? Вроде, просто подошел и сел рядом, до этого взволновано бросив: «Как Вы?». Как она это позволила?       Но ладно. Сейчас не суть, Саша, тяжело выдохнув, уставилась в экран, сканируя чистые прыжки и выезды, снятые спортсменом на свободой тренировке.       — Кто-то устал. — констатирует младший, усмехаясь.       — Кто-то пол дня пинал снег и не устал, — скептично взглянув на довольного ученика, уколола Самойлова.       Однако, вместо того чтобы вернуть голову обратно на просмотре вращений, Саша кладет её на плечо Илье. Малинин объяснить себе не может, что позволило ей это сделать, но пошевельнуться боится, даже не дышит. У него предательски дрожало все: и руки, и сердце, наверное, стучащее слишком сильно чтобы остаться незамеченным. Даже глаза места себе не находили, случайно цепляясь за упавшие пряди темных волос на глаза девушки. Видео закончилось и, отдав телефон тренеру, что приближала ребро на лутце, Илья осторожно убрал их. Как она неделю назад.       Это было ясной ошибкой. Самойлова, очнувшаяся, подняла голову, не говоря ни слова, но тут же повторно убирая волосы. Телефон она тоже тут же вручила владельцу, хватая сумку и коньки. Хотела уйти.       — Молодец. До завтра. — традиционно буркнула она.       — Александра Дмитриевна… — к её сожалению, остановил Малинин. — Это Вам, чтоб силы были.       И он протягивает шоколадку. Его любимую, она точно помнит — такую Илья ест перед стартами, а сейчас дает ей с таким добродушным и невинным взглядом.       — С…спасибо, Илья.       Саше даже подумать об этом страшно, не то, что принять и искренне благодарить, но Малинин о ней заботился. Шоколадки и прочая еда, которую он выносил из дома контейнерами, отдавая прямо в руки или аккуратно кладя в сумку, стали не редкостью. Самойлова как-то хотела вернуть, но тут же отступила, когда её встретила светлая улыбка спортсмена, загоревшегося заново, из пепла. Он принес ей кофе.       — Я чай брал и вот… — нелепо маскируя специальную мелочь под случайность, бормочет Малинин почти себе под нос. — Вам. Еще упадете с голоду, а на меня странно смотреть будут.       Но на этом, к несчастью, все не останавливается, напротив. Саша время от времени с опаской начинает думать, что как-то мотивирует эти действия. Может она плохо справляется с наставничеством, слишком сближаясь с подопечным, и ошибается, когда позволяет себе пошутить или посмеяться с его шутки, ласково обозвать «хорошим», «зайцем», но ведь, ей так хотелось подбодрить его, вдохновить, что вроде получилось, но видимо не в одно русло.       Илья забирает у Саши небольшой чемодан в аэропорту, который хоть и вписывался в рамки ручной клади, но весил далеко не для неё. Самойлова сопротивлялась, аргументируя тем, что вообще она сама должна помогать, ведь это у него ноша больше, но Роман Александрович помог сыну останавливающим жестом и многозначительным взглядом на коллегу. Это чуть под успокоило старшую, раз сам папа был не против, но привычный после любого подобного поведения нервозный осадок остался.       На тренировках перед Чемпионатом Мира, на которых присутствовали два тренера Ильи, Саша явно собирала внимание и заинтересовывала, как спортсменов, так и прессу. Вполне объяснимо — Самойлова исчезла резко и без комментариев, оставляя всех в недоумении гадать, что же послужило причиной ухода рекордсменки, чье имя вписано в историю. Волна лишь набирала свои обороты, ведь после спортсменку не видели ни на одном спортивном мероприятии, ни на одном медийном пространстве, в целом, она в прямом смысле стерла себя ото всюду. Но тут чудо. Внезапно появилась в тренерах у перспективного революционера, также вписавшего себя в книгу рекордов, Ильи Малинина, что заметила одна болельщица на сайте ISU. Затем выходила с ним на всех соревнованиях в золотом сезоне, иногда со Скорняковым, но чаще одна. Сейчас же, когда все сконцентрированы на главном старте сезона, она появляется снова, протягивая бутылку с водой напрыгивающему квады, как двойные, своему спортсмену.       Поговорить хотели все, но смелых почти не было, что приятно удивляло и радовало Сашу. Только один раз японец Шома Уно — действующий фаворит, спортсмен с историей, тянувшейся еще с Сашиной эры и восхищающей всех своим катанием главный конкурент, осмелился подойти и заговорить.       — Саша, здравствуй, как ты? — улыбаясь после успешной тренировки, остановил Самойлову спортсмен. — Я очень рад тебя видеть.       — Спасибо, взаимно. — натягивая хоть какую-то эмоцию для уважения, устало выдыхает бывшая спортсменка, замечая, как подходят японские тренеры с не менее счастливыми лицами. — Ты молодец в этом сезоне.       — Спасибо, но на самом деле, я бы хотел улучшить свои прыжки. — скромно склоняет голову тот. — То, как работа с тобой помогла Илье вдохновляет.       — Илья и без меня отличный спортсмен с прекрасными прыжками. Думаю, ты мне льстишь.       — Так или иначе, я бы очень хотел с тобой потренироваться, если у тебя есть возможность. Твой четверной флип — это восторг. — вдохновлено хвалит Шома, пока Самойлова мнется, не решаясь.       — Да, да, у неё не только флип — восторг. — неожиданно для всех вмешался Илья, вылезая из-за спины тренера. — Но сейчас мы заняты. Она объясняет мне. — выделив последнее слово и взяв старшую за плечо, едко бросил Малинин, таща за собой.       Хуже быть не могло. Помимо безостановочной заботы, свалившейся на Сашу в непривычном, безумном объеме, в котором она буквально потонула, хоть и не задыхалась, а открывала для себя неощущаемое до этого тепло и комфорт, Илья стал ее ревновать. На тренировках он, конечно, доверял отцу охранять его «сокровище», а не тренера, но что касается всех прочим перерывам — он отойти не мог. Стал слишком хорошим учеником, что аж тошнило: и то попросит объяснить и это, и прошлые прокаты его предложит пересмотреть и составить план на завтра.       Если есть, куда падать ниже провала, то Самойлова упала туда, обнимая свою скованность и опасения на счет привязанности к Илье и к его этим… поступкам. Причем упала туда и вырыла себе яму ещё ниже, потому что все это ей нравилось, будь то возможность положить на него голову, получая мягкое касание к виску или черный горячий кофе, именно тот, который она любит — Илья знает. Она как-то думала отплатить тем же, купить ему тех батончиков, но не отдала, показалось лишним. Так оно и было. Наверное.       В любом случае, у всего есть обратная сторона. И у любви к Малинину, как к своему спортсмену, в которого ты за год вложил душу, силы, эмоции, с которым ты пережил не одно соревнование, обиду или радость, победу, с которым у вас образовался тихий, хрупкий, но очень светлый мир, делимый только между ними двумя и не впускающий никого, тоже.       Саша Ильей очень гордилась. Хвалить его она обожала, что щедро делала в тренерской родителям спортсмена, восхищаясь и радуясь его успехам, силе, стремлению и выносливости. Малинину, конечно, все говорила не так роскошно, а очень и очень скупо, но он был предельно счастлив и этому. За то можно будет поговорить в раздевалке о чем-то не связанным с фигурным катанием. Это, правда, совсем не выгодно Самойловой, ведь теперь за двадцать выигранных стартов подряд она должна ему приставку, но за то, удовольствие, получаемое обеими сторонами все окупало.       Саша Илью родным считает. Она может все также коситься на его добрые слова и неловкие комплименты, по стандарту маскируемые под «случайность, факт» или «я просто так сказал», дергаться от прикосновений профессиональных и нет, но жизнь, в которую спортсмен был посвящен и которому сейчас она была посвящена, без Ильи не представлялась. Он близок ей. И если не думать о ужасающей моментально любви к нему, как человеку, как к парню, то она его очень любит, как спортсмена, что потискать хочется, заобнимать.       Саша за Илью очень переживает. Кажется, на прокатах и в КиКе она вообще с ним сливается и не чувствует ничего, кроме волнения, покалывающего спину. Хочется самой выпрыгнуть и сделать все, но не сможет. Самойлова даже в своей лучшей форме подобного не сделает. Остается просто подпрыгивать и дергаться при исполнении всей программы, чуть ли не по шагам повторяя за фигуристом на льду. Померили бы ей пульс в это время, то тут же бы забрали на скорой помощи и она все серьезней присматривается к интервью русского тренера, что говорит о выпитых успокоительных. Да, однозначно, ей в двадцать лет пора пить валерьянку, валидол склянками, магний пачками и глицин упаковками.       И Саше за Илью обидно. Она с опаской смотрит на него в КиКе после короткой программы, когда на табло имя спускается на третью строчку пьедестала, даже с чистым прокатом. Это проигрыш для него, он такое себе не прощает, что видно в стеклянных голубых глазах.       Илья не может уснуть. На пустой улице у отеля, где погасли все огни и люди скрылись в своих комнатах, отдыхая перед завтрашним днем, он находит такую же одинокую Сашу. Она, заламывая пальцы, рассматривала влажный после таяния снега асфальт, сидела на деревянной лавочке одна, в темноте и холоде, который, кажется, не замечала, в отличии от его шагов, которые предупредила вопросом, хотя не обернулась на него, когда тот показался в приделах видимости:       — Не спиться?       — Нет, не могу уснуть. — виновно бормочет Малинин, также роняя голову на дорогу. — Кажется, подвел вас.       — Меня? — наконец, спустя небольшую паузу Самойлова поворачивается на него. Пробивавшийся сквозь облака и деревья лунный свет бликом лег ей на лицо. — Ты не можешь подвести меня, Илья. Я пережила свои поражения, я боюсь когда их переживаешь ты.       Он замолкает, понимая, что она только что провела грань. Есть спортсмен, а есть он, и сейчас она сказала про него. Про Илью.       — Ты боишься, что я их переживаю… — тихо проговорил он, делая шаг ближе. Пространство, наполненное холодным воздухом сжалось. — А я боюсь, что в твоих глазах я навсегда останусь лишь подопечным, чьи ошибки нужно исправлять.       Самойлова не могла заставить себя оторваться от его профиля, как бы необходимо не было сейчас ослепнуть и оглохнуть.       — Я не хочу быть просто проектом. Не хочу, чтобы твоя забота была только частью рабочего графика. — но он продолжил. — Разреши мне остаться здесь. Не как провалившемуся ученику, ищущему отпущения. А как… как человеку, который ценит твою тишину больше любой тренерской речи. — он замялся. — Саша, можно я просто побуду с тобой?              Она молчит. Минуту. Две. Не отрываясь от грязи на земле. Но потом снова смотрит на него, но уже совсем по-другому, взглядом приглашая на место рядом с собой. Илья снова оказывается слишком рядом, но от этого думать проще становится, воздух чище и сидеть теплее. Вдвоем.       Илья бьет мировой рекорд. Он кидается в объятия отца, Самойловой, закрывая лицо руками, пряча плещущие эмоции, когда видит долгожданные баллы за чистую шестиквадовку и победу на взрослом Чемпионате Мира.       Но, волочась по коридору с медалью после награждения, застывает перед Сашей с целой кучей слов в глазах, которые она, также улыбаясь, не успевает прочитать. За то ясно слышит, когда Илья обнимает, поглаживая по спине, больное место согревая и кладя голову ей на плечо:       — Спасибо, Саша.