Антезис

Поэты нередко сравнивали любовь с цветком. Бутон распускался постепенно, подобно чувствам, тянулся к солнцу, как человек, льнущий к чужому теплу. Роднили их хрупкость, нежность, ещё решимость, с которой стебель пробивался сквозь почву, дабы обратиться истинным чудом красоты. Цветение любви — привилегия юности, когда эмоции особенно остры и пылки, но истинная красота этого чувства раскрывалась с годами, ибо настоящая любовь — цветок многолетний, что со временем способен открыться по-новому, приобрести уникальные черты, стать лишь прекраснее. Однако песни бродячих музыкантов нередко отражали непомерную тоску, вызванную человеческой привязанностью, острую боль, идущую бок о бок со смертью, жертвенную красоту, агонию отверженности. Любовь имела две стороны, могла быть как сладкой, так и горькой. Её сравнивали с розами, потому что за внешней красотой скрывались жестокие шипы, что могли поранить руку, если человек не знал, как правильно прикоснуться к стеблю. Многогранность любви не просто так была обожаемой темой для творческих людей, будь то поэты или художники, скульпторы или музыканты. Любой находил собственный способ отражения столь неоднозначного чувства. Субъективный. Цветы. Почему они выступали первой ассоциацией при упоминании любви? Объяснение этому крылось в самой истории Тейвата, в его реалиях, в том, с чем смертные сталкивались повсеместно. Кашель. Рот наполнился кровью, горло разрезала резкая боль. Ладонью прикрыв рот, парень попытался спрятать следы собственной трагедии. Тёмные волосы обрамляли бледное лицо с ярким золотом в радужке глаз, свободная одежда — лёгкие штаны, высокие сапоги и рубашка на завязках с тёмным плащом, наброшенным на плечи — идеально подходила для путешествий, небольшой орнамент на ткани выдавал принадлежность к Ли Юэ через любовь к золотой нити и драконьему облику, ненавязчивому и абстрактному. Черты лица тоже говорили сами за себя, путник точно прибыл из горных краёв и гавани контрактов. Усталый взгляд скользнул по руке, на ней отпечатались следы крови, но кроме них на раскрытой ладони покоились нежные лепестки с алыми пятнами. — Какое несчастье. — прошептал девичий голос где-то в стороне. Юная особа с сочувствием посмотрела на путника, покачав головой. — Ещё одна неразделённая любовь, пророчащая смерть. В этом мире чувства имели последствия. Люди, что страдали от невзаимной любви, имели риск заразиться ужасной смертельной болезнью, от которой не существовало лекарства. Имя ей ханахаки. Или болезнь глупцов, как порой с презрением её называли в народе. Или кара рода людского, как отзывались некоторые представители религии. Или цветение смерти, как предпочитали поэты. Суть не менялась от разносторонних названий. Ханахаки поражала организм влюблённого, что не получил взаимности на свои чувства. Она забиралась в лёгкие, отравляла, пускала корни, после чего в теле несчастного начинали прорастать дивные цветы, разрушающие хрупкую оболочку. Остановить ханахаки могли лишь ответные чувства, в ином случае больной неизбежно встречался лицом к лицу со смертью. Долго страдал от болей, кашлял лепестками, задыхался, загибался от сломанных рёбер, что оплетали стебли, а потом погибал. В муках. Не каждая безответная любовь вызывала ханахаки. Как правило, она появлялась от очень сильных чувств, подобных которым человек уже никогда не испытал бы. Это была истинная любовь, единственная. А так как не любое сердце способно на подобное, то и угроза столкнуться с ханахаки чрезвычайно мала. Людям свойственно влюбляться несколько раз за всю жизнь. Те же, кто сжигал себя в огне эмоций единожды и невзаимно, обычно становились жертвами ханахаки, болезни отчаянных глупцов. — Нечего ему сопереживать. — осадила вторая женщина, что стояла за прилавком и пристально поглядывала на гостя из соседних краёв. Она положила руки на деревянную поверхность, нагнулась вперёд и громким шёпотом проговорила на ухо девушке. — Неужто не видишь, что за лепестки рвут ему горло? — недовольно поцокала языком женщина. — Это же Сесилии! — юная особа шумно ахнула, её глаза округлились от услышанного, она поспешно замотала головой. — Как грешно! Грешно! — прикрыла рот ладонью в неверие, снова запричитала шёпотом. — Вот именно. — утвердительно покивала торговка, её тон выражал строгость, неодобрение, но он немного смягчился, когда она снова посмотрела на удаляющуюся фигуру. — Смотри, он идёт к церкви. Понятно, что он прибыл сюда ради покаяния. Надеюсь, Бог направит его на путь истинный. — сказала она, соединив обе ладони в замок и прижав их к груди, прикрыла веки на долю секунды. — Лорд Барбатос милостив к оступившимся. — согласилась девушка со слабым намёком на надежду. — Но всё же как это грешно! Острая боль в груди уже давно стала обыденной. Одна из немногих неизменных вещей. Рваные удары сердца оглушали вплоть до потери сознания. Путник ощущал эту неровную вибрацию прямо в горле, саднящем от лепестков, которые, пробираясь наружу, царапали плоть, разрывали. Ничего, он привык к этому ощущению. Глубокий вдох принёс мучения, поток воздуха ворвался в искалеченные цветами лёгкие, растянул этот бесполезный мешок под рёбрами, что уже не способен удерживать в себе воздух, как полагалось. Последовал сорванный выдох. Путник на миг прикрыл глаза и чуть не споткнулся на лестнице, ведущей к площади перед величественным собором. Дыхание восстановлено. По крайней мере, до того состояния, в котором он мог хотя бы как-то шевелиться. С новыми силами он продолжил восхождение. Каждая ступенька служила ему испытанием. Широкая площадь полна цветов. Тех же, что разрывали грудь путника в приступаю кровавого кашля. Сесилии. Они были всюду: клумбы пестрели белыми цветами, они же встречались в качестве украшений, мелькали в волосах людей, встречались в качестве узоров на белой ткани одеяний представителей церкви. Национальный цветок Мондштадта — столицы Тейвата. Сесилия олицетворяла свободу и надежду, а ещё ассоциациировалась с самим Анемо Архонтом, будучи его излюбленным цветком. Символизм Сесилии полон романтизма, поиска себя, зова авантюризма и призыва к борьбе с несправедливостью, к стремлению следовать за мечтами. Это цветок святых и знак героев. А ещё в Мондштадте Сесилиям придавали значение глубокой любви. Не всегда романтической, но неизменно сильной, фундаментальной. Как иронично, что белоснежное чудо, дарующее исключительно положительные эмоции, послужило причиной приближающейся смерти глупца, что прямо сейчас направлялся к церкви в поисках последнего пристанища. С другой стороны, у него на самом деле не было выбора. Он изначально был обречён стать жертвой нежных лепестков, что в естественных условиях росли только на вершинах устёсов, где ревели дикие ветра. Такова его участь. Массивные двери собора приглашающе распахнуты. Насколько ему известно, они закрывались только поздно ночью, и то не без права на вход, кто угодно мог посетить церковь в любое время суток. Внутри играла музыка. Кажется, орган. Не давяще, не угнетающе, а очень нежно, возвышенно. Удивительное зрелище. Разве же орган вообще мог звучать подобным образом? Нельзя не признать исключительность его прекрасного низкого пения, но в представлении путника эта красота должна подавлять, вынуждать склонить голову перед величием. Однако этого не произошло. Душа его будто бы устремилась ввысь, ведомая музыкой, а взгляд скользнул по окружению. Изобилие белых оттенков, от них, на удивление, не болели глаза, наоборот, сердце наполнялось необъяснимой радостью и трепетом, на окнах красочные витражи, цветные стёкла разбавляли спокойствие собора взрывом переливающихся рисунков, по стенам бежали росписи узоров, они же затягивали собой потолок, превращая его в полотно хаоса с символом огромных крыльев по центру. Долго наслаждаться созерцанием у путника не вышло. Яростный кашель вырвался из глотки, эхом разлетелся по собору, ломая прекрасную мелодию, нарушая её дивную гармонию. Сродни преступлению. Против красоты, чистоты и света. Против всего святого. Именно так ощущался этот гнилостный кашель, который, отражаясь от стен, осквернял их своим существованием, пачкал. Вот только путник ненавидел его лишь потому, как позорно громко он прозвучал, сломав невинность момента, отобрав его и похоронив глубоко под землёй. Что до причин его кашля, то те не вызывали у него необходимых, по правилам, эмоций. И разрушение мелодии выступало пороком только потому, что прерывание течения музыки ощущалось грехом, а не потому, как отвратителен по натуре был его недуг, болезнь, с которой он явился в обитель святых. — Вам плохо? — прозвучал оттенок бесхитростного беспокойства. Золотые глаза, зажмурившиеся от боли на мгновение, медленно открылись, скользнули по фигуре молодой девушки, представшей перед ним. Она была одета, как представитель церкви, одна из сестёр, о чём свидетельствовали её чистые белые одеяния, спускавшиеся по стройному силуэту. Светлые волосы убраны в два очаровательных хвоста, что делали вид девушки ещё более невинным, детским, юным. — Неужели… — на лице отразился краткий испуг, затем его сменило сочувствие, когда девушка узрела алые капли на устах путника и окровавленные лепестки на ладони, что он поспешно сжал в кулак. — Вы пришли помолиться? Путник не спешил с ответом. Его малость рассеянный взор опять заскользил по окружению. Всего в нескольких шагах от него застыли люди, все они были частью церкви, её лицом, сердцем и руками. Кажется, путник прибыл в разгар какого-то обсуждения между священнослужителями, Сёстрами. Помимо них в соборе находились и простые мондштадтцы, что пришли высказать почтение своему Богу, попросить наставления, поделиться печалями. Пустовал ли этот дивный собор хоть когда-то? Ощущение, что люди его не покидали, эти стены просто невозможно представить в ином виде. Добродушная Сестра побледнела, едва её глаза скользнули по ладони путника. Отнюдь не вид крови привёл её в ужас, а белоснежная греховность лепестков. Она прикрыла рот рукой, как если бы силилась подавить в себе крик, отшатнулась, врезалась спиной в другую Сестру, что стояла рядом. Кожа той мертвецки бледна и наверняка столь же холодна, голова покрыта, но просматривались фиолетовые пряди коротко подстриженных волос. Женщина явно старше испуганной сестры, опытнее, она сразу же поддержала девушку за плечи и с прищуром уставилась на путника, принёсшего смуту в святое место. Кто-то из священнослужителей подал голос: — Вы пришли покаяться в своём грехе? — однако путник вдруг усмехнулся заявлению, качнул головой, затем вскинул подбородок, чуть приулыбнулся. Золотые глаза просияли. — Нет. Ведь я не считаю, что пал во грех. Какой же хаос породили его слова. Поднялся шум, гвалт голосов ударил по ушам, отразившись от стен собора, врезался в путника, подобно ножам. Лица одних исказил праведный гнев, других одолел страх, третьи застряли в смятении, а четвёртые просто не верили, что им действительно не послышалось столь наглое заявление. — Побойтесь Бога! — воскликнула юная Сестра, отстранившись от поддержки в виде своей соратницы, снова выступила вперёд. Ей не завладела ярость от грубости иноземца, только искреннее непонимание и ужас от брошенных им слов. — Нельзя говорить такие вещи! — Но я говорю правду. — настаивал путник, как ни в чём не бывало. Множество глаз вперилось в него с разными эмоциями, от всеобщего внимания сделалось дурно, не любил он толпы, но другой реакции и не думал ожидать. — Я здесь не для того, чтобы просить прощения. Ведь я не грешен. — Да как ты смеешь?! — поднялись возмущения прочих служителей церкви. Они были настроены вовсе не так дружелюбно, как юная дева. — Возмутительно говорить такие слова перед лицом Господа, в Его обители, в Его доме! — путник собирался ответить, но оборвал себя раньше, чем хоть звук сорвался бы с его уст. Потому что один факт вдруг зацепил его внимание. Музыка органа, наполнявшая пространство, стихла. — Дом Бога? — протянул голос откуда-то сверху, за ним метнулись взоры людей прямо к выступающему балкону, на котором как раз располагался орган. У резной оградки, проходящей по периметру, застыл силуэт, облаченный в одежды служителя церкви. Тёмные волосы убраны в две симметричные косы, что на концах переливались голубым, а глаза имели яркий небесный окрас, который можно было рассмотреть даже с такого расстояния. Парень снисходительно посмотрел на представителей церкви, что не так давно надрывали горло, сыпля обвинениями. — Никогда это место не было его домом. — вдох застрял в груди путника. Это было не то, что следовало говорить священнослужителю. Какие острые, грубые слова. Они подобны преступлению. — Даже вам не пристало так отзываться о лорде Барбатосе! — возмутились праведники. Но наглец, поправший устои, остался глух к их поучениям. Его глаза лениво проследили путь от людей, одетых в белое, до незнакомца, околдованного цветами. Когда зрительный контакт установился, путник почувствовал, как его сердце пропустило удар. Голубые глаза будто бы видели его насквозь. — Хватит поднимать шум. Вы мешаете остальным. — поставил локти на перила, сцепил пальцы и положил поверх них подбородок, по-прежнему не отрываясь от созерцания путника. — Как твоё имя? — Сяо. — с ходу отозвался он, понимая, что лучшего собеседника ему здесь пока не найти. Священнослужитель дружелюбно приподнял уголки губ. — А меня зовут Венти. — он представился неправильно, нарушая очередные устои, даже не назвал своего положения. Какой странный. Тяжело поверить, что при церкви есть подобные ему. — Добро пожаловать в Мондштадт, Сяо. Независимо от твоего решения раскаяться или нет, церковь предоставит тебе защиту. Ведь таков наш долг. — Но ведь!.. — не унимались недовольные. Однако Венти не удостоил их взглядом. Вместо этого он глянул на юную Сестру и её подругу. — Барбара, Розария, сообщите о случившемся Его Преосвященству. — хотя вмешательство епископа ничуть не изменило бы положение вещей. Решение уже принято в соответствии с устоями и принципами церкви. Любому грешнику будут дарованы кров и милость Бога. Сяо аккуратно присел на край кровати, которая, на удивление, вовсе не была настолько твёрдой и неудобной, как он ожидал. По распоряжению епископа ему предоставили комнату при церкви, где не признающий вину грешник мог бы остаться. Его Преосвященство не стал читать Сяо долгие нотации, как того желали некоторые представители церкви, он молча повелел одной из Сестёр, той, что откликалалась на имя Барбара, сопроводить гостя дома Божьего в свободную комнату, чтобы он спокойно расположился. Юная дева показала Сяо его временное место жительства, после чего поспешно удалилась. С того момента минуло поболее часа, пока никто не намеревался нарушить уединение Сяо. Мысли его блуждали, плутали в чаще разума, вихрились так, что не распутать, тем не менее некий цельный образ в них проступал — голубоглазый священник, играющий на органе. Тот, кто помог Сяо отбиться от нападок испугавшихся и обозлившихся на грубость людей. Тот, кто не побоялся навлечь гнев на себя весьма острым словом. Его звали Венти, да? Какое тёплое имя. Оно подходило его мягкому, покровительственному взору, но совсем не сочеталось с холодом на дне зрачков, что был вызван неизвестно чем. Потерей? Тоской? Одиночеством? Разочарованием? Непонятно. Толком изучить фигуру Венти не получилось, тот исчез почти сразу, как сказал Барбаре и Розарии отправиться за епископом. Когда же глава церкви явился, Венти и след простыл. Комната крохотная, но стены не давили, не угнетали, а свет, проникающий в довольно большое окно, добавлял ощущения пространства, свободы. Письменный стол со стулом, на спинку которого Сяо бросил походный плащ, прикроватная тумба с лампой, застеленная кровать, где Сяо как раз расположился в тревожном ожидании. На самом деле он готовился к худшему, ведь знал, каково отношение мира к его греху, поэтому не удивился бы заточению в подвальном помещении или вовсе за решёткой. Скромная, но милая комнатка приятно удивила. Она казалась почти пустой, необжитой, ничейной, однако какие-то неуловимые детали подсказывали Сяо, что кто-то проживал здесь до него. Это не было бы странно, да, но почему-то у него не вышло проигнорировать эту зацепку. На стене, в качестве, пожалуй, единственного предмета декора, висела картина, написанная масляными красками. Цветы. Поле цветов. Зелёные стебельки и мохнатые, пёстрые, яркие шапки вытянутой формы, как маленькие башенки. В основном розовые, но сколько разных оттенков здесь было: от бледного невинного поцелуя до пылающей природной страсти. Фиолетовые, синие, белые — разные, они мелькали тут и там, разбавляя розовое море. Искусная работа. — Но разве не странный выбор цветов? — вслух вопрошал Сяо. По преданиям, гиацинты считались символом печали, скорби и утраты. Говорят, они проросли из крови убитого юноши, которого по жестокой случайности — или же по воле злой судьбы — убил его же возлюбленный. — Противоречивый. — Сяо так погрузился в себя, что не услышал ни стука, ни скрипа открывшейся двери. На пороге возникла Барбара. Её глаза тоже были прикованы к картине. — Гианцинт символизирует не только утрату, но и возрождение. Цикл жизни и смерти, встреч и расставаний. Он дружен с счастьем и ходит под руку с тоской. Несомненно, очень неоднозначный цветок. — Барбара отвлеклась от рассматривания картины, в которой она видела явно больше, чем Сяо. Наверное, самого автора, ответственного за выбор композиции. — Пойдёмте. Вас уже ждут. Комната Сяо не располагалась в какой-то глухой, позабытой стороне на территории собора, в очередной раз он убедился в этом, когда огляделся внимательнее и обнаружил другие жилые помещения, из которых выходили люди, облачённые в белое. Так здесь обитали сами служители церкви. А в другом крыле, предположительно, размещали сирот, судя по детскому смеху и парочке невысоких фигур, пробежавших по коридору. Настоящего преступника против закона Божьего не пустили бы в самое сердце церковного мира — туда, где проживали люди. Удивительно. Сяо знал, что Мондштадт довольно мягок к провинившимся, но чтобы настолько… Он снова взглянул на Барбару, идущую впереди, и не смог проигнорировать то, какой маленькой она ему показалась. Совсем ещё ребёнок, но с сознанием взрослого. Тем не менее, складывалось впечатление, будто бы кто-то всё равно пытался сохранить её детство, не дать слишком рано выйти в суровый мир, который Барбара, к сожалению, уже успела увидеть. Подобно тем детям, что росли при церкви в любви и ласке, она тоже получала защиту. Словно все они укрыты крылом самого Бога. Этому ощущению не было логического объяснения, Сяо просто принимал его, как данность. Ведь уже сталкивался с ним. Барбара вновь вывела Сяо в самую душу собора, где органная музыка давно затихла, а людей стало больше, раннее утро постепенно перетекало в день. Священнослужители и Сёстры разошлись, каждый занятый своим делом: одни общались с верующими, другие вели службу, третьи о чём-то тихо перешёптывались, делая заметки в блокноте. Точно, он понял, что за маленькое собрание нечаянно прервал своим появлением. Близился главный праздник зимы, знаменующий смену года, приготовления к нему начинались уже сейчас, до первых снегов, так как Мондштадт всегда с особым трепетом подходил к этому дню. Нет, весь Тейват чтил святой праздник, просто город ветров, как столица веры, относился к нему с несравненным почтением. Сяо почувствовал вину за то, что нарушил важные обсуждения, но жалеть уже поздно. Несколько косых взглядов жгло ему спину. Как от представителей церкви, так и от верующих, что застали неприглядную картину явления грешника в собор немногим ранее. Сяо стоически терпел это неприятное внимание, следуя за Барбарой через весь зал к дальнему углу, задёрнутому тяжёлым занавесом. Сестра остановилась перед ним, сделала приглашающий жест рукой, пропуская вперёд. — Что это? — не спешил проходить внутрь, сначала хотел узнать побольше. Барбара терпеливо объяснила. — Исповедальня. Наверное, вы таких не встречали. — верно, обычно они выглядели совершенно иначе. Маленькие, неуютные, разделяющие перегородкой представителя Бога и узника греха, что делало их, по мнению Сяо, в чём-то пугающими точно на подсознательном уровне. Где-то от исповедальни отказались вовсе, для покаяния использовали либо отдельные комнаты, либо проводили их прямо в главном зале, отводя несчастного подальше от лишних ушей. — Так вы остаётесь под взором Господа, но можете избежать непрошеного внимания. Внутри вас ожидает священнослужитель, готовый выслушать вашу историю. Другие люди не станут свидетелями вашего разговора, не подойдут близко, не беспокойтесь. С тяжестью на сердце и небольшим проблеском спокойствия от услышанного Сяо отодвинул занавес. Тяжёлый, плотный. Внутри расположился небольшой стол, разделяющий пару стульев друг против друга, прекрасный витраж с изображением голубоглазой птицы, парящей в небе, отсылал на лорда Барбатоса, солнечный свет проникал сквозь цветные стёкла, наполняя пространство нежными оттенками. За столом, как раз спиной к витражу и лицом к Сяо, находился представитель церкви, что поставил локти на стол, скрестил пальцы и уложил поверх них подбородок, смежив веки. Когда же он открыл глаза, Сяо вновь столкнулся с прекрасным голубым оттенком небес. Венти. Вот кто собирался слушать его исповедь. По устам Сяо разлилась улыбка. Стоящая рядом Барбара отнеслась к ней с внутренней тревогой, но ничего не сказала, и Сяо прошёл за занавес, скрывшись из её поля зрения. Под аккомпанемент неоднозначной тишины, трактовкой которой Сяо заниматься не планировал, он прошёл к столу, медленно опустился на свободное место, позволил себе откинуться на спинку, чувствуя невероятную усталость от долгой дороги, ведь толком отдохнуть у него времени не нашлось. Несколько мгновений ничего не происходило, Венти безмолвно наблюдал за ним из-под полуприкрытых век. Завораживающий цвет его глаз не давал Сяо покоя, едва он цеплялся за кусочек неба, пленённого земной оболочкой, как тут же утопал в нём. Этому невозможно сопротивляться. — Таинство исповеди имеет свой ряд правил и условий. — наконец заговорил Венти вкрадчивым голосом, очень тихим, нежным, но немного звенящим, поющим. — Я не планирую их соблюдать. — сразу оповестил он. Уголок губ Сяо дёрнулся. Однако удивлённым он не выглядел, будто был готов к такому заявлению. — Стоит ли человеку церкви говорить такое мне, грешнику? — пришла очередь Венти улыбаться. Слышалась в вопросе Сяо ирония. Он больше шутил, нежели действительно интересовался. — Тебе стоит быть осторожнее со словами, Сяо. — с намёком на неподдельную заботу. Ей верилось. Глаза Венти точно не могли ему сейчас лгать. — Потому что своими речами ты заставляешь других считать тебя неверующим. — Это неправда. — Сяо покачал головой. Выражение его лица смягчилось, усмешка превратилась в простую улыбку. — Никогда я от веры не отрекался. И церковь я уважаю. Обычаи мне не чужды. И закон Божий я с детства считаю основой морали. — он не врал, ни в едином слове не ощущалась фальшь, Венти не нужно было вслушиваться в его голос, чтобы убедиться. Человек перед ним жил по вере, уважал установленные порядки, считался с ними. За одним исключением, что привело его к падению. — Единственное, с чем я не согласен — это с обвинениями во грехе любви, что сейчас на мне. Ведь я не считаю свой поступок преступлением. — Венти прикрыл веки, раздумывая. Непростой ему случай достался. Человек высокой морали, что пошёл лишь против одного правила, вес ответственности за нарушение которого непомерен. Выпрямился, сложил руки на столе перед собой, пальцы начали отстукивать ровную дробь. Мелодично, Сяо не смог это проигнорировать. Даже в задумчивости Венти создавал музыку. — Когда-то давно, вечность назад, на земле существовало множество Богов. — перед Сяо на столе выстроились в ряд деревянные фигурки. Безликие, неокрашенные, но вместе с тем в чём-то каждая уникальна, их легко можно было отличить друг от друга по формам причёски, одежды, даже телосложение имело свои особенности. У кого-то — высокий рост и длинные волосы, убранные в косу, у другого — низкий хвост на затылке. И все они были облачены в свободную одежду, струящуюся по телу, многие носили капюшоны. Сомнений нет, это фигурки Богов, именно так изображали их люди, хотя уже давным-давно личные встречи с ними сделались невозможными. — Они жили среди людей, направляли смертных, указывали путь, защищали. Но были и те, кто не испытывал любви к людям. Они стремились сеять хаос, противостояли прочим Богам. — Венти лениво передвигал фигурки, условно разделял на две линии, выстраивая друг напротив друга. — Находясь в обществе людей, Боги многое перенимали от них, в особенности эмоции, чувства, хотя неземная природа не давала им полностью понять эти тонкие материи, воспринимать так, как это могли смертные. И прежде всего это касалось одного конкретного чувства, того, что совсем чуждо Богам, недоступно, противоестественно. Я говорю о любви. — Венти оторвал взор от фигур и посмотрел на Сяо с нечитаемым выражением лица. Тот не выглядел удивлённым. В конце концов, история, что Венти сейчас рассказывал ему, известна каждому ребёнку на этой земле. Чувства Богам давались тяжело. Хотя в древности они понимали их всяко лучше, из-за чего сильно уподоблялись людям, но и в те времена Боги не умели любить так, как они. Заботиться, ценить, переживать, уважать — да, эти грани им доступны. Но не более. Не романтика. Ничего подобного. — Однажды человеческое сердце возжелало любви Божества. — Богини цветов, что была прекраснее самой изящной розы. — дополнил Сяо известную легенду. Нет, вряд ли стоило называть истину этим мечтательным словом. Тот факт, что случилась трагическая история много лет назад, не превращал её в вымысел. — Она не могла ответить на чувства человека, сколько бы усилий ни прилагала. Старалась, но её сущность не позволяла. — Любовь закрыта для Богов. — прикрыв глаза, провозгласил Венти, большим пальцем поглаживая изящную деревянную фигуру в женском обличии, на её макушке был диковинный головной убор, чем-то напоминающий изогнутые рога. Определённо, то изображение Набу Маликаты, Богини цветов и истинной красоты мироздания. — Божество, несомненно, дорожило своим народом, любило людей в том смысле, в каком было способно. Эти чувства напоминали отношение матери к детям. Вот только люди не желали оставаться детьми. Они жаждали любви. И в итоге, потеряв рассудок от чувств, собственный народ пошёл против Богини, убил её друзей, а её саму взял в плен. Чтобы у неё больше не было никого, кого бы она могла любить. — безумие чувств подтолкнуло людей на ужасные поступки, превратило в монстра, что сломал хрупкий мирок Набу Маликаты, разбил её сердце, лишив тех, кто был ей дорог, важен. — Сломленная горем, Богиня прокляла человечество, и безответная любовь превратилась в цветущую болезнь прямо в лёгких. Так появилась ханахаки — наказание смертных за безумную любовь к Богу. Конечно, Сяо знал эту историю. Не было того, кто не слышал бы её. Несчастная Богиня попала в сети чувств, лишилась близких по вине собственного народа и, убитая печалью, отомстила с удвоенной жестокостью. Ханахаки пошла именно от её цветущего проклятия. Безответные чувства обратились смертью. На самом деле было ещё одно важное уточнение в этом вопросе. Само наличие ханахаки не делало из человека виновного. Эту болезнь считали трагической участью человечества, не более. Однако существовала разновидность ханахаки, что признавалась настоящим грехом. — Любовь к Богу недопустима. — сам озвучил Сяо, не дожидаясь, пока Венти продолжил бы мысль. Цветы, что исторгали лёгкие больного, неминуемо имели связь с тем, кого человек любил. Вот только изо рта Сяо с кровавым кашлем выходили белые лепестки Сесилии — символа Анемо Архонта, Бога свободы. Вот в чём мир видел его смертный грех. Если сама по себе ханахаки признавалась глубоким несчастьем от невзаимности, то любовь, направленная не к человеку, а к Богу, являлась преступлением против веры. Именно эгоизм человеческий привёл к гневу Божества много лет назад, потому церковь запрещала подобные чувства. Они были оскорблением, наглостью, ударом по установленным порядкам. — Вскоре после наложения проклятия на род людской все Боги начали постепенно исчезать. Точнее, терять свои личности. — указательным пальцем Венти надавил на фигурку, уложил её горизонтально на стол. Затем ещё одну. Потом следующую. — Они теряли эмоции, сливались с природой, из которой когда-то появились. Гео Архонт стал горами в Ли Юэ, а Богиня Гидро обратилась морями. Словно завершение долгого цикла. Они растворялись в миру. Было ли то наказание за грубое вмешательство в людскую судьбу? Доподлинно неизвестно. Мы знаем лишь, что звездочёты предсказали это явление. — Пророки говорили, что наступит день, когда Боги вернутся к своей изначальной форме, станут природой, вновь сольются с ней. — припомнил Сяо и эту часть долгой истории. Ответом послужили рассеянные кивки Венти, который продолжал укладывать на стол фигурку за фигуркой. — В итоге, спустя долгие годы, останется только один Бог, что сможет удержать своё самосознание. — к этому моменту на столе Венти в вертикальном положении сохранилась единственная фигурка. В ней не было каких-либо отличительных черт, капюшон полностью перекрывал макушку, разве что крылья за спиной отличали её от прочих деревянных Архонтов. — И тогда, как гласили пророки, наступит настоящая эпоха людей, её рассвет. — уголок губ Венти дёрнулся, но он не сказал ни слова, только постучал ногтём по макушке единственной оставшейся фигурки. Церковь называла этот отбор среди Божеств переходом от хаоса к покою, когда сущности, изначально представляющие собой часть окружающего мира, возвращались к истокам, обретали умиротворение, в то время как последний Архонт должен был стать покровителем для смертных. Предсказание звездочётов легло в основу новой политики церкви. Впрочем, кое-что в данной истории всё равно смотрелось странно. Например, тот факт, что после того предсказания звездочёты пали в немилость как со стороны представителей Божьих, так и простого народа. Способность посмотреть в будущее пугала людей, они связывали происхождение пророков с мистикой, необъяснимыми чудесами, с чем-то, до чего даже рука Бога не могла дотронуться, что также провоцировало у некоторых глубоко верующих гнев. Потому вскоре начались гонения на представителей гласа звёзд, и продлились они долго, до той поры, пока их почти не осталось. Когда же кровопролитие было остановлено, на звездочётов наложили одно священное ограничение — более они не смели смотреть в будущее, связанное с Богами. В ином случае их ждала страшная кара. Тем не менее и соблюдение правила не гарантировало им безопасность и покой, ведь народ укоренился в своей неприязни к мистическим способностям этих талантливых людей. Конечно, не по всему Тейвату сохранялись одинаковые порядки, однако они поддерживались в большинстве регионов. — Ты прекрасно знаешь нашу историю. — сказал Венти. Его голос перекатывался мягко, неспешно, немного затягивал гласные, из-за чего складывалось впечатление, что он пропевал каждое слово. — И должен сознавать тяжесть греха на своих плечах. — Когда все Боги пали в забвение, разум и форму сохранил лишь один — лорд Барбатос, некогда покровитель Мондштадта, ныне же Отец мира всего. Тогда весь Тейват объединился под светом общей веры, общего Бога и общего порядка. Многие жестокие законы были отменены или изменены, люди получили больше свободы, особенно в науке. Именно это и привело к эпохе человечества, о которой говорили звездочёты. Лишь одно правило так и осталось свидетельством жестокого прошлого. — Сяо закашлялся, прикрыл рот, не давая каплям крови вырваться наружу. Нежные лепестки под его рёбрами превратились в острые лезвия, вскрывающие плоть изнутри. — Любовь к Богу запрещена. А тот же, кто посмел совершить столь тяжкий грех, будет приговорён к смерти. — в любой части Тейвата исход грешника одинаков. Это преступление непростительно. В древности люди понесли своё наказание за любовь к Богу, так появилась ханахаки, поэтому повторение прежних ошибок недопустимо. — Только Мондштадт отказался от старых порядков. Только здесь грешникам, чьё ханахаки адресовано к Богу, предоставляли кров, возможность укрыться от гонений… — И покаяться. — договорил Венти самую важную часть. Со странным выражением, прячущимся на дне глаз, он заставил последнюю деревянную фигурку лечь на стол. Достаточно небрежный, почти жестокий жест. — Искреннее раскаяние облегчает симптомы ханахаки. И если человек действительно отречётся от своей влюблённости в Бога, то сможет начать жизнь с чистого листа. — так уж повелось, что гнев и отторжение людей к больным ханахаки, что посмели положить свой глаз на Бога, не знал никаких границ. Многовековая традиция руководила моралью. Поэтому Мондштадт поступал весьма смело, проявляя снисхождение к этим страшным грешникам. Сяо слышал, что столица мира порывалась и в других регионах установить новую политику, но те отчаянно сопротивлялись. Пусть сейчас мир объединён общей верой и Богом, народ приобрёл достаточную самостоятельность, чтобы прописывать собственные порядки, и он не стремился к милосердию, не сейчас. — Итак, я спрашиваю ещё раз, Сяо… — Венти сложил руки перед собой на столе, сцепил в замок и с серьёзным видом взглянул на Сяо. — Понимаешь ли ты тяжесть собственного греха? — Нет. — невозмутимо отозвался Сяо. Так быстро и решительно, словно всю жизнь готовился к этому разговору. Тяжкий выдох вырвался из груди Венти. — Ведь я не могу считать любовь чем-то греховным. Даже если эти чувства направлены к лорду свободы. — Люди могут любить Бога… — Венти чуть подался вперёд, склонив голову набок. — Но не влюбляться. — в конце концов, любовь ведь тоже бывала разной. Ханахаки — плод романтики, её ядовитый бутон, насланный на человечество оскорблённой, разбитой Богиней, что пала жертвой чужого эгоизма и непомерных амбиций. — И как, ответь мне, ты пустил в своё сердце эти чувства, если ни разу даже не встречал Анемо Архонта? Расскажи мне свою историю, заблудшая душа. — губы Сяо приняли подобие улыбки. Тусклой, но в чём-то ироничной. — Известно, что никому наш Бог в истинном обличье не показывался. — Сяо зашёл с самого начала, кивком указал на витраж за спиной Венти с изображением прекрасной птицы. Таков общепринятый способ изображения Барбатоса, ибо более точного не существовало. — Он принимает разные формы, прячется под людским обликом, неуловимо ступая по землям Тейвата. — но никто не знал, как выглядел Барбатос на самом деле, даже служители церкви. — Вот только я однажды повстречал его. Это случилось давно. Много лет назад, ещё в раннем детстве. Тогда, когда маленький Сяо оказался на грани смерти. Будучи любопытным ребёнком, он не справлялся с желанием исследовать мир вокруг, каким бы опасным тот ни являлся. У Сяо не было родителей, он совсем не помнил их, однако никогда не переживал на этот счёт, ведь люди в деревне, где он проживал, достаточно заботились о нём. Порой Сяо ловил себя на мыслях о тоскливом одиночестве, но обычно его боль смягчалась присутствием другой такой же брошенной судьбой девочкой. Её звали Ху Тао. Огненная искорка, чьи волосы игриво развивались в двух хвостах. Они всегда были вместе, везде и во всём, считали друг друга братом и сестрой. Любопытство тоже делили на двоих. И как-то раз под покровом ночи они вдвоём убежали из дома, чтобы изучить необъятные просторы вокруг. Взрослые не разрешали им уходить далеко, но жажда познаний куда сильнее предупреждений, поэтому, дождавшись темноты, Сяо и Ху Тао незаметно исчезли из-под присмотра старших. Однако удача была совсем не на стороне детей. Увлекательное путешествие прервалось столкновением с монстрами. Ребята, по незнанию, зашли на опасную территорию и привлекли внимание нечисти, что устроила на них охоту. Что могли противопоставить маленькие дети столь грозным противникам? Им оставалось только бежать. Монстры стремительно приближались, нагоняли, скалили пасти. Ху Тао подвернула ногу, теперь ей не убежать, она сильно хромала, даже обычный шаг давался ей с трудом. Тогда Сяо собрал всю смелость, что у него была. Он спрятал Ху Тао за деревом, сказал сидеть тихо, сам он собирался отвлечь нечисть на себя, тем самым дать Ху Тао шанс уйти. Та не хотела бросать друга, но у неё не было выбора, всё равно она оставалась для него обузой из-за невозможности бежать. Ху Тао направилась домой за помощью, надеясь, что успеет, прихрамывая и падая навстречу земле. Сяо же кинулся в противоположном направлении. Глаза застелила пелена слёз. Конечно, ему страшно, он всего лишь маленький ребёнок, столкнувшийся с жестокостью внешнего мира. Однако он не смел останавливаться. Ради Ху Тао, которую хотел защитить. Мальчик бежал до тех пор, пока силы совсем не покинули его хрупкое, детское тельце, тогда он свалился на влажную от дождя землю, слыша, как преследующие его монстры подбирались ближе. Побег от смерти не удался. Но он надеялся, что хотя бы Ху Тао сможет добраться домой. Холодные капли дождя стекали по щекам, повторяли узоры слёз. Как в тумане, в бреду. Он плохо помнил тот день, но ощущения буквально впились в его тело навечно. Как и обвинения в собственной глупости. Наивное любопытство погубило детей. Не зря говорили, что жажда нового — благодать и наказание рода человеческого. Как вдруг порывистый ветер отбросил скалящуюся нечисть прочь, разрубая на части. Шум стих. Даже стук капель зазвучал иначе. Белоснежное крыло нависло над ребёнком, пряча его от проливного дождя. Оно было огромным, величественным, сразу же спрятало за собой небо, превратилось в подобие защитного купола для дитя. После нежные руки подняли мальчика, укрыли от жестокого внешнего мира. Тогда Сяо, едва удерживая ускользающее сознание, посмотрел в глаза своему спасителю. Небо. Голубое чистое небо жило в них. Этот образ сохранился в памяти Сяо, эти глаза, что невозможно выбросить из головы. Он понял, что его спаситель не был человеком. Крылья тому очередное подтверждение, как и власть над ветром. Значит, он повстречал Бога. — Быть может, тебе показалось? — предположил Венти. Что было логично, ведь мальчик тогда находился в ужасном состоянии, крылья ему могли привидеться, а на помощь на самом пришёл обычный человек. Сяо чуть усмехнулся, склонив голову набок, его взгляд врезался в фигурку с крыльями, грубо брошенную на столе. — Отнюдь. Анемо Архонт отнёс ребёнка домой, где о нём смогли бы позаботиться. Сквозь сон Сяо слышал нежную трель флейты, что будто бы всю ночь сопровождала его во снах, не давала попасть во власть кошмаров. Очнувшись утром, он сразу бросился на поиски своего спасителя, но, закономерно, не нашёл его. Местные говорили, что мальчик появился на пороге буквально из ниоткуда. Сначала вернулась заплаканная Ху Тао, подняла шум в доме старосты деревни, упрашивая помочь Сяо, потом вдруг раздался стук в дверь, а за ней обнаружился спящий ребёнок. Никто не видел, как Сяо оказался там, кто принёс его обратно, но и ему, и Ху Тао стоило поблагодарить Господа за то, что удалось избежать страшной беды. В любом случае, да, Сяо был согласен. Ему нужно поблагодарить Бога за спасение. Того, чей образ отпечатался в его сознании. Чью музыку он слышал ночью. С детства вера Сяо была крепка. Хотя по всему Тейвату почитали одного Бога, в разных краях делали это уникальными способами, основанными на традициях и обычаях. В Ли Юэ, откуда Сяо родом, не было церквей и витражей, только храмы и палочки благовоний, источающие успокаивающий душу аромат. Изначальным богом Ли Юэ был Гео Архонт Моракс, он долго сохранял сознание, не возвращался в горные покровы. Лишь тысячу лет назад он отрёкся от земного, стал частью мира, тогда же лорд Барбатос остался последним Архонтом, не утратившим сознания, и наступила новая эпоха, привнёсшая множество изменений, но что-то сохранившая в прежнем виде. Перепись старых порядков привела к прогрессу общества, укрепила связи между народами. Развивалась наука, процветали регионы. Неизменными же, почти нетронутыми, были культуры, традиции, взращенные историей. Каждый народ почитал Бога так, как привык. Ведь лорд свободы не желал лишать людей права выбора. Что уж там, он в принципе отдал им столько власти, сколько люди никогда не получали ранее. Он дал им право вершить собственные судьбы. За это смертные возлюбили его ещё сильнее. Особенно Мондштадт, столица мира, место, где Анемо Архонт родился, его первое любимое дитя. Ведь изначально он был Божеством именно мондштадтцев. Вера жила в душе Сяо. Он вырос в окружении людей, что каждую неделю наведывались в храм для вознесение молитв, благодарностей или робких просьб. Мальчик испытывал благодарность к неуловимому покровителю, безмерно уважал. В день же, когда Божество лично явилось спасти его, восторг Сяо окончательно укрепился. Он всё время силился вспомнить лицо Барбатоса, пытался изобразить его на бумаге, но всегда проигрывал в борьбе с упрямой памятью, размывающей черты до невообразимости. Разве что цвет глаз въелся в его разум. Небесный, чистый, неземной. Сяо делился своими переживаниями с Ху Тао, подруга поддерживала, разделяла его чувства, с готовностью слушала. Её вера тоже крепка, но новость о явлении Бога пробудила в ней детское восхищение. Истинная вера — не о поклонении, не о личности Бога, вот только чего ещё ожидать от детей? Да и устоял бы хоть один взрослый, узнав, что таинственное Божество ступило в мир, чтобы защитить его? Это ведь настоящее чудо. — А несколько лет спустя я снова услышал знакомую мелодию. — с невиданной мягкостью произнёс Сяо. Глаза его покрылись дымкой воспоминаний. — Ту, что сопровождала меня во сне, оберегая от плохих снов. На этот раз пела не флейта, а лира. Дар речи пропал, как только почти наизусть заученные ноты коснулись слуха. Уже подросший Сяо замер как вкопанный посреди широкой улицы столицы Ли Юэ, отчего Ху Тао случайно врезалась в его спину, заворчала. Они прибыли в порт, чтобы закупиться на рынке, но столкнулись с самым неожиданным обстоятельством. Всего в паре метров от них играла музыка, вокруг застыли местные дети, заворажённые звучанием лиры. Мелодию исполняла, бесспорно, талантливая музыкантка, что по доброй воле решила сыграть для малышей. Но откуда она знала эту мелодию? Ту самую, что Сяо проигрывал у себя в голове всякий раз, когда не получалось подолгу уснуть. Он хотел было подойти к девушке и расспросить лично, но замер до того, как сделал шаг. Дыхание перехватило. Сердце заколотилось в ускоренном ритме. Вопросы отпали, едва он увидел глаза исполнительницы. Голубые. Как небеса. — Анемо Архонт способен принимать любой облик по своему желанию. — Сяо поднял крылатую фигурку, осторожно покрутил. Из всех деревянных Божеств она была самая неаккуратная, сделанная без любви и явного желания, будто наспех. — В таком виде наш Бог может не переживать о том, что его узнают. Он свободен в своих передвижениях. — Цвет глаз, да? — желая чем-то занять руки, Венти принялся выстраивать фигурки в единую линию где-то в стороне, почти у края стола. — Ты не думаешь о том, что это простое совпадение? — Не думаю. С той поры случайные встречи не прекратились. Будто издеваясь, судьба снова и снова сталкивала Сяо с Богом, чей секрет он разгадал. То были мимолётный, краткие пересечения дорог, тем не менее Сяо бережно хранил в памяти каждый фрагмент общей истории. Видел, как в облике ребёнка Барбатос помогал маленькой девочке чинить воздушного змея, как под личностью миллелита сопровождал торговцев из Ли Юэ до границы с Сумеру, как в облике молодого юноши подкармливал уличного кота, как под видом старушки выслушивал долгие рассказы пожилой торговки, которой не с кем было поделиться своими историями. Сяо безошибочно определял Анемо Архонта, помогал ему не только цвет глаз, аналогов коему не было, оттенок, что он не способен спутать ни с каким другим. Сяо вело внутреннее ощущение, мягкое тепло, что разливалось в груди, запах яблок, сопровождающий Бога, особенный изгиб улыбки, прищур, привычка склонять голову набок, неаккуратность, из-за которой руки его вечно покрывались шрамами, занозами и ушибами. Из года в год он снова и снова пересекался с Анемо Архонтом. Тот явно не находился в Ли Юэ постоянно, Сяо убеждён, что он путешествовал по миру, ибо часто Бог принимал облик иностранцев и исполнял роль крайне умело, хорошо понимая другую культуру. Вероятно, Барбатос действительно жил дорогой, всюду он прятался за личностью обычного человека и помогал окружающим в серьёзных вопросах и не очень, нёс свою доброту смертным. Было интересно выискивать его образ в толпе, чувствовать, что Сяо стал частью невероятной тайны. Обычно он не решался приблизиться к Барбатосу, предпочитал наблюдать со стороны, но изредка чувства перевешивали здравый разум, и Сяо находил повод заговорить с ним. Было страшно, что Барбатос исчезнет, догадавшись об осведомлённости Сяо относительно его секрета, но далеко не всегда представлялось возможным одолеть неистовое желание подойти ближе. Время шло. Сяо вырос, вместе с Ху Тао они перебрались в порт, где открыли собственную цветочную лавку. Дела складывались достаточно хорошо, жизнь протекала мирно, а главным интересом Сяо до сих пор оставался поиск загадочного Бога среди людей. Ху Тао поначалу посмеивалась над ним, но потом начала всерьёз беспокоиться, ибо сердце Сяо всё дальше уходило от благоговейного почитания к чему-то совсем другому. В то же время она не могла осуждать его, от вида робкой улыбки Сяо, что появлялась на его устах при виде Барбатоса, она попросту таяла от того, какой счастливой и чистой та была. До Сяо же изменения начали доходить запоздало. Тем не менее осознание ударило резко, сразу сломало, выбило почву из-под ног. Однажды Барбатос, притворившись артистом из Фонтейна, выступал на сцене в Ли Юэ, вокруг собралась толпа благодарных слушателей, среди которых затесался Сяо. Он просто стоял там, не слушал сам голос, только смысл слов — потому что звучание было ложью, ненастоящим пением Божества — всматривался в прекрасные глаза. Сяо никогда не обращал должного внимания на внешность Барбатоса, иллюзорную оболочку, только на глаза, что не менялись, отражали истину, а фантазия осторожно достраивала остальной образ по воспоминаниям из детства — белые одежды, капюшон и пушистые крылья. Вдруг сердце Сяо пропустило удар. Сладкий и одновременно с тем горький момент. Улыбка увяла. Шаг назад, затем ещё, после Сяо поспешно удалился с площади, силясь разобраться, что с ним произошло. И это понимание привело его в ужас. Его отношение менялось. Чем больше он наблюдал за Барбатосом, чем больше узнавал о нём, тем крепче становилась его привязанность, и совсем не угасал интерес. Из почтенной благодарности чувства превращались во что-то другое. Могущественное и опасное. Он начинал влюбляться. Отвратительно. Мерзко. Как он посмел? Влюбиться в Божество? В мире не существовало греха ужаснее! Сяо бросило в холодный пот. Забежав в дом, он закрылся у себя в комнате, сполз по стене на пол и погрузился в размышления. Как это произошло? Как он допустил такие грязные мысли в адрес Божества? Нет ему прощения! Всю жизнь он следовал морали Божьей. Ради чего? Чтобы в итоге сделать Анемо Архонта объектом своих греховных мечтаний? Омерзительно. Ногти вонзились в предплечья, раздирая плоть. Он не заслуживал жизни. Барбатосу не следовало спасать его тогда, в детстве. Защитил того, кто имел наглость осквернить чистый образ Господа. Надо покаяться, отречься от неправильных мыслей. Раз его до сих пор не настигла ханахаки, значит ещё был шанс повернуть назад, его чувства пока не укоренились в груди. Он ещё может вырвать их, отсечь, отречься от них. — Я глубоко верующий человек. — повторил Сяо заявление, которое уже сделал раньше. Теперь его словам и вовсе не было причин не доверять. — Моей первой реакцией на возникшие чувства была ненависть к себе, отвращение. Я жаждал избавиться от них любой ценой. Проклинал собственное существование. — Сяо вновь поставил крылатую фигурку на стол, Венти взял её и убрал к остальным, не глядя, так небрежно, что Сяо почувствовал обиду за нелюбимое творение. — Я сильно изменился, закрылся, стал ежедневно посещать храм, чтобы избавиться от этого ужасного позора, молился ночами о прощении. Почти перестал есть и спать. Запретил себе искать облик Анемо Архонта. — Сяо твёрдо был намерен исправить совершённую ошибку. Однако его стремление больше напоминало акт саморазрушения, острой ненависти. Он доводил себя до истощения. Стал похож на оживший труп, совсем забыл, как улыбаться, глаза потухли. — Сестрица Ху Тао быстро заметила перемены, но расспросы ни к чему не приводили. — Сяо не признавался, что с ним произошло, только понуро опускал взор. Вина. Она съедала его день ото дня, буквально выгрызала дыру в груди. Один вопрос гремел под черепом: «Как он смел?» В конце концов, так больше не могло продолжаться. Тёмной ночью Ху Тао бесшумно вошла в чужую комнату, прикрыла дверь за собой и взглянула на сидящего на коленях Сяо перед истлевшими палочками благовоний, его бесцветный взор вперился в пол, а губы до сих пор продолжали что-то шептать. Сколько уже он истязал себя? Состояние его было ужасным. С болью на сердце Ху Тао присела около него, подставляя плечо, на которое Сяо смог бы опереться, но он отказался от помощи, продолжил сидеть с ровной спиной, что будто бы покрывалась трещинами от оказанного давления на плечи. Больше спрашивать Ху Тао не порывалась. За прошедшие недели кошмара она смогла сложить очевидные факты, поняла, что заставило её брата и друга заставить ненавидеть себя до такой степени, чтобы вознамериться довести до смертельного истощения. Дотронувшись до спутанных волос, она настойчиво склонила голову Сяо к своему плечу, уложила, прижалась щекой к взмокшему лбу. Кажется, у него жар. Совсем себя не щадил, даже не собирался принимать лекарства. — Она спросила, болен ли я уже. — словно издеваясь, кашель опять разодрал грудь Сяо, вынудив сложиться пополам, сквозь пальцы на стол капнули алые разводы. Ножи в грудной клетке прокрутились, будто стрелки часов совершили полный оборот. — Тогда меня ещё не сразила ханахаки, поэтому я ответил отрицательно. Это вызвало у Ху Тао облегчённый выдох. — Венти, незаметно для Сяо, поднялся со стола, подошёл к нему, внезапно дотронулся до окровавленного подбородка, приподнял и прижал к уголку губ платок, начал бережно стирать алые капли со сосредоточенным выражением. Несколько бесконечно долгих мгновений Сяо пришлось молчать, позволяя Венти заботиться о нём, когда же тот закончил, он не вернулся обратно на своё место, а привалился бёдрами к столу, сцепил руки на груди и продолжил стоять преступно близко к Сяо. Сглотнув металлический привкус, он продолжил рассказ. — После она сказала то, что, по её собственному признанию, мне слышать не нужно было. Она назвала Сяо невиновным. Ху Тао поделилась, что никогда не считала правильным клеймить любовь к Богу, просто не понимала до конца смысл этого правила и жестоко наказания за его нарушение. Теперь она окончательно уверилась в несправедливости данного порядка. Чувства Сяо, свидетелем коих она была, представлялись Ху Тао чем-то прекрасным, чудесным и нежным, настоящим произведением искусства. Она испытывала счастье от вида влюблённой улыбки её друга. Но вместе с тем её одолевал страх, ведь она знала, какие последствия ожидали Сяо за его невинную любовь. Болезнь, порицание и смерть — либо от цветов, разорвавших грудь, либо от рук палача, вершащего суд Божий. Естественно, что Ху Тао предпочла бы, дабы Сяо забыл о своих чувствах, пока ещё был шанс, вернулся к обычной жизни. Не потому, что она считала его любовь грязной, а потому, что желала ему спокойной судьбы. Однако решение Сяо истязать себя виной было ещё страшнее. Нет у неё сил дальше смотреть за его страданиями, потому Ху Тао посмела сказать ему столь неосторожные слова — на нём не было греха, даже если законы этого мира считали иначе. Разве может столь чистое чувство являться грехом? Разве может тёплая привязанность заслуживать смерти? Выслушав её исповедь, Сяо будто бы прозрел. Сейчас он не был готов отказаться от прежних убеждений, но мысль, вложенная ему в голову стараниями Ху Тао, уже пустила корни. Действительно ли он отвратителен только потому, что полюбил? Он не знал ответа. Тем не менее в ту ночь, полную безмолвных слёз, Сяо нашёл в себе силы обнять Ху Тао и пообещать прекратить уничтожать себя. Он постарается сделать так, чтобы ей не пришлось снова бояться за него. Быт вернулся в прежнее русло. Вдвоём они работали в цветочной лавке, помогали друг другу и старались не думать о том, через что им пришлось пройти. Сяо запретил себе лишний раз вспоминать о голубых глазах, благо ему повезло, и Анемо Архонт отправился в новое путешествием, не появлялся в Ли Юэ. Всё шло своим чередом. К сожалению, продлилась идиллия каких-то пару месяцев. И Сяо очутился на коленях на могиле своей сестры. Какая быстрая, внезапная, несправедливая смерть. Ху Тао отправилась за новыми цветами, ей нравилось самой собирать их время от времени. Сяо собирался составить ей компанию, но сестра попросила его остаться в лавке и поработать как следует, близились праздники, народ нуждался в свежих цветах, это отличная возможность для них, глупо её упускать. С доводами Сяо согласился, поэтому спокойно отпустил Ху Тао в путь, попросив только не подниматься в горы, так как там опасно в это время года. С широкой улыбкой Ху Тао крикнула через плечо, удаляясь, что не станет ничего обещать. У неё было чёткое намерение принести для Сяо его любимые цветы Цинсинь, а те росли как раз на вершинах гор. Она собиралась подарить братцу хорошие воспоминания. Домой Ху Тао не вернулась. Сорвалась. Разбилась. А всё потому, что хотела порадовать опечаленного брата. Из-за него она отправилась в горы. По его вине она погибла. Так резко. Неожиданно. Нечестно. Её смерть сломала Сяо, растоптала, вывернула наизнанку. Несколько дней он даже не мог пролить слёз, дыхание застревало в горле вместе со всхлипами. Только сейчас, здесь, перед могилой, эмоции наконец вырвались наружу. Это было похоже на бурю, на убийственную волну, хлынувшую на берег и забравшую с собой всё живое. Отчаяние завладело им. Потеря единственного близкого человека сделала существование Сяо бессмысленным. У него не было семьи, родителей, никого, только Ху Тао прошла с ним долгий путь с раннего детства до сегодняшнего дня, они заботились друг о друге, поддерживали, считали роднёй. А теперь она умерла, потому что пожелала подарить ему улыбку. С пустым выражением лица Сяо поднял нож, тот, что обычно использовал для обрезки цветов, схватился за рукоять двумя руками, что не дрожали, не тряслись, направил лезвие на себя. Плевать. Ничего не имело значения. Он просто не мог дальше выносить эти мучения. Резкое движение. Глаза зажмурились, предвкушая боль. Кровь окропила свежую могилу. Однако лезвие не достигло его тела. Что-то помешало. Глаза медленно приоткрылись. Чужая рука. Она поймала лезвие, с силой сжала, не позволила трагедии произойти, нож вспорол чужую конечность, безжалостно вскрыл, но незнакомец до сих пор не собирался отпускать его. Глаза скользнули выше. Столкнулись с безоблачным небом, что испуганно взирало на него сверху вниз. Внешность не играла роли, Сяо не обратил на неё и десятой доли внимания, ибо ему было достаточно глаз. Хватка на рукояти ослабла, тогда и внезапный спаситель отпустил лезвие, дал ножу упасть. Его доброе Божество вновь явилось, чтобы спасти столь никчёмную жизнь. Без лишних слов Барбатос отвёл Сяо домой. Туда, где запах цветов отныне неизбежно будет напоминать ему о смерти. Сяо не сопротивлялся, покорно указал путь, позволил тащить себя, как тряпичную куклу. В этот раз Барбатос выглядел как выходец из Мондштадта, но данный факт мало интересовал Сяо. Дома Архонт усадил Сяо за стол, всунул в его руки чашу с горячим чаем, укутал пледом, ибо тот ужасно продрог от внутреннего холода, разлившегося по венам вместо крови, нашёл чем перевязать собственную ладонь, так как было бы странно, если бы его рана тут же затянулась, верно? Затем опустился на стул ровно напротив Сяо. Угнетающая тишина — подруга смерти. Пустой взор Сяо врезался в чашу с чаем. Какой же он жалкий. Собирался наложить на себя руки, чего Ху Тао никогда бы ему не простила. Ни за что. Если бы он умер сегодня, то оскорбил бы её память. А спас его… Снова Анемо Архонт, появившийся будто из-под земли. Давно он не наведывался в Ли Юэ. И первое, с чем столкнулся — нож в ладони. Стоило ли Сяо извиниться? Никакие слова не приходили на ум. Он несколько раз попытался связать мысль, но та так и оставалась неозвученной. Смирившись, он попробовал хотя бы пригубить чай. Сладко. Такой обычно заваривала Ху Тао. Нет, не совсем, но в похожем духе. Флейта. Глаза Сяо расширились. Не веря своим ушам, он осторожно поднял взгляд на Барбатоса. Тот действительно играл, под его пальцами лежала флейта. Знакомая убаюкивающая мелодия. Та, что служила ему колыбельной. Он впервые видел, как Барбатос играл на флейте. В своих людских формах он обычно пользовался исключительно лирой. Трель флейты Сяо слышал лишь в детстве, сквозь сон. Чаша чуть не выпала из его рук. Он смотрел, как бинты покрывались красными пятнами от вновь открывшейся раны, но почему-то не смел попросить остановиться. Лишь слушал. Вникал. Мозг опять дорисовывал расплывчатый образ из воспоминаний, использовал в качестве основы нежные голубые глаза, прячущиеся за густыми ресницами. Узел по центру груди чуть ослаб. Надо же. А Божество вдруг показалось ему совсем близким, досягаемым. В нём гораздо больше земного, чем Сяо полагал. Наверное, впервые он посмотрел на Барбатоса как на кого-то равного, не на всезнающего, безмерно доброго, понимающего Бога, а как на обычного заботливого человека. За прошедшие годы Сяо убедился в глубокой любви Барбатоса к народу, но теперь он будто бы узрел корни этих чувств. Анемо Архонт попросту не отдалялся от людей. Никогда. Барбатос представился путешественником. Удобное прикрытие. Сяо почти улыбнулся, но всё-таки боль потери перевешивала мимолётную радость. Вместо этого он попросил путешественника рассказать что-нибудь о местах, в которых он побывал, тот с готовностью согласился. Барбатос поведал о землях молний, о просторах бескрайних вод, о непроходимых лесах, о выжженных полях сражений, о снежных покровах и льдах, о долинах одуванчиков. Говорил о множестве людей, что повстречал на своём пути, о музыке, что слышал, о песнях, что заучивал, о стихах, что писал. Сердце Сяо зашлось в ускоренном ритме. Он будто бы правда слушал простого человека, влюблённого в дорогу, ведомого любопытством. Не верилось, что это прикрытие. Нет, Барбатос несомненно честен в своих эмоциях от пережитых приключений. В чём-то Сяо находил отражение собственных взглядов. По крайней мере, он более чем разделял неутолимый интерес Барбатоса, влекущий к новым открытиям. А он любитель поговорить. Но Сяо не против. Так было проще заглушить рвущие душу размышления, да и он никогда не отличался умением поддерживать долгие монологи. Потому он слушал. Внимательно. Улавливал любую деталь. Ему выпала возможности быть настолько близко к Божеству, что занимало его шальные мысли. Вот бы Ху Тао тоже смогла его послушать. Наверняка они бы поладили. Характеры у них во многом схожи. Какими чудесными друзьями они стали бы… Будь судьба немного милосерднее. — Я уснул прямо за столом. — сказал Сяо, сорвашись на смех. Приглушённый, чуть нервный, но достаточно счастливый, цепляющий. — Уткнулся лицом в сложенные руки и отключился. Утром моё Божество уже покинуло меня, напоследок оставив записку: «Живи ради той, кто желала видеть твою улыбку.» А ещё там лежал цветок. Цинсинь. — прощальный подарок превратился в завершающий удар выдержке Сяо. Он бережно погладил цветок, не прекращая думать о голубых глазах, минувшей ночи, что теперь казалась ему сном. — Как вдруг мою грудь сдавил спазм. Я закашлялся. После чего обнаружил на ладони окровавленный белый лепесток Сесилии. В тот день, когда я увидел в Боге человека, мои чувства окончательно прояснились. Так пришла любовь. А я смирился с ней. Вина уже не терзала меня. Я помнил о словах Ху Тао и наконец смог их принять. — Для чего же ты пришёл в Мондштадт, раз не за покаянием? — на выдохе пробормотал Венти, дотронулся до пульсирующего виска. Как некстати у него разболелась голова. — Разве не очевидно? За защитой. — здесь, в соборе, грешникам вроде него предоставляли не только возможность отказаться от чувств и попытаться спасти свою жизнь, но и прятали от порицания общества и гонений церкви. В любом другом месте Сяо грозила бы смерть. Это правило другие регионы не планировали отменять по примеру Мондштадта. Не только из-за укоренившейся неприязни. Вовсе нет. Многие рассматривали казнь, как высший акт милосердия. Ханахаки — жестокая мука, мучительная смерть, разрывающая человека изнутри. В подобных случаях казнь в самом деле выглядела милостивым избавлением от длительных страданий. К тому же во многих регионах считалась способом очищения души от пятна греха, формой искупления. — Но я и подумать не мог, что удача снова улыбнётся мне. — неожиданно проговорил Сяо, в его глазах появился доселе невиданный блеск. Рука потянулась к лицу Венти, что по-прежнему возвышался над ним, подпирая стол. Подушечки пальцев неощутимо дотронулись до щеки, Венти не отпрянул, только чуть заметно вздрогнул. Улыбка распустилась на губах Сяо. — Эти глаза я узнаю из тысячи, моё Божество. Небесный свет в земной оболочке. У него не было шанса не отличить эту неповторимую красоту. Затем Сяо подметил и прочие детали, вроде запаха яблок, наклона головы, интонации, манеры речи, походки, улыбки. Снова он повстречал своего Бога, своё дивное наваждение, которому отдал хрупкое человеческое сердце. Ресницы Венти затрепетали, губы взволнованно поджались. Предполагал, что Сяо раскрыл его личность, пока слушал чужую историю, но до последнего надеялся на лучшее. — Голубые глаза не так уж редко встречаются в Тейвате. — неудачная попытка переубедить. Ладонь Сяо уже увереннее легла на мягкую щёку, сердце его затрепетало от долгожданного удовольствия прикосновения, а в горле опять застыл противный вкус крови. Чувства бурлили, усиливая смертельную болезнь, служили удобрением для Сесилий в его лёгких. — Не пытайся мне лгать, моё Божество. — в том не было смысла, Сяо догадался. Пальцы Венти впились в край стола от безысходности. Не заметил, как очутился в ловушке. — Всё встало на свои места, когда я повнимательнее рассмотрел твоё лицо. — И что же ты в нём узрел? — разве Сяо не упоминал, что принципиально игнорировал любые облики Анемо Архонта, концентрировался на сути, а не на оболочке? Почему сейчас он решил отойти от привычных действий? — Своего давнего спасителя. — подобно приговору прозвучал вердикт. Венти заторможено моргнул. Подобного он ожидать не мог. — На протяжении многих лет я старался вспомнить лицо Бога, что явился ко мне в детстве и защитил, но детали всегда расплывались. Однако сегодня они встали на свои места, едва я присмотрелся к твоему лицу. Именно его я видел той ночью. Печальное и обеспокоенное. С теми же косами, что тогда почти полностью прятались под капюшоном. Думаю, я не ошибусь, если скажу, что это и есть твой истинный облик, верно? — учитывая, что именно в нём у Венти в тот раз были белые Божественные одеяния и крылья. Выходит, вот какова настоящая внешность Анемо Архонта. До чего иронично, что именно её он использовал ныне в Мондштадте, притворяясь священником. — Здесь никто, кроме епископа, не знает о моей личности. Потому прошу тебя не поднимать шум. — тон Венти покрылся коркой льда. Никогда до сегодняшнего момента Сяо не слышал его таким. Венти взял чужое запястье, убрал от лица, выпрямился, отошёл на несколько шагов. Резкая перемена в настроении поразила. Он будто возводил стену между ними. — Я понял, что ты не считаешь свой поступок греховным. — вернулся к прежней теме, отбросил в сторону рассуждения о своей природе. За его ходом мыслей Сяо совершенно не поспевал. — Но и ты пойми, что без раскаяния тебе не спастись. Только отринув чувства, ты сможешь избавиться от мучений. — Но я не хочу… — договорить ему не дали, наглым образом перебили. — На сегодня исповедь закончена. Поговорим завтра. — Венти первым прошёл к занавесу, обернулся напоследок со всё тем же нейтральным выражением лица, практически лишённым эмоций. — Подумай хорошенько, Сяо. Стоит ли твоё упрямство загубленной жизни? Потому что Богу никогда не полюбить человека. Такие создания просто на это не способны. От нечего делать Сяо отправился блуждать по территории собора. Как внутри, так и снаружи. Сталкиваясь с Сёстрами и священниками, он периодически ещё ловил на себе острые взгляды, но откровенной вражды не наблюдалось. Всё-таки служители Бога понимали, что направлять заблудшие души на истинный путь было частью обязанностей представителей церкви. Неважно, что грех Сяо повергал их в ужас. По крайней мере, у него за спиной не шептались, не тыкали пальцем, не кричали слова обвинения. Этого достаточно, чтобы Сяо чувствовал себя комфортно в стенах собора. В Ли Юэ же, едва только окружающие прознали о болезни Сяо, как сразу заклеймили его преступником. Цветочную лавку пришлось закрыть, а самому Сяо — перебраться подальше от столицы, пока представители религии не решили бы покарать его. В одну секунду добрые соседи обратились опасливыми наблюдателями, что не желали иметь с ним дел. Случилось это через пару месяцев после смерти Ху Тао и последней встречи с Барбатосом… Нет, с Венти. Это имя шло ему не меньше Божественного. Какое-то время Сяо ещё удавалось скрывать ханахаки, но однажды он просто подавился кашлем посреди площади, вмиг обесценив прежние старания. Около месяца он провёл в уединение за пределами порта, затем же принял решение отправиться в Мондштадт для поиска последнего пристанища. Понятно уже, что ему светила только смерть от удушения цветами, тем не менее Сяо собирался встретить её в безопасности. В месте, где всё пропитано чистой любовь к Богу. Давно уже он собирался посмотреть собор Фавония, в следующем году они с Ху Тао планировали путешествие до Мондштадта. Однако она не дожила до зимы. Скончалась раньше, чем мечта исполнилась. Теперь Сяо был здесь один. Без неё. К собору примыкала обширная территория. Школа — догадаться не трудно по виду громко смеющихся детей, что проносились вокруг. Надо же, какими свободными они казались. Сяо полагал, что при церкви будут более строгие порядки, но Мондштадт в очередной раз оправдал звание города свобода, наследия идеалов Барбатоса. С возвышенности, на которой располагался собор, Сяо хорошо было видно широкую площадь, где вовсю проводились репетиции хора. И детского, и взрослого. Утеплённые накидки виднелись тут и там, преимущественно на детях, взрослые пока не обращали должного внимания на подступающий зимний холод, Сяо тоже довольствовался не шибко тёплой накидкой, которую ему дали на замену походного плаща, но вот детей старались не переохлаждать, даже если ледяные ветра ещё не буйствовали. Мимолётно Сяо столкнулся взглядами с одной из Сестёр, пожалуй, самой мрачной из всех. Розария, он запомнил её имя. Кажется, она довольно близка с Барбарой. Суровая Сестра кольнула его своим вниманием, после чего резко отвернулась. Вероятно, он совсем ей не нравился. Пожав плечами, Сяо возобновил процесс изучения территории. Завернул за угол, прошёл вглубь территории собора. За резным забором в нескольких метрах от него показалось кладбище. Рассматривать его Сяо не пожелал, только задумался, где же будет похоронен он сам после смерти. Не придал значения мрачным думам, пошагал дальше вдоль стен собора. Воистину огромное строение. Помнится, он слышал, что в прошлом собор был в несколько раз меньше, но тысячу лет назад, когда Мондштадт превратился в столицу мира с признанием местного Архонта всеобщим Божеством, собор вознамерились перестроить. И вот теперь он стал таким, величественным, но совсем не угнетающим, несмотря на масштабы. Как им удалось? Разве человеку не свойственно трепетать перед чем-то столь пугающе большим, к тому же с сакральным, священным значением? Сяо правда трепетал, но только от восторга, совсем не от страха. Снова поворот, добрался до заднего двора и тут же застыл, поражённый до глубины души. Стеклянный купол был вовсе не тем, что он мог ожидать увидеть. Теплица? Закрытый сад? Выглядело именно так, учитывая обилие зелени и цветов под надёжной защитой от грядущей зимы. Любопытство взяло верх, как будто Сяо опять впал в детство. Успокаивала мысль, что будь Ху Тао рядом, она бы уже первая помчалась к застеклённому саду. В несколько широких шагов Сяо преодолел расстояние, показавшееся ему преступно огромным, дотронулся до прозрачной двери, что была немного приоткрыта, шагнул внутрь. Запахи тут же врезались в нос, от них почти закружилась голова. Адаптироваться получилось быстро, и вот уже ароматы не перебивали друг друга, наоборот, они сливались в уникальную, мелодичную гармонию. Только войдя в закрытый сад, Сяо понял, что снаружи всё-таки подкрадывались холода, стремительно и нагло, ведь его пальцы немного онемели и оттаяли сейчас под объятиями тепла. Зелень здесь насыщенная, пышущая жизнью, не шла ни в какое сравнение с травой снаружи, что готовилась укрыться под снегом, сбрасывала краски. Деревья в саду пушистые, с мохнатыми шапками, в отличие от практически полностью оголившихся веток во внешнем мире. Но главным достоянием сада по праву Сяо посчитал цветы. Их обилие и разнообразие поражало. С каждого уголка света по диковинке. В одной части сада пестрели фиолетовые оттенки Инадзумы, в другой в маленьком пруду распускались золотые лотосы Сумеру. Было достаточно и мондштадтских растений, начиная Ветрянными астрами и одуванчиками, заканчивая излюбленными Сесилиями. Были и гиацинты. Розовые, ласковые, невинные. Сразу вспомнилась картина на стене в комнате, где поселили Сяо. Логическая цепочка не успела сформироваться, потому как глаза Сяо зацепились за какую-то табличку вдали, он прошёл вглубь и вдруг открыл для себя, что данная часть сада имела достаточно много деревянных табличек, а цветы в ней уже не были поделены на какие-то секции или группы, нет, встречались клумбы и с Ветряными астрами, и с цветами из других краёв. Озадаченный столь нетипичным распределением, Сяо обратился к надписи, надеясь, что та сможет прояснить ситуацию. Гиацинтия. Что? Оторопело моргнул. Имелись в виду гиацинты? Но табличка установлена в клумбе с совершенно другими цветами. Какой в том смысл… Нет, подождите. Не гиацинт. Гиацинтия. Неужели это имя? Будто ушат ледяной воды. Не веря увиденному, Сяо взглянул на табличку в следующей клумбе. Снова имя. Среди цветов. Так повторялось снова и снова. Обычно это были разные растения, но пару раз повторялись Сесилии, и среди них одна из табличек выглядела довольно-таки свежей. Надпись гласила: «Далия.» Теперь сомнения точно отпали. Мимолётом Сяо слышал, что так звали прошлого епископа собора Фавония. Кажется, он выяснил, что с ним случилось. — Это кладбище. — озвучил неутешительный вывод. Колени дрогнули, а к горлу подкатила тошнота вместе с острыми лепестками. Не вздохнуть. Грудь сдавливало до невозможности. Рёбра крошились под узлами стеблей. — Здесь спят жертвы ханахаки. — появление Барбары совсем не испугало. Сяо уже заметил её присутствие пару секунд назад. Видимо, Сестра всё это время находилась в саду, поэтому дверь была приоткрыта. На негнущихся ногах Сяо обернулся к ней. Та занималась тем, что поливала из лейки клумбу с именем Гиацинтия, не осмеливаясь поднять на него взор. — Как те, кто погиб от неразделённой любви, так и те, кто возлюбил Господа. — умирая, заражённые покрывались теми цветами, что разрывали их грудные клетки, бутоны буквально вырывались наружу из мёртвых тел, ломали кости, разрывали плоть и покрывали больного. Потому все клумбы, отмеченные табличками, были вовсе не очередной частью сада, а могилами. Корнями эти цветы обвивали трупы. Это же объясняло, почему Сесилии встречались несколько раз — потому что не один человек погиб от греха любви к Богу, пусть из тех табличек большинство было очень старыми, за исключением, пожалуй, той, что принадлежала покойному епископу. — Его Преосвященство Далия покинул нас каких-то два года назад. Он был последней жертвой грехопадения. До вашего прихода. — злая ирония. Глава церкви скончался от того, что считалось страшнейшим преступлением против Бога. — Он мучился очень долго, однако, подобно вам, отказывался признавать вину, сколько бы его ни уговаривали. Сестра Розария была особенно привязана к нему, считала своим благодетелем, наставником. Потеря столь близкого человека сломала её. — наверное, поэтому она смотрела на Сяо так остро. Быть может, ей руководила не неприязнь, а личная боль, связанная с грехом любви. Видела ли она в ситуации Сяо отражение того, через что прошёл её родной человек? — Его преподобие Венти проводил с ним долгие беседы, что тоже не возымело эффекта. Его Преосвященство скончался. Людям мы так и не раскрыли правду о его болезни, не сказали, что эта ханахаки была обращена к Богу. — А что насчёт Гиацинтии? — Сяо чувствовал, в какую сторону лучше свести диалог, чтобы получить нужную информацию. Не зря в его комнате висела картина. Не зря Барбара так неоднозначно отзывалась о ней. — Буду ли я прав, предположив, что она раньше жила в той комнате, где я остановился? — Верно. — Барбара опустила лейку на пол, присела перед цветущим кустом соседней могилы, выудила изогнутый нож, собираясь обрезать лишнее, выровнять форму. — Гиацина родом из Фонтейна. Когда та была ребёнком, её повстречал Его преподобие Венти во время очередного путешествия. Наверняка вы ещё не слышали, но он не так часто находится в соборе. На самом деле почти никто никогда не знает, где он пропадает, в какой момент решит отправиться в путь. Только епископ. Его Преосвященство Далия всегда таинственно улыбался и говорил нам заботиться о своих делах, не лезть в чужие. Нынешний епископ придерживается той же позиции. Потому положение Его преподобия Венти при церкви всегда было очень высоко, но мы, откровенно, мало что знаем о нём и его делах. — для Сяо не секрет, каковы причины отсутствия Венти в Мондштадте. Он правда путешествовал, тут и там совершал маленькие чудеса для простых людей, дарил им радостные воспоминания, помогал и наставлял, принимая разные облики. В Мондштадте же он, как выяснилось, имел одного доверенного человека в лице главы церкви, который помогал ему вести свои игры в прятки, поддерживая легенду странствующего священника. — Так вот, в Фонтейне он повстречал маленькую Гиацину, оставшуюся без попечения родителей на милость местной церкви. Девочка пожелала уйти с ним, и он согласился. Некоторое время они путешествовали вдвоём, за этот период Гиацина очень привязалась к благодетелю. Когда же они прибыли в Мондштадт, Его преподобие Венти повелел Его Преосвященству Далии позаботиться о малышке. Та начала проходить обучение, как прочие дети, а ещё изъявила желание стать Сестрой. Мы с ней… Были близки по возрасту, разве что Гиацина на несколько лет постарше. — Вы были друзьями? — от вопроса Сяо рука Барбары соскользнула, нож чудом не вошёл в ладонь, она успела убрать её. На глазах поступила пелена слёз. Пришлось пожалеть, что он полез в такие глубокие раны, но отступать поздно. — Да. Она была мне, как семья. Я потеряла старшую сестру вместе с обоими родителями, поэтому у меня не было никого ближе неё и, пожалуй, Розарии, моей дорогой подруги. Гиацина была чудесной. Доброй, отзывчивой, очень смелой и находчивой. Там, где мне не хватало характера, она умела сиять по-настоящему. Мы росли вместе, учились, стали Сёстрами. Нас связывала и крепкая вера в Бога, готовность отдать всю жизнь служению вере. Но ещё она была очень близка к Его преподобию Венти. Иногда казалось, что он воспринимал её, как дочь. При каждом его возвращении из путешествия Гиацина мчалась к нему быстрее остальных, утаскивала за собой, чтобы рассказать свежие новости. Дольше Гиацины он мог разговаривать только с Его Преосвященством Далией за бокалом вина. С ним они тоже поддерживали крепкую дружбу. В конце концов, раньше на органе в соборе играл именно Его Преосвященство. А сейчас никто, кроме его ближайшего друга, не осмеливается взять на себя эту роль. — какая страшная трагедия. Далия точно был очень дорог Венти, но тот погиб от любви к нему же. При этом Далия, видимо, знал истинную личность Анемо Архонта, что совсем не делало ситуацию мягче. А Гиацина? Была ли она осведомлена о сущности своего благодетеля? Как бы там ни было, её гибель, несомненно, сломала Венти не меньше потери друга. — Этот дивный сад принадлежит Его преподобию Венти. Все растения, цветы и деревья в нём выращены его руками, его любовью. Однако из-за частых путешествий ему то и дело приходилось просить кого-то присмотреть за садом. Обычно Его Преосвященство Далия занимался им, но у него было достаточно других дел, как у епископа. С появления Гиацины данная обязанность легла на её плечи. Только ей, помимо Далии, он осмеливался доверить творение своих рук. Так что, частичка её души вложена в этот тихий сад. А картина в комнате тоже нарисована Гиациной. Её имя часто ассоциируется с чем-то печальным из-за значения цветов гиацинтов, в церкви в Фонтейне ей предлагали выбрать новое, более удачное имя, но она отказалась, потому что Его преподобие назвал её имя символом свободы выбора и перемен. Как на него посмотришь, так оно и засияет. С того момента Гиацина пожелала доказать миру, что она вовсе не вестник печалей. Картина — очередной её бунт. — Барбара закончила обрабатывать цветочный куст, выпрямилась, отряхнулась от пыли. Немного нервно, отрывистыми движениями. Воспоминания явно давили на больную мозоль. Или, вернее, на незаживающую рану. — Как давно она погибла? — Сяо подошёл к табличке с заветным именем, с горечью взглянул на неё. Несчастное дитя, Гиацина ведь была совсем ещё молода, когда столкнулась со смертью лицом к лицу. Крошечный ребёнок на пороге взрослого мира. — Несколько месяцев назад. — как Сяо и предполагал. До чего жуткое совпадение, что он потерял сестру примерно в то же время. — Заболела ханахаки. Мы до сих пор не знаем, кто взбаламутил её сильное, стойкое сердце. Гиацина до конца не признавалась. Его преподобие Венти совсем отчаялся от известия о её болезни. Бросил странствия, осел в Мондштадте, чтобы поддерживать её, однако болезнь прогрессировала крайне быстро. Моя подруга сгорела в агонии за считанные мгновения и стала частью сада, который искренне любила. После похорон Его преподобие Венти вновь покинул Мондштадт. Однако вернулся достаточно быстро. Потом уже прибыли вы. — Теперь пришла твоя очередь ухаживать за садом? — Сяо понятия не имел, зачем спрашивал нечто подобное. Вот только Барбара почему-то улыбнулась. Безмерно грустно, но очень красиво, аккуратно. Подняла лейку с пола и ступила в сторону выхода, повернувшись спиной к Сяо. — Кто-то ведь должен заботиться об этом тихом мирке. А также хранить покой тех, кто в нём уснул навек. Сяо предпочитал не думать о собственной смерти дольше нужного. Старался смириться с ней, при этом не зацикливаясь, чтобы не сойти с ума. Сегодня он впервые абсолютно спокойно поразмыслил о том, что он точно будет спать спокойно, если его сон станет охранять эта заботливая, добрая Сестра. И смерть уже не казалась холодной и безучастной. Ночью он почти не сомкнул глаз. Не только из-за нескончаемого потока мыслей, что роились под его черепом, как могильные черви, но и потому, что приступы кашля принялись выламывать грудь, стоило принять горизонтальное положение. Поэтому Сяо уселся на подоконнике, прильнул пульсирующим виском к ледяному стеклу и просидел так до самого рассвета, сжимая одежду в районе груди и считая удары сердца. Жизнь стремительно утекала, он чувствовал это, слышал дыхание смерти у себя за спиной. Ханахаки воистину жестока. Просто от представления, что в его теле разрастались цветы, Сяо становилось дурно. При неосторожных движениях он буквально ощущал, как стебли Сесилий сдавливали рёбра, стирали кости в пыль. Они давно уже прорвали лёгкие, эти два бесполезных мешка, которые теперь даже воздух удержать не способны, и при обычном раскладе человек давно бы погиб, но не больной ханахаки, то слишком милосердная участь для него. Стебли цветов окутывали разорванные лёгкие плотно, не давали им прекратить функционировать, закрывали собственными лепестками образовавшиеся надрывы. Так вели себя паразитические растения. Поселялись в организме, разрушали, а потом использовали, как им вздумалось. Лёгкие Сяо уже разбиты, отведённый ему срок подходил к концу, но пока что он ещё неплохо справлялся, потому что лозы были способны удерживать разваливающийся организм. Когда же они перестанут справляться, Сяо точно погибнет. От ощущения крови на языке невозможно избавиться, оно въелось намертво. Любая еда приобретала металлический привкус. Заботливо принесённый Барбарой завтрак был почти не тронут. Желудок требовал от Сяо поесть нормально, но вторая половина организма отторгала пищу. Отказ Барбара восприняла спокойно, ведь ей известно, как тяжело больным ханахаки давались столь обыденные вещи. На подоле её одеяний виднелся небольшой слой пыли, а на плечах покоилась тёплая накидка. Барбара явно пришла с улицы и, вероятно, снова работала в саду. От нечего делать, Сяо попробовал порасспрашивать Барбару о чудном застеклённом мирке. Сам он говорить подолгу не любил, слушать других намного приятнее. К счастью, Барбара была не против поделиться. Сестра сказала, что саду уже много лет, он был здесь до её рождения. Создал его Венти, ведомый увлечённостью к цветам и растениям со всех уголков мира. Из своих путешествий он часто приносил семена, саженцы, новые техники по уходу за цветами. Идея о создании части сада, отведённой под кладбище ханахаки, тоже принадлежала исключительно ему. Как уже говорилось ранее, раньше уход за садом лежал на плечах Гиацины, тем не менее Барбара часто помогала ей, хотя бы присутствием, ведь основными делами Гиацина любила заниматься самостоятельно. А ещё сад, с наступлением тёплой погоды, переставал быть закрытым, стеклянный купол убирали, давая растениям вдохнуть свежий воздух, и зимой, наоборот, прятали обратно. Как правило, Венти присутствовал на обоих этих событиях неизменно: и возводил вместе с ними стеклянные стены, и убирал преграды с приходом весны. Кроме него, Барбары и Гиацины, на помощь всегда приходила Розария, которая не то чтобы любила этот сад, но не могла бросить подругу в таком деле. Часто к ним присоединялся Далия. Подобные моменты… Они по-настоящему драгоценны. — Барбара, тебя ищут дети из хора. — будто из-под земли на пути возникла Розария. Хмурая Сестра практически полностью проигнорировала Сяо, лишь на секунду взглянула. От неё чувствовалось напряжение. Непонятно, вызвано ли оно личной неприязнью или болезненными ассоциациями с покойным епископом. — Я сейчас приду, только закончу здесь. — вздохнув, отозвалась Барбара с явной усталостью. Непроницаемая маска на лице Розарии треснула, острые черты смягчились. — На тебя возложили слишком много обязанностей. Позволь мне позаботиться о нашем госте. — поначалу Барбара обрадовалась, уже собиралась согласиться, но потом поникла, с осторожностью посмотрела на подругу. Правильно ли это? Очевидно, что Розария не хотела иметь дел с ханахаки, тем более с той, что связана с греховной любовью к Богу. — Я буду в порядке. Это ведь часть моих обязанностей. — Барбара поджала губы. Как же изменилась Розария после смерти Далии. Раньше она бы ни за что таких слов не сказала. Из служителей церкви Розария была, пожалуй, самой отстранённой от веры, как бы парадоксально то не звучало, вечно искала поводы увильнуть от работы. Ныне она вызывалась добровольцем, брала на себя больше ответственности, словно в память о покойном наставнике, из уважения к его стремлениям. Впрочем, Барбара хотела верить, что Розария действительно получала успокоение от служения в церкви теперь, когда её сердце нуждалось в бескорыстной и точно родительской любви. Вечерами Розария молилась в одиночестве, трепетно прижимала руки к груди, чего раньше никогда не делала, только по необходимости. Попрощавшись, Барбара ушла на поиски детского хора, Розария же, не говоря ни слова, двинулась дальше, вынудив Сяо последовать за ней. На протяжении всей дороги они не обменялись ни словом, молчание то было довольно угнетающим, давящим, вынуждало желать скорейшего завершения этого вынужденного взаимодействия. Розария привела Сяо к занавесу исповедальни, тот коротко поблагодарил её и прошёл внутрь, про себя надеясь, что ему не придётся каждый день с ней контактировать, как со сопровождающей. Венти уже ожидал Сяо на прежнем месте. Сегодня он выглядел таким же холодным и отстранённым, как в конце прошлой исповеди. Открытие не принесло Сяо никаких положительных эмоций. Безусловно, он ни на что не рассчитывал, раскрываясь перед Анемо Архонтом, не строил планов, он попросту был счастлив от того, что смог увидеться с ним перед смертью. Однако реакция Венти и его поведение очень болезненно ударили по сердцу. Зачем же быть таким жестоким, демонстрировать отчуждение? Не то чтобы Сяо хотел, чтобы Бог проявил сочувствие и понимание, но… Это было совершенно на него не похоже. Венти любил людей, так, как был способен Творец в отношении своих созданий, заботился о них, стремился помогать и радовать. Ведь и с ним он вёл себя иначе тогда, когда умерла Ху Тао, в тот тоскливый вечер, что Венти разбавил мелодией флейты и долгими историями о невиданных краях. Почему же теперь он переменился? Вот что приводило Сяо в отчаяние. — Гуляя по округе, я наткнулся на прекрасный сад под стеклянными стенами. — Сяо медленно отодвинул стул, стиснул пальцами спинку сильнее необходимого, устроился напротив Венти. Тот на миг изнурённо смежил веки. Опять исповедь повернула не в то русло. — Сестра Барбара поделилась со мной его историей. А также она упомянула Гиацинтию и прошлого епископа Далию. Мне бы хотелось узнать, что вас связывало. Несколько долгих мгновений Венти обдумывал ответ. Вернее, старался определиться, нужно ли ему было говорить хоть что-то. В итоге сдался. Не смог оказать сопротивление. Правда он искренне недоумевал, что Сяо ещё жаждал услышать. Основные события Барбара ему уже пересказала, не так ли? Гиацина родилась в Фонтейне. Там же Венти её подобрал, когда отправился на встречу с местной церквью от лица собора Фавония. Не заметил, как за несколько дней привязался к девочке, что всюду увивалась за ним хвостом, тянулась к нему, как к родителю, льнула. Сердце Венти таяло от её открытой детской любви. Тогда он совершил поступок, что совсем не был в его духе — позволил человеку приблизиться к себе. Предложение отправиться с ним в путь Гиацина приняла сразу, не раздумывая. И она также вошла в круг тех избранных, что были осведомлены об истинной личности Венти. Путешествуя с ним на протяжении нескольких месяцев, Гиацина с интересом наблюдала за сменой маскировки Венти, за тем, как он общался с разными людьми так непринуждённо, как будто был обычным человеком. При соборе Гиацина показывала отличные результаты. Полюбилась каждому, сдружилась с Барбарой, получила особое покровительство от Далии. Девочка заботилась о саде Венти с невероятным рвением, как будто тот превратился для неё в смысл существования, а каждую встречу она мчалась к Венти на всех парах, сбивала с ног и висла на шее, как если бы он действительно был её отцом, вернувшимся с работы домой. Что таить, Венти тоже воспринимал её, как родную дочь. Смертные в принципе были для него любимыми, дорогими детьми, но Гиацина занимала почётное место. Надо ли говорить, как тяжело ему было наблюдать за её смертью? Надо ли объяснять, как невыносима беспомощность в момент, когда его дочь стремительно угасала? Цветы извели её, разодрали плоть и бросили в ослабшие руки Венти. Светлый ребёнок покинул его. А Далия? Тот был ему давним другом. Первым человеком за долгое время, которому Венти раскрыл свою личность. И первым, кто позволил Анемо Архонту иметь постоянное пристанище в виде собора Фавония, бережно охраняя тайну некого священника, пропадающего в путешествиях. С ним Венти мог беседовать сутками на пролёт, делиться любым мыслями. Настоящий товарищ, которого у него никогда не было, потому что общение с людьми неизменно строилось на масках, так как Венти не собирался выдавать свою настоящую природу, с Далией же не было причин притворяться. Ни в каком смысле. Ни при каких обстоятельствах. Если бы не проявившаяся любовь, если бы Далия не начал испытывать чувства к другу, что никогда не смог бы полюбить его в ответ, они бы избежали трагедии. — Если бы его сердце умело подчиняться словам разума. — бормотал Венти с полуприкрытыми веками, опустив голову и почти не шевеля губами. Выкручивающая кости агония прорывалась в отрывистых речах. — Или если бы моё умело любить. — но это невозможно. Для Богов любовь недоступна. То привилегия земного. — Сколько бы я ни упрашивал его, он не отрекался от чувств. — палец Сяо взялся выводить хаотичные узоры по столу. Кажется, он более чем понимал Далию. В конце концов, он тоже ни за что бы не отказался от любви, что испытывал к Венти. — Я надеюсь, что ты всё-таки будешь благоразумнее. — вдруг выдал Венти, поймал чужой малость потерянный взор. Слова задели за живое. — У тебя есть шанс повернуть назад. — нож вкручивался под рёбра. Методично и медленно, разрезая мышцы, как натянутые ленты, стебли сдавили кости, стянули до хруста. — Я осознаю, моё Божество, что для тебя я всего лишь очередной человек в твоей долгой жизни, по чистой случайности разгадавший секрет Бога и, к твоей неудаче, слишком часто возникающий на пути по странному стечению обстоятельств. — Сяо не хотел, чтобы его речь звучала грубо или жестоко, ведь он не винил Венти, просто эмоции брали контроль над ним. Конечно, он в курсе, как трепетно его Божество относилось к каждой живой душе, он наблюдал за тем собственными глазами. Имел же Сяо в виду то, что для Венти он не отличался от остальных, не был кем-то особенным, как Гиацина, Далия или даже Барбара, которой он, в конце концов, доверил заботу о саде. В сердце Венти было место для Сяо, но находилось оно среди множества других смертных. — Ты, наверное, и не помнишь меня толком, исключая тот день, когда нашёл меня на могиле сестры. Вот только я бережно храню в памяти каждый краткий миг, что имел счастье видеть тебя хоть краем глаза. Грохот. Стул упал на пол от того, как резко Венти вскочил на ноги, ладони звучно хлопнули по столу, как если бы собирались проломить его, по ощущением, ещё немного, и по дереву побежали бы трещины. Грудная клетка ходила ходуном, челюсти скрипели от напряжения, а в голубом небе собирался разрушительный, губительный шторм, от которого не существовало спасения. И вот снова, незнакомая грань характера, вынудившая Сяо замереть. Лихорадочный блеск затянул широко распахнутые глаза. Что же это было? Неужто обида? Почему? Какой острый импульс пронзил душу Венти? Что спровоцировало бурную реакцию? Почему он выглядел таким оскорблённым, задетым за живое? Впрочем, Венти крайне быстро взял эмоции под контроль, спрятал подальше всплеск чувств, подавил. Хотя изгнать тоску из тона у него не получилось. — Я прекрасно помню, как спас тебя однажды. Тогда, когда ты был маленьким мальчишкой. Твои глаза впились в мою память. Золото. Знаешь, оно считается цветом Небес. Я смотрел в твои замыленные очи и думал, что ты, должно быть, на утро забудешь нашу встречу вовсе. — кто бы мог подумать, что Сяо не просто сохранит драгоценное воспоминание, но оно также ляжет в основу его будущей любви. — И если ты думаешь, что я не замечал наших частых встреч, то ты ошибаешься, Сяо. Я помню всё. Каждый момент, когда, оказываясь в Ли Юэ, я ловил на себе осторожный взгляд золота. Тогда я удивлялся и думал: «Почему же этот мальчишка постоянно оказывается рядом со мной?» Видно, такова была воля наших судеб, что вечно переплетались друг с другом, сталкивали нас. — Венти хлопнул себя ладонью по груди, стиснул одежду, почти разрывая, судорожно втянул носом воздух. — Неужели ты веришь, что я не обращал внимания? Что я не помню тебя, того, с кем, по иронии, контактировал постоянно? Ты ошибаешься, Сяо. Я помню. Я знаю. — пульс Сяо подскочил. Реплики Венти звучали до того сладко, что походили на признание. Выходит, Сяо не единственный тут исполнял роль наблюдателя, Венти тоже не упускал из виду тот факт, что жизнь постоянно сводила их вместе. До чего же волнительно. Дыхание перехватило. — Каждый раз, что ты пытался заговорить со мной, пока я притворялся кем-то другим, не исчез из моей памяти. Каждый раз, что ты дарил мне улыбку, отпечатался в моём сердце. Изначально Сяо был действительно обыкновенным ребёнком, бедное дитя, попавшее в беду, что Венти повстречал в редкий момент пребывания в истинной форме, пока бродил по Ли Юэ и ностальгировал по далёкому прошлому, по временам, когда Боги жили в этом мире наравне с людьми, когда Архонты собирались вместе, будто старые друзья. Та эпоха давно канула в лету, но не стёрлась из души Венти. Сейчас он остался последним из них, единственным, кто не пожелал отрекаться от земного сознания, единственным, кому удалось защитить это право, в то время как остальные были вынуждены замкнуть вечный цикл, уйти в небытие. Почему они спокойно принимали подобную участь? Почему были готовы расстаться с собственными сознанием? До последнего Венти не мог понять ход чужих мыслей, выводов, к которым они приходили. Боги исчезали один за другим. Некоторые из них были ему друзьями. И они мирно растворялись, шепча тёплые прощания, покидали его с улыбками на устах. Как будто бы все они уже давно между собой определили, кому следовало даровать победу, право вступить в новую эпоху. Но его самого никто не спросил. Тысячу лет назад с горными хребтами слился Моракс. Последний друг покинул Венти, напоследок попросив его жить без сожалений, а потом уснул навек с безмятежной улыбкой на устах. Наверное, только в тот момент Венти хотя бы немного проникся пониманием к Богам, покинувшим мир смертных. Слишком уж давило земное естество, приносило много скорби, страданий, проблем. Отрекаясь, Боги возвращались к истокам, к истинному счастью единства с Тейватом и всяким живым существом. Они попросту измучились той дорогой, что были вынуждены проходить, оставаясь маяком для людей, путеводной звездой, теперь они жаждали спокойного сна в объятиях вечности. Боги не считали этот процесс чем-то сродни смерти. Люди тоже не сравнивали такие далёкие, по их мнению, явления. Но Венти с трудом находил между ними различия. И то, и другое — забытье. И пусть Боги не исчезли полностью, а просто лишились сознания, по сути, личности их стёрлись до белого листа, что уже никогда не покроется новыми узорами, красками. Так далеко ли оно ушло от обычной смерти? Подобные думы не отпускали, проносились из раза в раз, нарушая ясность рассудка. Утомлённый внезапно нахлынувшей тоской, Венти брёл по ночным землям Ли Юэ, поминая старого друга, последнего Бога, задержавшегося в смертном миру. Погружаясь в печаль, Венти переставал замечать, что творилось вокруг, не тревожился о том, мог ли кто-либо увидеть его здесь, в довольно уединённой части Ли Юэ, двигался вперёд, не имея конкретного направления, не думая, куда собирался попасть, где хотел бы очутиться, ибо ответ прост — нигде. Весь мир был ему домом, но в при этом никакой из его углов не дарил постоянный покой, рано или поздно дорога завлекала в новое путешествие. Проливной дождь омывал тело, скатывался по белым одеждам, капюшон не позволял крупным каплям добраться до макушки, впрочем, Венти вряд ли обратил бы внимания на данный факт, будучи сосредоточенным на острых переживаниях. Именно в таком подавленном состоянии Венти услышал шум, рёв отродий тьмы и вскрик ребёнка, упавшего на землю. Покрытые дымкой задумчивости очи тут же прояснились. Бедное дитя. Откуда здесь появился этот мальчик? До единственного ближайшего поселения далековато, а территории вокруг считались достаточно опасными, неподготовленные странники тут не блуждали. Щелчок пальцев призвал ветра, что кинулись к монстрам, служа оружием Богу, отбросили и за считанные мгновения разорвали гнилую плоть. Зашевелились крылья, массивные, белоснежные, прелестные дары Небес, и мягкие перья стали лучшей защитой от дождя для маленького мальчика, укрыли. С полминуты он только наблюдал, смотрел на хрупкий силуэт, пряча его от крупных капель, голова чуть склонилась набок. Мерный набат дождя убаюкивал. Кап. Кап. Так тихо, но оглушающе. Из этого ритма вышла бы отличная мелодия. Осторожно Венти приподнял измученное дитя, отмечая про себя невероятный цвет злата, просматривающийся сквозь густые ресницы прикрытых глаз. Дивное чудо. Редко когда у смертного наблюдался такой выраженный оттенок Божественной сути. Помимо восторга, Венти охватило мрачное предчувствие. Поцелованное судьбой дитя… Для него это не сулило ничего хорошего. Но пусть так. Улыбка растеклась по губам, она была слаще мёда. Венти бережно стёр слёзы с детских щёк и отправился дальше, бросив мимолётный взгляд на вездесущий диск луны, перекатывающийся в облаках, частично прятался в них. Понимающе усмехался. Золотые глаза точно взялись преследовать его. Настойчиво, неотрывно, стоило переступить границу Ли Юэ, при том или ином раскладе его настигало золото. Поначалу он ещё удивлялся этим совпадениям, потом начал рассуждать, действительно ли Сяо — он слышал его имя от громогласной девчушки с двумя игривыми хвостиками — намерено искал с ним встреч, знал ли он правду о личности Анемо Архонта, помнил ли хоть что-то о той ночи, когда по воле случая столкнулся с Богом в истинном обличье? Честно, Венти слабо верил, что в своём состоянии Сяо мог бы запомнить хоть какие-то детали. Голова болела думать об одном и том же, поэтому он бросил гиблое дело, просто примирившись с вечным зрителем своих небольших представлений. День за днём. Месяц за месяцем. Год за годом. Интригующе. Как дороги постоянно приводили Бога и человека в одну точку, вынуждали пересекаться, обмениваться взглядами. Забавно. Как украдкой поглядывал на него Сяо, как осторожно порывался заговорить с ним в разных формах, словно для него было наградой услышать хотя бы пару фраз. Очаровательно. Как они оба вели игру, правила которой никому из них неизвестны, но всё равно находили интерес в ней, долю азарта. Необъяснимо. Как они стали частью быта друг друга, будучи, фактически, незнакомцами, чужими, как привыкли искать среди толпы ориентир в виде ярких глаз, уже следуя привычке, традиции. Это было весело. По-простому, по-человечески, по-нелепому, по-бессмысленному. За годы путешествий Венти привык, что люди часто менялись, время бежало вперёд, на смену одним приходили другие, а он, будто бы отделённый от общего потока, наблюдал за тем со стороны, принимал как данность. Близко смертных Венти не подпускал к себе, любил на расстоянии, так, чтобы иметь возможность укрыть крылом от бед, но чтобы никто этого не заметил. Редкие исключения встречались только с относительно недавних пор — его друг и его дочь. Но глупо сравнивать Сяо с теми, с кем отношения изначально строились на правде. А Сяо был уникальным случаем, когда Венти не потребовалось толком личное общение, чтобы привязаться к человеку. Оказываясь в Ли Юэ, Венти ловил себя на мысли, что первое, о чём он думал — как на этот раз он столкнётся с Сяо, при каких условиях, что для этого нужно сделать? Впрочем, последний вопрос неизменно отпадал, потому что, по ощущениям, любые решения приводили его к блеску злата. Что ж, это действительно правда. Их связала сама судьба. Он уже понял это. Сяо любил цветы. У них с сестрой даже была своя лавка в порту Ли Юэ. Данное открытие невольно спровоцировало сердце Венти совершить опасный кульбит, сорваться. Он тоже без ума от цветов, любых. Одна из главных страстей Венти заключалась в сборе диковинных растений со всего мира, после чего он размещал полученные трофеи в саду у собора в Мондштадте. Цветы — его вечная одержимость, неугасающая любовь. Ибо те напоминали ему людей. Разные, непохожие и вместе с тем в чём-то одинаковые, с уникальными чертами и требованиями, приживающиеся в разных условиях. Благоухающая жизнь. Несравненная красота мироздания, облечённая в бутоны, волнующая его хрупкую душу. Для него было обычным делом пропадать в саду целыми сутками в окружении ароматов и нежных лепестков. И он был готов отдать многое за секреты знатоков по уходу за цветами из любой точки Тейвата. Так что, прознав об ответной заинтересованности Сяо к цветам, сердце Венти опять пропустило удар, забилось в совсем незнакомом темпе. Они похожи гораздо больше, чем казалось на первый взгляд. Однажды, прячась под личностью очередного случайного человека, прибывшего издалека, Венти наведался в цветочную лавку, за которой раньше имел удовольствие только наблюдать. Хозяйка в лице вечно оптимистичной Ху Тао радушно встретила любителя цветов и была готова говорить часами о них, так как Венти тоже с радостью делился богатым опытом, давал советы. Сяо прислушивался к разговору, напрямую не вступал, но и не уходил, этого было достаточно, чтобы настроение Венти взлетело до небес. Тогда он сообщил, что собирался приобрести у хозяев семена Цинсинь, чтобы посадить эти белоснежные цветы в Мондштадте, отчего лицо Сяо забавно переменилось, а в золоте промелькнул блеск. Он любил Цинсинь. Очень сильно. Венти осознал чужие чувства в мгновение ока, едва не подпрыгнув на месте от внезапно свалившегося на него восторга. Надо же, как он угадал с выбором. Чего таить, Венти тоже обожал Цинсинь, слишком уж они напоминали ему Сесилии — тоже своевольные, упрямые, прихотливые к пересадкам, но спокойно растущие в абсолютно диких, суровых условиях, обожающие порывистые холодные ветра. Сесилии и Цинсинь выступали будто бы отражением одного целого, двумя сторонами единства свободы. Наконец Сяо подал голос. Отрывистые фразы несли в себе неприятное предупреждение касательно того, что Венти лучше забыть о пересадке Цинсинь, они не приживались нигде, кроме вершин гор, какие бы условия им ни создавали. Однако авантюризм Венти не позволил ему сдаться. Надо попытаться. Сесилии тоже не терпели помыканий, но смогли ведь разрастись на клумбах перед собором. И не только там. Скорее, это не чужие руки вынудили их поселиться в пределах города, а Сесилии благородно откликнулись на вежливое предложение. Они сами решали выживать им или усыхать, шансы всегда абсолютно случайны. Потому Венти убеждён, что цветы Цинсинь тоже однажды согласятся прорасти в его саду, примут его приглашение. Пока что он потерпел очередную неудачу, и из десяти семян не проросло ни единого ростка. Не то чтобы Венти это сломило, хотя определённая доля разочарования не могла не присутствовать. А потом… Счастливая пора подошла к концу. Сперва смерть близкого друга. А некоторое время спустя Гиацина испустила последний вздох, сжимая ослабшими пальцами его охваченную тремором ладонь. В выцветшем мире даже взращенный его чувствами сад не разбавлял серость окружения. В следующем году Венти планировал взять её с собой в путешествие, совсем как в детстве, когда Гиацина впервые отправилась исследовать необъятный мир под крылом Анемо Архонта. Обещание так и осталось пустыми словами, ведь Гиацина не дожила до зимы, до первого снега. Она и Далия стали частью сада цветущих воспоминаний, возведённого Богом в честь погибших. Новая смерть глубоко потрясла Венти. Скорбь вынудила его броситься в бега от собственных переживаний, спрятаться за витиеватыми путями долгих дорог, передав ответственность за сад охотно согласившейся Барбаре. Не успел он выдохнуть и очистить разум, как насмешка судьбы завела его в Ли Юэ, туда, где он столкнулся с чужим отчаянием, что так перекликалось с его собственным. На свежей могиле лежали Цинсинь, золотые глаза уже ничего не различали перед собой, не цеплялись, пальцы решительно удерживать рукоять ножа. И Венти действовал быстрее, чем полностью осознал ситуацию. Рука поймала лезвие, не дала совершить непоправимую ошибку, острый нож рассёк ладонь, капли крови осели на белоснежных лепестках, будто бы предзнаменование грядущих трагедий. Глаза столкнулись. Одинаково испуганные, растерянные, сбитые с толку. А потом Венти наконец прочитал имя на надгробии. Нервный, горький смешок застрял в груди, так и не был озвучен. Ху Тао погибла. Сяо тоже потерял половину души накануне зимы. Отогреть, укрыть и спрятать. Вот о чём думал Венти, уводя Сяо подальше от кладбища. Пальцы его ледяные, как если бы уже начались ужасные морозы, но до них ещё довольно далеко. Это внутренний холод, рвущийся из сердца, что прекратило биться. Горячий чай, умиротворяющая песнь флейты, долгая ночь, полная таких ненужных сейчас рассказов, однако Сяо, казалось, именно что желал слушать истории Венти как можно дольше, только бы не возвращаться мыслями к реальности. А Венти не шибко лучше, ведь его эта нелепая болтовня отвлекала не меньше. Он чувствовал вину за ту осторожную радость, что пришла к нему, робко постучав в запертую дверь, столько бед произошло, а он имел наглость улыбаться сейчас, нести всякую чушь и наслаждаться горячим сладким чаем, пока кто-то замерзал под землёй, засыпал навек. Только вид прикорнувшего под его монолог Сяо разбавлял непреодолимую тоску. Золото оттаяло. Нет, пожалуй, сейчас оно точно расплавилось, растеклось по радужке переливами всевозможных оттенков. Как же он смотрел на Венти, не описать, не передать даже высоким слогом умелых поэтов. В какой-то момент Венти просто запнулся, будучи не в силах вымолвить ни слова под этой нежностью, которой был совсем недостоин. Чем он её заслужил? Почему Сяо не сводил с него глаз? Почему сердце в его груди сходило с ума? Для них двоих эта история не имела счастливого конца. Покинул дом, как только убедился, что Сяо заснул. Не решился трогать его, чтобы убедить перелечь на кровать. Пусть хотя бы так, свернувшись за столом. Напоследок кончики пальцев подарили неощутимую ласку, дотронувшись до макушки. Потом исчезли. Со смешанным чувствами Венти скрылся за горизонтом. Встретились они уже в соборе, как грешник и священнослужитель. Как два заговорщика, что некогда вели сложные игры. Как два знакомых незнакомца. Пальцы перестали перебирать клавиши, орган затих, откликнувшись на суету в главном зале. Лепестки Сесилий покрыты кровавыми разводами. Узрев доказательство греха, Венти почему-то не смог удивиться так, как должно. Только печаль руководила им. Ну почему опять? Почему, Сяо? — И что же ты думаешь обо мне? — вопрос сорвался раньше, чем Сяо успел бы его обдумать. Продиктованный чувствами, пламенной любовью, что становилась лишь сильнее по мере того, как Сяо узнавал Венти с разных сторон, слушал сбивчивое откровение. — Кто я в твоих глазах? — подался вперёд, уперевшись руками в стол, поднялся с места, Венти мгновенно отшатнулся от него, восстановил прежнюю дистанцию. Губы поджались в напряжении. Зрительный контакт длился, по ощущениям, целую вечность, хотя на деле прошло не более десяти секунд. Десяти нагнетающих, безмолвных секунд. В воздухе повисло сожаление. Но оно было направлено исключительно на слова, что совсем недавно лились с уст Венти неконтролируемым потоком. Зря он позволил себе лишнего, выговорился. Теперь ситуация усложнилась втрое. Надо было дальше держать Сяо на расстоянии, неважно, к каким неправильным выводам он пришёл бы, напрасно Венти взялся доказывать обратное, потому что ныне робость Сяо притупилась, на её место пришла пылающая надежда, мечта, коей не дано стать реальностью. Милосердная честность сейчас была подобно жестокой пытке, которой Венти напрасно подверг чужое влюблённое сердце. — На сегодня довольно разговоров. — избежал ответа жёстко, резко, напустил на себя незаинтересованный вид, скрылся за удобной маской холода. — Почему ты уходишь от ответа? — острота чужих слов исколола грудную клетку. К горлу поднимался надрывный кашель, сдерживать его с каждой секундой всё сложнее, цветы разрастались в груди, как безмолвный сад смерти за стеклянным куполом. С по-прежнему пустым выражением Венти отсёк дальнейшие обсуждения. — Потому что ты не услышишь то, чего желаешь. Никогда. — и в этой короткой фразе скрывалось больше, чем звучало. Ясный, однозначный вердикт. Без права на оспорение, пересмотр. Всё давно определено. — Забудь о своих напрасных чувствах. Ведь они не получат взаимности. Сяо не имел ни малейшего понятия, что ему следовало испытывать после откровений Венти, которые закончились железным отказом. Сколько бы он ни гонял чужой монолог в голове, просто не мог примириться с тем фактом, что у них не вышло поговорить действительно по душам. Не в одностороннем порядке, а именно разделить то, что каждый из них переживал. Божество утверждало, что у него не было чувств к Сяо, но та привязанность, что он продемонстрировал, и нежность в его словах противоречили оборонительному холоду. Что Сяо было думать? К какому выводу прийти? Он не знал. Знал только, что лепестки Сесилии всё настойчивее вонзались в его плоть под гнётом разочарования. Надо было чем-то занять себя на остаток дня. Сяо прогуливался по окрестностям города, мысленно благодаря за то, что церковь не ограничивала его передвижения. Он волен идти туда, куда пожелал бы, наверняка и ворота столицы были для него открыты, он смог бы покинуть Мондштадт в любой момент. Если бы хотел. Если бы его сердце не было отдано лорду этого дивного города песен. Правда, какой же тихий, мирный уголок. Казался совсем маленьким, скромным, но таким спокойным. Как колыбель для новорождённого дитя. Притом на улицах было весьма оживлённо, звучала музыка, наперебой голосили торговцы в лучших традициях Ли Юэ — преимущественно на центральной площади — бегали дети, разносился аромат горячей еды. Тут и там появлялись первые украшения, выполненные в форме снежинок и Сесилий — символов грядущего главного праздника зимы, которая уже не то что подступала, а одной ногой перешагнула порог, только мягкий климат Мондштадта не позволил снегу выпасть до сих пор, но скоро придёт его пора, и утеплённая одежда с мехом станет единственным спасением от морозов. В Ли Юэ зима вообще проходила без снега, как правило, лишь в самом детстве Сяо застал настоящие сугробы, в которых он игрался вместе с Ху Тао, после чего та умудрилась слечь с простудой от переохлаждения, а Сяо ещё долго шмыгал носом и жаловался на боль в горле. Всё это неважно. Главное, что они были по-настоящему счастливы. Интересно, как прекрасно будет выглядеть Мондштадт накануне праздника? Сколько белых оттенков наполнит город? Украшения из бумажных цветов да узорчатых снежинок, кругом белые сугробы, на окнах рисунки мороза. Вот бы увидеть эту картину. Дожить до того, когда она воплотится в реальность. По возвращении в собор Сяо опять ощутил себя потерянным, не имея представления, куда ему следовало податься. Тогда он наткнулся на Барбару в окружении парочки детей, что с улыбками до ушей показывали ей свои рисунки. Добродушная Сестра с увлечением любовалась шедеврами, вышедшими из-под детской руки. Глядя на её беззаботность, Сяо невольно опять вспомнил Ху Тао. Нет, они мало чем были похожи с Барбарой, скорее, наоборот, его сестрица выступала полной противоположность кроткой служительнице церкви, но какое-то общее зерно, пожалуй, в них было. Наверное, по-детски наивное сердце. Внимание Сяо не осталось незамеченным, Барбара оглянулась на него, жестом подозвала ближе, дабы тот не стоял в стороне, брошенный целым миром. Дети уже разошлись, переключились на какие-то другие, несомненно, важные занятия, вручив Барбаре стопку рисунков. Сяо не собирался всматриваться в них, но верхний лист буквально сам бросился ему в глаза обилием красок и фигур. Ребёнок изобразил, по-видимому, своих друзей, служителей церкви, учителей — людей было много, и атмосфера в иллюзорном мире царила тёплая. Для них, сирот, это место было настоящим домом, а люди вокруг — семьёй, узы с которой сильнее кровных. Сяо более чем понимал. У него ведь была Ху Тао, девчушка, что не разделяла с ним общее происхождение, но росла под боком. Она была его семьёй. До последнего дня. И до сих пор. Барбара увлекла Сяо за собой. Она направлялась в читальный зал, чтобы привести в порядок секцию детских сказок, за которой вечно требовался пристальный контроль, слишком уж неуловимы порой детские руки. Сяо взялся оказать помощь, и вместе они принялись сортировать книги. Простая работа отвлекала от прочих тяжёлых размышлений. Затем Сяо предпринял попытку расспросить Барбару о её жизни в соборе, та с готовностью взялась отвечать, похоже, полностью избавившись от предрассудков в адрес грешника. Поделилась простыми буднями, короткими историями, связанными, в основном, с детьми, потом переключилась на прошлое, на то время, когда в соборе было особенно радостно её душе, когда Далия и Гиацина ещё были живы. Вспомнила, как вместе они открывали сад с наступлением тёплой погоды, как устраивали пикники за чертой города, как органная мелодия наполняла стены собора, как звенели голоса наперебой, как из путешествий Венти то и дело приносил им диковинные сувениры, маленькие подарки на память, как делился историями о далёких краях, как Розария в такие моменты демонстративно закатывала глаза, но никогда не прерывала его, как потом Венти и Гиацина вдвоём высаживали в саду новые цветы. Всё это было. Когда-то. Слушать Барбару интересно. На самом деле Сяо в принципе любитель выслушать кого-то, нежели поговорить о себе. Точнее, он в принципе не очень хорош в переговорах. Ху Тао всегда на него ворчала по этому поводу, ведь даже за прилавком их совместного цветочного дела Сяо был скуп на выражения. Хорошо разбирался в цветах, любил своё ремесло, но всё равно слова лишнего не вытянешь. Ху Тао злилась, отпихивала его в сторону и выходила к клиентам сама, Сяо же гораздо лучше справлялся с работой по уходу за цветами. Будет честным отметить, что он знал больше тонкостей, чем та же Ху Тао. В общем, Сяо не мастер разговоров. Несмотря на этот очевидный факт, в последнее время он был чуть общительнее, охотнее шёл на контакт. Потому что теперь не было бурчащей под боком сестры, которая взяла бы утомительный процесс на себя. И потому, что теперь у Сяо не было права тянуть. У него мало времени. Если он хотел узнать что-то, ему нужно было наладить контакт. Иначе он так и умер бы, ничего не зная. В том числе о Венти и о тех, кто его окружал. — Розария, почему ты здесь? — Барбара заприметила движение со стороны, из-за книжных полок выплыла высокая женская фигура, несущая в руках чашку. От неожиданности Сяо чудом не выпустил стопку книг, появление Розарии застало его врасплох. Больно уж бесшумно она перемещалась, словно подкрадывалась. — Вот, выпей. — вместо ответа Розария просто протянула Сяо чашку, тот растерянно моргнул, уставился на прозрачную поверхность неизвестной жидкости и только крепче стиснул книги, не понимая, что вообще происходило. — Обезболивающий отвар не следует пить так часто. — отметила Барбара, что до сих преспокойно занималась работой, расставляя книги по местам. — Может развиться устойчивость к нему. — особая смесь трав позволяла притуплять болезненные ощущения в груди, прогоняла ломоту в теле. Не лекарство, но способ избежать затяжных спазмов. К сожалению, организм слишком быстро привыкал к его эффекту, потому отвар можно было принимать только раз в несколько суток. Когда же его действие ослабевало, дозировку приходилось повышать, но положительные свойства тоже ослабевали, как можно догадаться. — Хотя я не чувствую запаха трав. — вдруг высказала мысли вслух Барбара. После она подошла к Сяо, забрала у него книги, взглянула на содержимое чаши и тут же приулыбнулась. — Это освящённая вода. — прояснила Розария, закатила глаза и впихнула-таки чашу Сяо, который, правда, чуть не выпустил её от шока. От ханахаки не существовало избавления, кроме взаимности чувств. Обезболивающий отвар, что Сяо уже принял прошлым вечером, снимал симптомы, вернее, облегчал их восприятие. Освящённая вода же выполняла в чём-то схожую функцию. Чудеса Божественного промысла преследовали верующих, подобно ласковым крыльям Господа. Молитвы приносили не только душевное успокоение, но и порой становились источниками спасения, например, для тяжело больного дитя, чья мать просила Небеса смиловаться над его страданиями. По сути, не сам лорд Барбатос творил эти чудеса, ведь тогда бы в мире стало намного спокойнее. Правильнее сказать, что вера людей, достигая его ушей, обретала силу, отправлялась к Небесам и удостаивалась помощи мира как такого, его законов и принципов. Бог выступал проводником. От земного к неземному, неосязаемому. И наоборот. Сам лорд Барбатос прямо заявил об этом народу ещё очень давно, видно, не испытывая желания приписывать себе чуждую силу. Чудеса случались разные, взять к примеру долголетие, коим наделялись преданные последователи веры. Годы шли для них гораздо медленнее, чем для простого люда. В том появлялась благосклонность Небес и Тейвата к тем, чьё сердце чисто, открыто вере. Собственно, по этой причине священники не удивлялись внешнему виду Венти, который не менялся на протяжении уже весьма внушительного срока, они списывали его молодость на подарок Господа, не думая, что перед ними находился сам Бог во плоти. Что до освящённой воды, то и она своего рода чудо. Грешники, заражённые ханахаки от любви к Божеству, не просто так находили свой приют при церкви Фавония. Молитвы действительно облегчали муки, а раскаяние служило единственным призрачный путём к спасению — никто ещё не прошёл через него до конца, потому что не нашёл в себе смелости отречься от любви, но такая возможность до сих пор считалась реальной. Обращение к Небу, к Богу откладывало приближение смерти, делало её наступление хотя бы чуть менее жестоким. Освящённая вода — очередная вспышка маленького чуда. В отличие от отвара, она не просто заглушала боль, а в самом деле замедляла разрушительные процессы. Но её создание требовало длительной подготовки, чтения молитв и изнурительных ритуалов. При церкви сосуды с освящённой водой хранились, как истинное сокровище, и использовались в исключительных случаях. Сяо осведомлён об этих тонкостях, как и любой достаточно верующий человек. На его родине тоже случались чудеса при храмах и тоже имелись кувшины освящённой воды. Традиции в разных регионах могли отличаться, но вера для них едина. — Разве же я могу принять это? — испить освящённую воду всё равно что коснуться слёз Господа. Каждая капля имела несоизмеримую цену. В роковой момент она могла спасти человеческую жизнь. Разве он, грешник в глазах Небес, имел право воспользоваться даром Божьим? Пусть Сяо отрицал за собой грех, не считал себя виновным в том, что полюбил, он всё равно колебался. Убеждения не так легко изменить. И было бы правильным отрекаться от них? С детства он очень трепетно относился к вопросам религии, ему было тяжело принять собственные чувства, и прошло слишком мало времени, чтобы он зашёл дальше, дал эгоизму взять верх и безропотно позволил устам испить благословение Небес. И как это выглядело бы в глазах служителей церкви? Других верующих? Разве же это не оскорбительно по отношению к ним? Что бы сказала Ху Тао? Нет, она бы поняла, но сестра всегда была немного дальше от Бога, она почитала его, но не столь строго. Она уже приняла греховную любовь Сяо к нему, так что спокойно восприняла бы и это. Но вот он… Запутался в том, что на самом деле правильно. — Этот дар меня попросил передать Его преподобие Венти. — нетерпеливо произнесла Розария. Её явно утомили чужие колебания. — Он далеко не последний человек в церкви. Потому не беспокойтесь о чужом мнении или правильности поступка. Думайте о том, что вам станет лучше. В отражении воды, что переливалась лазурью, как пойманный в ловушку лунный свет, на Сяо поглядывало собственное опечаленное лицо с нервно дрогнувшим уголком губ. После глаза скользнули выше, замерли на Розарии, по чьим эмоциям толком не разобрать, о чём она думала, впрочем, Сяо никогда не отличался умением читать людей. С другой стороны, сейчас он вдруг подумал, что она выглядела обеспокоенной его судьбой, несмотря на показательную неприязнь. Ошибался ли он? Непонятно. Но Розария показалась ему безмерно печальной. Наверное, она правда не ненавидела его, а просто находила в нём напоминание о потерянном наставнике, что ушёл из жизни тем же путём, по которому решительно двигался Сяо. От этих выводов на душе полегчало. Не хотелось бы заводить себе врагов на пороге смерти. Ещё и в стенах собора. Хорошо, если Розария не испытывала к нему отторжения. — Простите, но я не могу. — тем не менее Сяо вернул нетронутую чашу Розарии. В конце концов, у него не было права притрагиваться к Божественному чуду. Пусть сам лорд Барбатос из жалости велел передать его в руки грешника. Ночь. Ужасная духота. Ей неоткуда было взяться, но Сяо попросту задыхался в комнате, ворочался в кровати без шанса на спокойный сон. Картина с гиацинтами на стене то и дело привлекала внимания. Не имея возможности уснуть, Сяо находил утешение в её разглядывании в слабом свете зажжённой лампы. Пульс сумасшедший. Он раздавался прямо в горле, отражался в ушах оглушающим эхом. Дурно. Душно. Плед валялся в ногах, скомканный и позабытый. Часы тянулись до бесконечности. Скорее бы наступило утро. Ещё немного, и он бы лишился рассудка. Стук. Удары сердца лишены порядка. Они быстрые, сбитые, как и поверхностное дыхание. Лежать на спине невыносимо, грудная клетка будто бы проваливалась под невидимым грузом, продавливалась внутрь, кашель выламывал рёбра, в горле скапливалась кровь, от которой проблемы с дыханием только набирали обороты. Ночами ему всегда становилось хуже, это не новость, но сегодня тело ощущалось совсем чужим, непослушным, а кашель рвался наружу с удвоенной мощью, будто отражая разочарование невзаимности, что он испытал сегодня. Почему же? Он не рассчитывал на ответные чувства, не думал о них, не допускал подобных наглых мыслей. Напротив, полагал, что в жизни Венти он занимал ничтожную, жалкую роль случайного обстоятельства, не заслуживающего отдельного места в памяти. Однако что-то неуловимо изменилось, когда он повстречал Венти снова, здесь, в соборе Фавония, когда тот, глубоко обиженный догадками Сяо, сказал, что для него ни один человек не являлся мимолётным событием, и тем более он, Сяо, тот, кого Венти не упускал из виду в равной степени, как Сяо не терял надежды найти знакомые голубые глаза в толпе. Венти сам подтвердил, что Сяо был ему важен. Причём не только как любой другой человек в этом мире. Ведь ни за кем другим Венти не вёл такие настойчивые наблюдения, что в итоге дало Сяо ложную надежду на особенное отношение. Наверное, он опять неправильно интерпретировал. Наверное, услышал то, чего не было и в помине. Зря он полез с расспросами, зря поверил, что его чувства способны найти отклик. Для Божества он мог быть интересным мальчишкой, заслуживающим сочувствия. Но не более, да? Как тошно. С кровати удалось подняться с третьего раза, потому что конечности дрожали и локти прогибались под давлением всякий раз. Воздуха. Дышать невозможно. На ватных ногах добрался до окна, распахнул с такой силой, что запоздало пришло опасения, как бы не вылетели стёкла, судорожно вздохнул через рот, прохладный, нет, уже по-настоящему холодный ветер ударил в лицо, в нём застыл запах первых морозов, зимы. Не помогло. Зря он отказался от освящённой воды? Нет, его мнение не поменялось. Не для него эта милость. Не для него пути к спасению. Он готов принять смерть от любви. Быть может, вопреки мольбам Ху Тао, он так и не снял с себя груз вины за совершенный проступок, потому и стремился наказать себя, не искал успокоения через отречение и раскаяние, а шёл напрямую к каре Небес, к оковам тьмы и вечного сна в промёрзшей земле. Он запутался. Он не мог дать конкретного ответа. Он даже не мог дышать. В его лёгких распускался маленький сад, отдалённо напоминающий тот, что цвёл под стеклом при соборе. Спазм. Колкий, резкий, он скрутил Сяо пополам, вынудив вцепиться в подоконник, лишь бы не осесть на пол, по горлу полоснули ножи, острые лезвия разрезали грудь, и пара белых лепестков очутились на полу вместе с каплями крови. Он чувствовал, как в нём росли бутоны, как они пульсировали, подобно живому организму, как паразитировали на нём, выкачивая все соки, используя кровь вместо удобрения, а лёгкие превращая в благодатную почву. Он чувствовал, как поднимались стебли до самой плоти, как пробирались сквозь рёбра к мышцам, искали путь наружу, создавая впечатление, что, прикоснувшись к груди, можно было бы ощутить выпирающие листья под кожей. Дыхательные пути забиты лепестками. Сяо кашлял и кашлял, выворачивая себя наизнанку, но по-прежнему воздух был недосягаем. Перед взором маячили цветные пятна. Как бутоны гиацинтов на стене. Дивные, невинные, печальные. Малышка, нарисовавшая их, умирала в этой комнате в тех же муках? Чем были наполнены её мысли? Какова была последняя воля? И какой скорбью были пронизаны последние объятия её Бога, на чьих глазах она увядала? Лихорадочный бред диктовал ему действия. Открылась дверь, по коридору раздались беззвучные шаги, только хриплое дыхание выдавало Сяо. Поток картин в сознании хаотичен. Мерещился звонкий голосок Ху Тао, запах цветов, что въелся в мозг из-за работы в лавке, безоблачное небо в радужке глаз. Как жалок он сейчас. Как ничтожен. Но такова его участь, расплата. Только бы вдохнуть. Хотя бы ещё раз. Холодно. На улице начались морозы, ветер пробрался под тонкую рубашку, вмиг добрался до костей, взял в тиски, но даже ему не по силам остановить цветение в его груди и вой крови в ушах. Двигался Сяо неосознанно, не зная, зачем, куда, с какой целью, лишь шёл вдоль стен собора под таким же холодным, как воздух, светом полной луны. Глотку разрывали стебли. Тонкий кровавый след оставался на земле позади, порой в нём наблюдались лепестки Сесилий. До чего порочно. Святая земля осквернена кровью. Если он собирался умереть этой ночью, то было бы лучше сделать это в комнате, тихо и мирно, не доставляя проблем. А он брёл неизвестно куда, давясь разлагающимися лёгкими и пробуя на вкус собственную смерть. Гниль. Холод. Грех. И невинность любви, как таковой. Цветение чувств. Паразит белоснежности. Болезнь, прекраснее которой не сыскать. Ноги подкосились, Сяо припал спиной к стене и скатился вниз, сливаясь с этим зимним холодом. Глубокий вдох, как сотня лезвий. Затуманенный взор изучил обстановку. Сад. Вот куда его тянуло. К стеклянной защите невинного мирка, места, где грех окончательно прощался Небесами. Если он вдруг каким-то образом переживёт эту ночь, то обязательно попросит, чтобы ему позволили ухаживать за садом. Цветы были его страстью и напоминанием о Ху Тао. К тому же здесь под стеклом росли не только растения, но и память о погибших, о таких же жертвах цветения, как и он. Сяо хотел бы перед смертью воздать им дань уважения, хотел стать частью трагичной истории о колыбели, созданной Господом, о беззаботном сне, за которым присматривали его друг, его дочь, его подопечные — все они по очереди и вместе, в той или иной степени. Белые снежинки коснулись макушки. Пошёл снег. Первый в этом году. Теперь окончательно в права вступила зима. Сяо только моргнул, как землю вокруг припорошило. Снежинки крупные, они быстро укрывали под собой поверхность, застревали в ресницах, морозили онемевшие конечности. В Ли Юэ редко выдавались снежные зимы, если сугробы и появлялись, то достаточно поздно, в середине зимы, и держались, как правило, не очень долго, исключая единственную по-настоящему белую зиму, что скрасила детство Сяо. Климат Мондштадта тоже достаточно мягкий, снег здесь выпадал не сразу, как осень отступала, только ближе к завершению первого месяца зимы, к приближению главного празднования года. В этот раз он начался совсем немного раньше положенного срока. Сяо судорожно втянул воздух носом. Пахло свежестью, колкостью мороза. Так ощущалась зима. Не пошевелиться, он будто бы прирос к месту, или, скорее, его тело сковали низкие температуры, что принесли с собой, помимо прочего, сонливость, усталость. Узорчатые снежинки дивно плясали на ветру, тихо спускались к земле. Несколько минут Сяо любовался их полётом, потом снова переключился на сад, что сохранял обилие цветов на фоне белизны налетевшей зимы. Так странно. Но безумно красиво — цветущая зелень посреди снегов, укрытая крылом Бога. Сад чем-то походил на Сяо, в чьей груди тоже расцветали Сесилии, пока вокруг разворачивалась зима. Он был частью этого отголоска природы, и снег аккуратно ложился на его плечи пушистым одеялом. Веки тяжёлые, но закрывать их нельзя, ведь тогда он точно погрузился бы в нерушимый сон. Навеки. — Зачем же ты это делаешь, Сяо? — тень спрятала от лунного света, вкрадчивый голос вторгся в разум. Божество в ночи. Совсем как в прошлом, в то же время иначе. Вместо белоснежных Божественных одежд — символика церкви, вместо крыльев — утеплённая накидка на плечах, а глаза прежние, чистые и ясные, только отстранённости от мирского в них стало во много раз больше. — Ради чего изводишь себя? Ведь я никогда не смогу тебя полюбить. — рассуждал Венти, как о чём-то совершенно обыденном, без капли лишних эмоций. Снежинки застревали в тёмных волосах, осыпались на плечи, делая фигуру Бога ещё холоднее, чем прежде. — Такие существа, как я, просто не способны любить. — маска дала трещину, ровный тон дрогнул, на миг сорвался, Сяо тут же зацепился за эти перемены, присмотрелся к чужому лицу, на котором всё ещё не было ни следа эмоций, но теперь он окончательно перестал верить этой игре в недосягаемость. Он слышал сожаления в сбившемся голосе, тоску и страх, вину и скорбь. — Это доказанный факт. — подобно приговору. Укол боли. Физической, не надуманной. Стебель Сесилии стянул рёбра с немыслимой силой, так, что послышался хруст. Глаза широко распахнулись, кровь хлынула ко рту, ладонь поспешно легла на губы, и кашель застыл спазмом прямо посреди горла. Любовь убивала его медленно, но верно, покуда лепестки пронзали плоть, а листья разрезали кости. Лёгкие слабели, силы постепенно покидали тело. Но он продолжал принимать эту пытку. Отныне как спасение, а не кару за грех. Уже не жалея. Не отрекаясь. Даже в момент, когда получал в ответ жестокое равнодушие Бога к его никчёмным чувствам, ибо то было исключительно милосердной попыткой оттолкнуть, переубедить. Теперь Сяо точно убедился, что его миссия заключалась в этой любви. В том, чтобы подарить её созданию, такому далёкому от романтики, в том, чтобы показать ему новые, неизведанные границы эмоций. В том, чтобы научить его любить. Теперь он понимал и Далию. Более чем. Наверняка он, будучи близким другом Бога изначально, пришёл к схожему выводу. Однако ему не удалось добиться успеха. Шансы Сяо меньше десятикратно. Вот только врождённое упрямство не позволило бы ему сдаться. Не отступит. Не отвернётся. Пусть он развалится на части в угоду высшей цели — показать Божеству истинную любовь. Любовь, в которой он на самом деле нуждался. Любовь, которую он желал познать, но отрицал. Сяо слышал этот немой крик о помощи, чувствовал его, как собственные удары пульса под кожей. — Твои чувства временны. Тебе просто надо перебороть их, отринуть, выбросить. — возвышающаяся тень исчезла, но Венти не ушёл, а лишь опустился на одно колено перед мучеником, потянулся к завязкам на тёплой накидке, непослушными пальцами чудом справился с узлом, стянул единственную защиту от холода, подставив спину ветру и набросил накидку на плечи Сяо. — И тогда эти ужасные страдания закончатся. — Венти принялся затягивать завязки, чтобы тёплая ткань не съезжала в сторону. Ледяная стена собора перестала холодить спину, прикосновения снежинок испарились. Взгляд Венти поднялся к золоту, и дальше справляться с переживаниями было выше его сил, в безоблачном небе собирались тучи, знаменуя приход дождей. — Живи дальше, Сяо. — пламенно прошептал он, горячее дыхание скользнуло по лицу, обогрело щёки, что успел укусить мороз. Будто окончательно потеряв контроль, Венти принул ближе, прижался своим лбом к чужому, ледяному, снова выдохнул прямо в губы. — Я прошу тебя, прекрати. Живи. Не умирай ради любви, на которую такое создание, как я, ничего не сможет тебе ответить. — пальцы Венти до сих пор сжимали несчастную накидку, сминали, тянули. От него веяло теплом. Таким, что не отыскать посреди зимы. То было тепло солнца, его свет, его лучи, согревающие смертных существ. Нежнейшее пламя, что не умело обжигать. — Ответь мне честно. Не увиливая, не закрываясь. — окровавленные пальцы скользнули к бледному лицу, чуть отодвинули, чтобы иметь возможность смотреть чётко в глаза. — Кто я для тебя? Что ты думаешь обо мне? — Ты дорог мне. — не как любое другое создание в этом несовершенном мире, а как кто-то особенный. Потому что никогда прежде Венти не испытывал подобного, не выискивал знакомый силуэт, не стремился ближе. У него был друг, были подопечные, о коих он заботился, была девочка, считающая его своим отцом, но всё то было иным, другим. Почему? У него нет объяснения. Просто знал. Жила в нём какая-то уверенность внутри. — Ты заставляешь моё сердце колебаться. — Венти накрыл рукой холодную ладонь, лежащую на его щеке, прижался к этой ласке, потом чуть повернул голову и дотронулся губами до запястья. Привкус крови и удары пульса — сочетание, от которого кружилась голова. — Но это по-прежнему не любовь. Просто потому, что я не могу, Сяо, как не мог никто из Богов. Никогда. Но если бы я был в силах обойти эту несправедливую судьбу… — Венти вновь взглянул на него большими чистыми глазами, в которых собирались слёзы. Сяо забыл, как дышать, теперь не от разрывающегося горла, а от чувств, что нахлынули на него. — Я бы хотел полюбить тебя. Миг, и Венти притянули ближе, разбив последние крупицы пространства между ними, он удивлённо моргнул, ощутив осторожный поцелуй на щеке, так близко к уголку губ, но не касаясь его. Прерывистый выдох вышел настолько горячим, что заставил вовсе позабыть о зиме. В следующий миг Венти поймали в объятия, он потерял равновесие, завалился вперёд, буквально распластался по Сяо, а тот поспешно укрыл его спину от холода собственными согревшимися руками. Лишняя забота, потому что Венти совсем не беспокоили низкие температуры, он способен хоть босиком пройти по снегу в метель, но Сяо посчитал, что ему действительно холодно, так как он отдал свою накидку. До чего нелепо. Венти вовсе не замёрз. Однако ощущение трепетных объятий вышло слишком приятным. Голова устроилась на плече Сяо, нос лениво провёл по шее, чужие руки бережно погладили по спине, а шёпот раздался прямо над ухом: — Тогда позволь мне дальше любить тебя, моё Божество. — при каждом слове губы чуть задевали кожу, вынуждая Венти дрожать. — Неважно, каким будет мой исход. Позволь мне быть с тобой до последнего вздоха, Венти. Считай это предсмертным желанием, ибо я ни за что не выброшу свои чувства к тебе. — тут поцелуй в линию челюсти стал для Сяо полной неожиданностью. Он был лёгким, невинным и почти надуманным. Однако реальным, как ни посмотри. — Хорошо. Я буду уважать твой выбор. — он не станет просить о покаянии дальше. И проводит влюблённого к последнему вздоху. Понемногу Сяо вливался в местный быт. Притом каждый день был по-своему уникален, потому что при церкви, на удивление, не было строго установленных порядков, по крайней мере, для него, заблудшей души и гостя священных стен, потому всякий раз Сяо понятия не имел, с чего начнётся его день и к какому итогу он придёт. За ним перестали следить Сёстры в лице Барбары и Розарии, так что теперь Сяо был с самого утра предоставлен своим же заботам. Он волен идти, куда пожелал, делать, что угодно. С разрешения Венти ему позволили ухаживать за садом, эта новость крайне обрадовала Сяо, с того момента он подолгу пропадал там, среди растений и дремлющих душ, изучал диковинные цветы, с коими ему раньше не доводилось сталкиваться, читал о них в книгах, пользуясь свободным доступом к библиотеке, расспрашивал Барбару, что часто составляла ему компанию, ведь сад оставался её главной обязанностью и радостью для сердца, а также не упускал шанса узнать больше о цветах от непосредственного создателя укромного мирка в лице Венти. Сестра Барбара удивлялась тому, как часто теперь Венти наведывался в сад во время её работы, обычно он заходил сюда вечерами, когда никто не помешал бы его уединению и безмолвному общению с заснувшими навек мучениками. Теперь же он приходил и днём, с готовностью делился с Сяо секретами цветов, улыбался почти как прежде, как раньше, что невольно вызывало ностальгию у Барбары. Она смотрела на них двоих, склонившихся над пожухлой Ветряной астрой, что тяжело перенесла наступление холодов, на них, сосредоточенных и обеспокоенно рассуждающих о способах спасения бедного цветка, смотрела и думала о деньках, когда с точно таким же лицами здесь мельтешили Гиацина и Далия, пока Розария, не забывая закатывать глаза, не напоминала наставнику, что ему пора вернуться к обязанностям главы церкви, достаточно уже отлынивать от основных дел. Работа в обществе Сяо проходила гораздо веселее, несмотря на то, что преимущественно разговаривала Барбара, её новоявленный напарник был хорош в роли слушателя. В свою очередь, Сяо нравились компания Барбары и общее дело по уходу за садом, потому что это возвращало его к будням в цветочной лавке, к щебетанию Ху Тао и сладковатому аромату, въевшемуся в одежду. Когда же к ним приходил Венти, то сердце Сяо совсем надрывалось, и почти незаметно улыбка появлялась в уголках губ. Хорошо, что Венти не избегал его, наоборот, искал поводы оказаться рядом, потому что Сяо не пережил бы его игнорирования после обещания уважать сделанный выбор. Случайные прикосновения приводили в восторг, смех, что достигал его ушей, развивался мёдом по израненной любовью груди. Как же он счастлив сейчас. В мгновении зимы, где ледяной ветер не имел и шанса добраться до него, укрытого прозрачным куполом. Сидя на зелёной траве, он смотрел на стеклянный потолок, на сизое небо с солнцем, что уже не умело согревать, на спускающиеся, словно посланники Небес, снежинки и думал о том, что это одна из самых тёплых зим на его памяти. Мондштадт понемногу менялся. Кроме сугробов, на улицах начали постепенно появляться характерные украшения. Праздник понемногу приближался, город уже готовился его встречать, невзирая на то, что до его наступления ещё предостаточно времени. Церковный хор разучивал песни, дети делали украшения, вырезали снежинки и собирали бумажные Сессилии. Хотя цветок свободы отлично переносил морозы, из-за чего даже сейчас на площади перед собором среди снега спокойно покачивались белые бутоны, в качестве основного украшения предпочитали использовать оригами. Так уж повелось. К своему стыду, Сяо собирать бумажные Сесилии не умел, сколько бы его ни учила Ху Тао, успеха он не достиг. Тогда Венти взялся помогать ему. Первые попытки смотрелись жалко, Венти искренне старался не хохотать в голос, но не всегда получалось, удивляясь абсолютной неспособности Сяо к оригами, маленькие дети справлялись в несколько раз лучше него под руководством Барбары. С великим трудом и невероятными потерями Сяо удалось сложить Сесилию, вышла она не очень аккуратной, местами кривоватой, однако Венти подобное не смутило, когда он вдруг воткнул бумажный цветок в свои волосы с лукавым прищуром поинтересовавшись, к лицу ли ему. А ему всё к лицу. Игривая грань характера Божества особенно цепляла сердце Сяо. Он во все глаза пялился на ничтожный, по его мнению, цветок в тёмных прядях и боролся с противоречащими друг другу желаниями — умолять Венти оставить его там навсегда или тут же сорвать и выбросить, чтобы он не осквернял чужой образ. Сяо почти склонился ко второму, когда его робко протянутую руку остановил захват на запястье и довольная улыбка. — Мне нравится твоя Сесилия. — объявил Венти, заправил прядь за ухо, задел кончиками пальцев лепесток. — Я не расстанусь с ней. — Она выглядит жалко. — хмыкнул Сяо, но руку убрал. Может, он преувеличивал масштаб трагедии. В таком положении Сесилия смотрелась вполне неплохо, просто очень уж ему хотелось вручить Венти что-то достойное. — Ты обещал уважать мои чувства, но не делай это себе во вред. — Она правда чудесна. — нежно проговорил Венти, от его интонации сердце Сяо зажало в тиски, столько восхищения и мягкости, что он терял способность здраво мыслить. — Пусть в твоих глазах она кажется жалкой, в моих эта Сесилия будет прекрасной. — сомнения Сяо отпали. Не только о бумажном цветке шла речь. Но и о чувствах тоже. Органная музыка звучала всё чаще. Репертуар изменился, повеселел в преддверии торжества, отчего ноги рвались в пляс в моменты, когда хотелось бы оставаться серьёзным, застоялая обстановка собора преобразилась до неузнаваемости, улыбались все — от служителей церкви до верующих, пришедших помолиться. Из разных углов доносились напевы, не могли удержаться как дети, так и взрослые. Венти устраивал настоящие концерты, что было невероятно, ведь на органе, на инструменте, рождающим столь глубокие, тяжёлые мелодии, вдруг зазвучали простые мотивы, не отягощающие душу. Едва надоедал орган, так в ход шла лира, и музыка, по ощущениям, не утихала на протяжении целого дня. Сяо заслушивался ею, пьянел от неё, как от вина, наслаждался секундами безмятежности, особенно его сердце надламывалось, когда он слышал ту мелодию, что покорила его в детстве. Разве что Розарию не радовали музыкальные паузы, преимущественно те, что выделялись пению органа, ведь то опять напоминало ей о Далии. Сестра сразу покидала зал, ещё на вступительных нотах, а Венти неизменно печально глядел ей вслед. Вообще Розария практически перестала попадаться на глаза Сяо, они мало пересекались, не общались, однако её пристальный взор до сих пор обитал где-то между лопаток, покалывал. Крайне острым он становился в моменты, когда Сяо вдруг скручивал приступ кашля, словно напоминание о его грешной натуре, такой похожей на Далию, заставляло Розарию терять самообладание. — Наступление нового года — главный праздник зимы. Весь Тейват в едином порыве отмечает его. — под ногтями Венти скопилась земля, грязь виднелась на запястьях, свободной рубашке на завязках и штанах, что он надел, дабы не запачкать одежды священнослужителя. В таком виде он ещё ближе к смертным, чем прежде. В волосах до сих пор покоилась бумажная Сесилия, а руки бережно утрамбовывали землю, придавливали корни пересаженной белой розы. Сокровище Фонтейна. Венти забрал с собой несколько образцов ещё в тот раз, когда познакомился с Гиациной. — Этот день считается днём моего рождения. Потому повсюду мелькают Сесилии. — шипы оцарапали ладони почти до крови, но Венти будто бы не заметил неудобств. Пришлось Сяо аккуратно взять тонкие запястья, отодвинуть и самому закончить начатое, больно уж Венти становился халатен, когда речь заходила о собственном благополучии. — Судя по твоим словам, люди заблуждаются? — логично предположил Сяо. Потянулся за лейкой, прилил землю водой, чтобы корням было проще ухватиться за почву. — Это день моего рождения, как единственного Архонта. Как Бога всея мира. — неосознанно Венти начал поддевать ранки на своих руках, вскрывать царапины, пуская кровь. Поразительно, но она ничем не отличалась от человеческой. Такая же алая, земная. — Тысячу лет назад я остался последним. Тем не менее то вовсе не значит, что мой настоящий день рождения приходится на эту дату. Хотя я не стал никого переубеждать. Не видел необходимости. Для людей тот день имел куда более сакральный смысл. Так зачем мне их разочаровывать? — действия приняли совсем жестокий оборот, ногти впились в кожу. Вмешался Сяо, сначала он бережно накрыл трясущиеся руки своими, потом усилил хватку, чтобы не дать самоповреждениям продолжиться. А в конце спросил то, чего Венти никак не ожидал: — Это непомерно тяжело, да? Быть Богом. — глаза обожгли слёзы. Почему? Что спровоцировало их? Венти запутался. Моргнул, но те никуда не пропали, тогда он сдался и разрешил одинокой солёной капле скатиться по щеке. — По сути, мы самые несовершенные создания в Тейвате. Самые нелогичные, неправильные. Мы лишены некоторых граней чувств, что отдаляет нас от людей, но при этом обладаем слишком человеческой душой, что мешает нам выступать истинными наблюдателями. — как будто они не должны быть такими. Словно по изначальной задумке им следовало склониться к одной из сторон, но они застряли посередине и сломали целую систему простым своим существованием. — Я часто думал, Сяо, для чего я рождён? Ведь будь моя воля, я бы помог каждому несчастному, что молит о спасении ежедневно. Я слышу зов, но не могу всецело на него откликнуться. Это мир решает, когда и как вмешаться. Однако зачастую он остаётся глух к взываниям. — вроде бы Венти понимал эту позицию. Людям нужно научиться опираться на себя, а не на Господа и чудеса. С другой стороны, он испытывал диссонанс от того, что, обладая силой, вынужден был держаться в стороне, выступать проводником. — Потому я нашёл для себя спасение в путешествиях. Бежал от внутренней пустоты, тягот и осознания, что целый мир был мне домом и в то же время отвергал моё существо, не давал почувствовать себя на своём месте. Полноценно. Однако главный смысл этих путешествий заключался в другом — через маленькие встречи я получил шанс подарить кому-то счастливые воспоминания. — Или вовсе спасти жизнь. — закончил Сяо. Большой палец поглаживал израненные костяшки, словно надеялся отобрать боль. Участь Богов действительно так сложна. Они ощущались брошенными детьми, что никак не могли взять в толк, что им следовало делать, потому многие из них в древности находили утешение в борьбе между собой. Впрочем, Венти считал, что людская судьба тоже не из простых. Только проклятия ханахаки хватало для того, чтобы превратить её в мучение, а ведь не только это преследовало род человеческий. — По сравнению с людьми, жизнь Богов намного легче, верно? — вяло усмехнулся Венти, отпрянул от ласковых поглаживаний, сжал кулаки, затем бессильно уронил руки на землю. У него нет права жаловаться. Никакого. — А так ли мы отличаемся? — вдруг поразил Сяо воистину диким выводом, глаза Венти округлились от шока, мгновенные возражения почти полились из уст, но рассыпались ещё до того, как он набрал воздух в грудь. Нечего было сказать. Он не знал, что тут ответить. — Пожалуй, глубоко верующий человек посчитал бы мои слова оскорблением Господа, но я искренне считаю, что между нами не такая уж огромная пропасть. — Сяо не смотрел на Венти, будучи занятым тем, что методично, почти маниакально оттирал тряпкой грязь с рук. Потом отложил ткань и вдруг придвинулся к Венти. — Ведь если ты проливаешь слёзы, как человек… — ладонь очутилась поверх влажной щеки, большой палец провёл под нижним веком. — Разве это не делает нас одинаковыми? — разве не похожи они тем, что потеряны на жизненном пути, что цели покрыты туманной дымкой, а дорога утонула во мраке? Разве не похожи они душевной болью, что испытывали? Разнилась сущность, но точно не суть, нет, она не отличалась. — Тебе не нужно притворяться человеком, чтобы быть им. Потому что Божественность и человечность — две грани чего-то целого, всеобъемлющего. — язык прилип к нёбу, вынудив Венти хранить молчание. Поразительно. Какие странные, но отзывающиеся внутри мысли. Быть может, не зря глаза Сяо источали золото, мудрость Небес. — Когда твой настоящий день рождения? — Венти оторопело моргнул от резкой смены темы. Даже слёзы высохли. На его нелепый вид Сяо отозвался приглушённым хмыканьем. — Будь ты Богом или человеком, разве можно пренебрегать этим днём? Скажи мне правду. Это поздняя весна, да? Точно не зима и не осень. Они совсем не ассоциируются с тобой. — смех, как звон колокольчиков. Венти замотал головой, отчего ладонь соскользнула с его щеки, но её тут же подхватили проворные руки и притиснули к грудной клетке, в которой грохотало сердце. Громко. Оглушительно. Так ярко, что щёки Сяо отчего-то раскраснелись, словно он подслушивал что-то запретное. — Я родился ранним летом. — признался Венти, нетерпеливо заёрзал на месте, как если бы воспоминания той поры превратили его в непоседливое дитя. — В это время одуванчики растут целым полем в Долине Ветров, а воздух тёплый даже у побережья, хотя вечерами и ранним утром всё ещё свежо. А что насчёт тебя? — Венти резко качнулся вперёд, почти столкнувшись с Сяо носами, тот не успел ничего предпринять, потому просто замер, как вкопанный, боясь пошевелиться. Издевательство над его влюблённым сердцем. — Когда у тебя день рождения? — он уверен, что Венти делал подобное неосознанно, у него явно проблемы с пониманием личных границ, тем более в моменты, когда его охватывали эмоции, прямо как сейчас. До чего очаровательно. — А ты как думаешь? — Сяо качнулся вперёд в ответ, задел кончиком носа чужой, чуть прищурился с любопытством. Поддерживая игру — или вообще не замечая странностей — Венти устроил голову на плече Сяо, выдохнул ему куда-то в шею, покосился на вмиг покрасневшее лицо. — Середина весны. Пора золотых рассветов и закатов в Ли Юэ. В этот период даже цветы Цинсинь теряют привычную горечь. И зяблики так дивно заливаются щебетом… — мечтательно потянул Венти, будто бы он всецело окунулся в эту ожившую красоту. — Но буду честным, я знал, когда у тебя день рождения. Слышал, как Ху Тао поздравляла тебя однажды. — брови Сяо комично взлетели, он повернулся так, чтобы в поле его зрения попала расслабленная улыбка Венти. — А ты правда не спускал с меня глаз. — Как иначе? — ладонь Венти скользнула вверх, замерла напротив грудной клетки Сяо. — Конечно, моё сердце не трепещет с тобой в синхроне, но оно всё равно бьётся. — Тогда давай отпразднуем летом твой настоящий день рождения. — какое несбыточное мечтание, непостижимая цель и заранее нарушенное обещание. Венти уцепился за него, как утопающий за тонкую соломинку. — И твой. Тёплой весной. Дни пробегали быстро, и в то же время были полны прекрасных моментов, что застревали в памяти, оставляли отпечаток, от которого уже никогда не избавиться, впрочем, никто не будет пытаться. Работа в саду, вырезание снежинок из бумаги, складывание оригами Сесилий, звуки музыки, песни, ласковый снег да порывистые ветра, сугробы, в которые так и хотелось нырнуть с головой, запах выпечки на улицах, танцы на площадях, когда никакая температура не была способна остановить народ от радости. Мондштадт прекрасен зимой. Хотя, Сяо верил, что и летом он неотразим. Вот бы ему увидеть рассвет этой красы. Однако ему стоило довольствоваться тем, что он уже получил. Неведомое счастье — проводить время с тем, кому подарил своё сердце, пусть ответа ждать не приходилось, Сяо наслаждался любым мгновением, что они разделяли на двоих за складыванием бумажных Сесилий, украшением собора, прогулками по городу, сочинением стихов, что Сяо вообще не давалось, зато он мог со спокойной совестью наслаждаться творчеством Венти, будь то песни, стихотворения или новые мелодии, он делился с ним всем, чем только мог. Без сожалений. Общество Барбары ему тоже приятно, да и в целом в соборе Сяо чувствовал себя так, как будто обрёл новый дом, в нём не хватало прежнего уюта, запаха горных вершин и задорного голоска Ху Тао, в остальном Сяо ощущал себя на своём месте, не лишним, не отвергнутым, острые взгляды давно прекратили преследовать его, сменились более дружелюбным настроем, никто не избегал его, не отталкивал, больше всего он пришёлся по нраву местной детворе, что поначалу подшучивала над неумением Сяо собирать оригами, но они делали то абсолютно беззлобно, обижаться на них никакого смысла, представители церкви тоже сменили гнев на милость, хотя, конечно, не все из них были в восторге с того, что грешная душа отказалась от покаяния, исповеди. Отсутствия открытых опасений достаточно, чтобы он почувствовал себя спокойно. Жаль, что параллельно с тем состояние здоровья Сяо стремительно ухудшалось. Вначале ему пришлось принимать отвар каждый день по утрам, затем и по вечерам, чаще уже просто было нельзя, если они не хотели усугубить положение. От освящённой воды он также перестал отказываться по настоянию Венти, да и не то чтобы часто ему позволяли её пить, слишко уж ценный ресурс. Приём освящённой воды замедлял процесс разложения лёгких, но и её чудодейственный эффект держался до непозволительного мало. Стены собора то и дело сотрясал надрывный кашель. Чтобы не пугать окружающих, Сяо предпочитал уходить на задний двор, скрываться под зеленью сада и отвлекаться от болей за любимым занятием. Цветы разрастались в его теле с удвоенным рвением, критически быстро, ничто в целом мире не было способно помочь ему. Ночами он просыпался от ломоты в костях, захлёбывался кровавым кашлем, выплёвывал сгустки собственных внутренностей вперемешку с истерзанными белыми лепестками. Порой казалось, что его рёбра уже безнадёжно искрошены, что их ошмётки расцарапывали дыхательные пути. Пропал аппетит, ни крошка в рот не лезла, заострились скулы, опасно выступили ключицы. Разрушался на глазах, увядал, пока цветы питались его кровью, крепли, распускались. Однако для Сяо страдания не имели значения, ибо всё его внимание было отдано пролетающим, словно вспышки, зимним дням. Церковь подарила ему тёплое пальто, белоснежное, с меховым капюшоном. Привычка носить тёмные цвета мешала нормально воспринимать себя в новом виде, вот только Венти уверял, что он выглядел превосходно. Мороз игриво щипал щёки, пока они прогуливались по высоким стенам, окружающим столицу, ветра ударяли в нос, вырывали забавное фырканье, путались в волосах, вплетали в них снежинки, что на тёмном фоне выглядели, как жемчужины. Венти легкомысленно прыгал по зубчатым ограждениям стен, растёгнутое пальто развевалось крыльями за его спиной, оно было точно таким же белым, как снежная сказка вокруг, с символикой ветра в голубых тонах. Будто шаловливый мальчишка, а не древний Бог. Порой Сяо не поспевал за ним, ослабленный организм брал своё, в такие моменты Венти осторожно замедлялся, сбавлял скорость или вовсе останавливался, тыкал пальцем в проплывающее облако и пускался в рассуждения, что же оно ему напоминало. В закатных лучах голубые глаза, направленные на огромный дуб в Долине Ветров, ловили алые блики. Косы трепал ветер, подкидывал, а его владыка смиренно разрешал стихии веселиться, зато Сяо почти не ощущал порывов, только мягкие прикосновения, как если бы Анемо Архонт заботливо укрывал его от чересчур разыгравшегося ветра. И только одна мысль в голове: вот бы любоваться этим вечно. Мелкие белые звёзды в шелковистых волосах, мягкой улыбкой, адресованной миру. Фигура Венти завораживала. В любом смысле. Он был так недосягаем и так близок одновременно, что Сяо не составило труда осторожно дотронуться до тыльной стороны тёплой ладони, что вообще не обращала внимания на прохладу зимы вокруг. На робкий позыв Венти обернулся, ловко балансируя на краю, склонился с любопытством — сейчас он был на голову выше Сяо из-за того, что стоял на ограждении. Палитра заката окутала Божество ореолом. До чего же неземной была его любовь, как ни крути, особенно эти искрящиеся голубые омуты. Головокружение пришлось некстати, вызвано оно не восхищением, а извечной болезнью. Сяо покачнулся, опасно завалился назад, но Венти вцепился в его ускользающее запястье, а ветер проворно подхватил обмякшее тело, бережно опустил на пол, защитив от удара, Венти тут же нырнул следом, спрыгнул с ограждения и упал на колени перед Сяо. Взял ледяные руки в свои, поднёс ко рту, выдохнул горячий воздух, растёр окоченевшие суставы. Очередное напоминание того, что обратный отсчёт подходил к концу. Продержался Сяо долго, обычно грешники, подобные ему, сгорали в объятиях ханахаки за несколько недель, но Сяо заболел ещё до прибытия в Мондштадт, сразу после последней встречи с Венти на могиле Ху Тао, и в соборе он пробыл почти месяц. Кожа не согревалась, как будто вместо крови, что стремительно поглощали Сесилии, в венах Сяо кружились снежинки. Бесполезные попытки. Венти застыл, уставился на острые костяшки, не имея ни малейшего понятия, что ему следовало сделать. В расплавленном золоте переливалась нежность и немая просьба не корить себя, вины Венти в происходящем не было. Но прав ли Сяо? Разве не Анемо Архонт был источником бед? Не по его ли вине гибли люди? Не любовь ли к нему вела Сяо к смерти? Он умирал. Как любой больной ханахаки, он день ото дня лишался сил, Венти хорошо знаком с данным процессом, ведь был ему свидетелем. Нездоровая бледность, осунувшееся лицо, разорванные дыхательные пути и хруст в рёбрах, спазмы в мышцах, ноющая боль в костях, отторжение любой пищи, нарушение сна. Неважно, что Сяо не говорил о том вслух, старался замалчивать, Венти прекрасно осведомлён о его состоянии. Он видел, как это происходит обычно. — Я поступил эгоистично. — промолвил Сяо на грани слышимости, ревущий ветер мешал разобрать слова, отчего Венти, раздосадованный таким отношением погоды, вскинул руку, щёлкнул пальцами, и шумы вдруг исчезли. Снежинки, что секунду назад плясали в воздухе, теперь спускались вертикально вниз, не отклонялись от траектории. Ветер стих. Замолк по воле Бога. Только вот Сяо, будучи в нелучшем состоянии, не обратил внимания на перемены, голова соображала туго, слова с трудом приходили на ум. — Решение остаться рядом с тобой… Оно приносит тебе мучения. Я не хочу быть для тебя источником неиссякаемой вины, но даже сейчас, осознавая всю неправильность поступка, не могу найти в себе смелости развернуться и уйти. — Ты даришь мне радость, Сяо. — пальцы переплелись в замок, ледяная зима и тёплое раннее лето. — Дни, проведённые с тобой, открыли во мне второе дыхание. Я думал, что уже никогда не смогу смеяться, как раньше. Нигде я не находил себе покоя, а твоё появление разбило эту зловещую, мрачную тишину скорби. Не понимаю, чем я заслужил твою любовь, ведь… — Нужно ли её заслуживать, Венти? — только он произносил это имя с подобной интонацией, неповторимой, завораживающей. Холодные пальцы легли на шею, погладили выступающий позвонок, по коже тут же побежали мурашки, вздох застрял в груди. — Нужно ли разбираться в причинах, когда дело касается чувств? — усмешка появилась на устах Венти. К нему вдруг пришла шальная мысль, что не только Боги не понимали природу любви. Но и люди испытывали трудности, ведь не могли её объяснить, объять, облачить в слова. Венти позволил руке, лежащей на его доверчиво открытой шее, притянуть его ближе, и губы, предсказуемо ледяные, утонули в вечном лете. Невесомый поцелуй, осторожный, но очень чувственный. Веки закрылись, поддаваясь моменту. Металлический привкус крови смешивался со сладостью яблок, губы медленно скользили друг по другу, бережно. Целый мир потерял свою значимость. Время обратилось в ничто. Только миг нежности существовал сейчас. Снежинки мгновенно таяли, касаясь кожи, и обращались жемчугом на ресницах. Руки обернулись кольцом вокруг шеи Сяо, потянули на себя, Венти завалился спиной на каменный пол, припорошённый снегом, и только вовремя появившаяся ладонь под макушкой защитила его от удара. Поцелуй прервался на долю секунды, чтобы тут же повториться вновь, уже быстрее, наглее, с налётом отчаяния, но всё ещё аккуратно и трепетно. Расстёгнутое пальто Венти окончательно распахнулось, Сяо не отыскал в себе сил прогнать образ крыльев из его давних воспоминаний. Венти зарылся пальцами в тёмные волосы, принялся медленно, неспешно перебирать, одновременно с тем его губы уже начали немного побаливать, но он находил особое удовольствие в этом новом ощущении. Организм вновь напомнил о себе в неподходящий момент, Сяо покачнулся, почти рухнул на бок, однако Венти опять притянул его к себе, и вес чужого тела ударил по грудной клетке, вырвав рваный выдох. Нестрашно. Это он виноват, что вынудил Сяо перенапрячься. Меньшее, что ему оставалось, так это не дать Сяо свалиться на твёрдый пол. Сердца колотились, как ненормальные. Удар за ударом. Но Венти чувствовал, что между ними не было синхрона. До сих пор. Для Богов любовь воистину навеки останется загадкой. Разочарованный взгляд устремился к серому, невзрачному небу. Его сердце билось. Быстро. Он наслаждался мгновениями нежности, не мог оторваться от чужих мягких волос, в которые было так приятно зарываться пальцами, замирал от дыхания, скользящего по шее. Так почему ничего не менялось? Зубы заскрипели от досады. Венти зажмурился, подавил крик. Почему он не мог полюбить? В горе и в радости. Клятва, не озвученная напрямую. Обещание, коим они связали себя, чтобы пройти до конца по короткой и опасной дороге в один конец. Чем больше бумажных Сесилий появлялось вокруг, тем хуже становилось самочувствие Сяо. Приближался не только праздник, но и день, когда лёгкие его полностью разорвутся по воле цветов. Он угасал, это невозможно было игнорировать. Служители церкви отводили взгляды, поджимали губы, а кто-то принимался тихо читать молитвы, упрашивая смиловаться над судьбой грешника, даровать ему безболезненную смерть. Сестра Барбара старалась не поднимать эту тему, потому что осознавала, что Сяо не нуждался в чужом сочувствии или жалости, он предан своей любви, ответственность за неё всецело на его плечах. Запах крови следовал за ним по пятам, не вымывался вообще, словно он был наёмным убийцей, а не жертвой смертельной болезни. Еда полностью потеряла вкус, организм усыхал, серый оттенок лица стал привычным делом, как и выступающие синие вереницы вен. Чтобы не напрягать никого своим внешним видом, Сяо избегал скопления людей. Теперь он пропадал сутками в саду, толком не работал, потому что выносливости не хватало, а просто сидел среди цветущих клумб, прислонившись спиной к яблоне, и мирно дремал. Однажды он проснулся, укрытый пледом, хотя точно помнил, что не приносил с собой ничего такого. Рядом стоял травяной отвар и записка с почерком Барбары, говорящая забрать плед себе. Вряд ли она имела в виду, что таков был его ранний подарок по случаю наступления нового года, до которого он мог и не дожить, но Сяо почему-то подумал именно в ту сторону. В другой раз, пробуждаясь от долгого сна, что ощущался как маленькая смерть, он находил на коленях макушку дремлющего Венти. Ныне он почти не оставлял Сяо, старался держаться неподалёку, заботился о нём и отвлекал от печальных дум долгими разговорами, музыкой, смехом, а Сяо чувствовал себя спокойнее от его присутствия и, наверное, от вида бумажной Сесилии в тёмных волосах. Ночевать он принялся в комнате Сяо. Залезал под тяжёлое одеяло, прижимался к боку, забрасывал ногу на бёдра и приказывал спать спокойно, так как Сяо почему-то совсем перестал нормально отдыхать ночами, только днём истощение перебарывало, после чего он отправлялся в сад, где, скорее, терял сознание, нежели засыпал. Что уж, Венти тоже не смыкал глаз ночью. Лежал, вслушивался в неровное дыхание, считал удары пульса. От часа к часу. Внимательно. Иногда эмоции брали верх. В такие моменты Барбара случайно натыкалась на сгорбленную фигуру в стеклянном саду, что сидела на коленях, цеплялась ногтями за ствол дерева и беззвучно рыдала, тогда сестра милосердно оставляла Венти в одиночестве, убегала прочь, а потом отбивалась от расспросов Розарии, заметившей красные от слёз глаза подруги. Ну почему? Он ударил кулаком об землю, разбив костяшки. Зубы впились в щёку с внутренней стороны, прокусили. Почему он не мог остановить это? Кожа разодрана до мяса, на траве виднелись капли крови. Тело охвачено тремором, едва сдерживаемой истерикой. Если бы он только мог заставить своё сердце биться в такт чужому, он бы непременно сделал это. Если бы он только мог вставить в собственную грудь его сердце, влюблённое и трепещущее, он бы так и поступил. Но он не мог. Он Божество. Творец и разрушитель. Бесполезный наблюдатель. И после приступа отчаяния наступала пора смирения. Венти возвращался к Сяо, вновь увлекал его в какой-то совершенно бессмысленный диалог и растворялся в мнимом умиротворении. Это давно уже не забег на выживание, а лишь отсрочка неизбежного. Они оба прекрасно понимали данный факт, хотя не обсуждали прямо. Дни, что им отведены, сочетали в себе агонию и эйфорию. То было обречённое счастье. Давно предсказанный исход не должен был лишать их моментов единения. Поэтому они проводили последние мгновения так ярко, как будто в них была заключена целая жизнь. Выходить из комнаты с каждым днём тяжелее. Ноги не слушались, с трудом поднимались. С безмятежной улыбкой Венти забрасывал холодную руку с прожилками вен себе на шею, приобнимал за бок и выводил прогуляться. По территории собора, к саду, даже по улицам города, игнорируя множество взглядов, только бы Сяо рассмотрел красоту праздничной атмосферы. Детвора игралась во дворе школы при соборе, купалась в сугробах, бросалась снежками, от них, хохоча в полный голос, уносилась Барбара, пряталась за спиной скептически настроенной Розарии, проказливо показывала язык. В паре метров от этой суеты Венти и Сяо лепили снеговиков, обматывали полосатыми шарфами область шеи, рисовали из пуговиц забавные лица, цепляли на макушки то шапки, то вёдра — что под руку попадалось. Вечерами Венти приносил в комнату Сяо какую-нибудь книгу, взятую из библиотеки, читал вслух. Обычно это были детские сказки, потому что он случайно выяснил, что Сяо никогда никто не читал на ночь, именно он был тем, кто оживлял истории со страниц книг, конечно, для сестрицы Ху Тао. На площади перед собором огромная ель. Тёмно-зелёная, со стойким ароматом хвои. Служители церкви наряжали её весь день, от рассвета до заката, приносили лестницы, вытаскивали на улицу ящики с украшениями, дети шумели, мельтешили под ногами, боролись за право как можно скорее повесить собственный шарик на праздничную ель, ведь каждый воспитанник сделал один собственными руками. У Сяо, кстати, был свой, расписанный Сесилиями. Венти добавил к нему несколько цветков Цинсинь для разнообразия. Параллельно с тем, в соборе тоже установили ель, совсем небольшую, для атмосферы, а ещё для того, чтобы было куда складывать подарки, которые дети открыли бы на утро после торжества. Осталось совсем немного. Сяо боялся, что ему не удастся увидеть главное событие зимы. Каждый шаг приносил ему боль, агонию, которой нечего противопоставить. Лёгкие разрушены. Два куска плоти, нанизанных на стебли цветов. Положив ладонь на грудь, он мог почувствовать, как они шевелились внутри. До чего иронично, что любовь выступала для него погибелью и вместе с тем спасением, потому как мягкие прикосновения Венти вынуждали позабыть о чём угодно. Эффективнее любого обезболивающего. Но теперь не покидала мысль — что случится с Венти потом, когда его не станет? Справится ли он с новым ударом? Пусть сердце Божества не научилось любить, но оно знакомо с привязанностью. Потеря дорогих людей уже сломала его однажды. Так чего ожидать теперь? Вдвоём они поднимались по лестнице, ведущей к собору, Венти привычно поддерживал Сяо, призывал не спешить, тот ворчал, говорил, что не настолько слаб, но действительно с трудом переставлял ноги, подъём давался ему дорогой ценой. На город опускались сумерки, однако фонарей вокруг было так много, что над Мондштадтом будто бы зажглось второе солнце. Собор тоже сиял, увешанный украшениями, блестела маяком величественная ель. Преодолев лестницу, Сяо не отказал себе в удовольствии обернуться на город, широкую площадь, утонувшую в свете. Зимняя сказка. Белоснежная земля да яркие огни. Завораживающее зрелище. Но куда более прекрасным ему показались, как прежде, голубые глаза, что ловили каждый блик мира, отражали в себе его первородную суть. Густые тёмные ресницы трепетали, нежная улыбка распустилась цветком, щёки немного покраснели от мороза, но пальто, будто в протест, опять расстёгнуто, а развязанный шарф свободно болтался на шее. Уже завтра торжество. Наступление нового года. День рождения единственного Бога. Завтра кругом будет царить суета, разнесётся музыка, ударит песнь. А сегодняшний вечер мирный, как предзнаменование, как затишье перед бурей. Такой тихий, что ветра не слышно, при этом яркий, ослепляющий. И гипнотизирующий, потому как Сяо уже несколько минут не мог оторваться от отражения огней в голубых глазах, смотрящих на город с отеческой лаской. — Я люблю тебя. — выпалил Сяо под влиянием момента, буквально услышал, как Венти перестал дышать. — И благодарен за то время, что мы провели вместе. За то, что ты был со мной до конца. Несколько мгновений Венти раздумывал, что ему следовало сказать, но когда слова пришли в голову, ему пришлось проглотить их, так как раздался громкий, надрывный крик с площади: — Отмеренный срок подошёл к концу! — то была молодая девушка. В одежде угадывались элементы звёзд, на голове покоилась остроконечная шляпа, из-под неё просматривались тёмные волосы. Незнакомка вмиг очутилась перед ними, застыла на пару ступеней ниже, её тон звучал напугано, на лице отпечаталась паника. — Предсказание скоро… — Тише. — Венти вообще не удивился её приходу, разве что капля усталости читалась явственно. — Не нужно звездочёту привлекать внимание. — перед ними пророк. Девушка была представительницей загадочной общины чтецов судеб, что предсказывали будущее по звёздам. Когда-то именно они оповестили мир об исчезновении всех Богов, кроме одного, но после пали в немилость и почти исчезли. — Тем более раз ты нарушила запрет, Мона. — дурное предчувствие сковало Сяо. Ограничение, наложенное на пророков, подразумевало запрет на предсказывание будущего, связанного с Богами. Неужто эта отчаянная девушка пошла против порядков? Но что такого она там увидела? Что за событие, связанное с Венти, с Богом, привело её в состояние паники? — О каких запретах может идти речь сейчас?! — Венти жестом велел ей остановиться, потом осторожно огляделся по сторонам. Не хватало, чтобы Мону ещё посадили под стражу за глупые действия. — Поговорим в другом месте. — затем он глянул на Сяо, что судорожно силился понять, что вообще происходило. Тон Венти звучал слишком мягко на контрасте с паническим криком Моны. — Сможешь дойти до комнаты сам? Я скоро приду, обещаю. — Случилось что-то плохое? — попытался разузнать хотя бы какие-то детали. Бесполезно. Венти вообще не изменился в лице, будто бы устроенное представление было для него чем-то привычным. — Нет. Всё идёт своим чередом. Подобно тому, как день сменялся ночью, а за закатом наступал рассвет, как весна бежала за зимой, за ней следовало лето и замыкала круг осень. Маленькая провидица просто понятия не имела, какую историю решила подглядеть. Любопытство Моны никогда не ведало границ. Талантливый звездочёт, мечтающий о непозволительном — праве увидеть будущее Бога. Давно уже Венти знаком с ней, вернее, он был в дружеских отношениях с её наставницей, а уже после смерти той присматривал краем глаза за неугомонной подопечной по просьбе, опять же, покойной приятельницы, которая была убеждена, что нескончаемая жажда однажды привела бы Мону к трагедии. Такова уж человеческая натура. Попробуешь запретить, и цель превратится в самый желанный приз. Ещё тогда Венти понимал, что бесполезно удерживать Мону от нарушения запрета. Если угроза наказания не действовала, если не было страха за собственную жизнь, боязни получить порицания со стороны общества, то как вообще убедить ребёнка держаться подальше от судьбы Господа? Тем не менее он обещал её наставнице, по крайней мере, попытаться предотвратить беду. К несчастью, Мона обладала упрямством, которому Венти мог противопоставить только собственную твердолобость, из-за чего провидица взялась недолюбливать непрошенного надзирателя. Естественно, она не была осведомлена о личности Венти, для неё он, как для всех мондштадтцев, не более, чем священнослужитель, не последнее лицо при церкви, но достаточно обыденное. Интерес Моны к запретной информации не угасал, она сопротивлялась желанию исключительно из уважения к просьбе покойной наставницы, но, вот уж незадача, Мона не давала обещания, потому это был вопрос времени, прежде чем она бы дотронулась до судьбы Бога из простого человеческого любопытства. То, что она узрела там, повергло провидицу в шок, а затем и в ужас. Покинув Академию Сумеру, где она проходила обучение последние пару лет, Мона бросилась на родину, в Мондштадт, в собор, чтобы немедленно объявить о пугающем открытии. Стоило ей заприметить Венти на лестнице, как эмоции вновь захлестнули её с удвоенной мощью, она сорвалась на крик, забыв о предосторожностях, о том, какая судьба ждала бы её за взгляд в будущее Бога, ибо в ту секунду её беспокоило только сделанное предсказание и то, какое отношение оно имело к Венти. Звёзды показали ей, что Анемо Архонтом был он, приятель её наставницы, упрямый священник. Венти проводил Мону в свою комнату, чтобы избежать нежелательных ушей, усадил на кровать, на ходу стянув тёплое пальто, поставил стул напротив, устроился на нём и прежде чем он бы сделал жест, призывающий Мону говорить, та принялась лепетать с прежним нервным надрывом: — Я видела смерть. Твою смерть. Бога. — ногти Моны впились в колени до побеления в пальцах, светлые глаза распахнулись, а зрачки сузились до мелких точек. На контрасте с ней, Венти хранил понимающее, снисходительное молчание, от его реакции к горлу подкатывала тошнота. Почему он ничего не говорил? Почему не показал никаких признаков удивления? — Что это за ухмылка? Ты считаешь моё предсказание забавным? Я видела, что скоро ты умрёшь, мой лорд! — надо же, впервые Мона обращалась к нему подобным образом, потому что раньше он был для неё обычным человеком, немного проблемным, так как поддерживал идею наставницы о необходимости избегания темы главного запрета звездочётов. Сейчас она выяснила, что Венти, тот улыбчивый парень, был Богом, но настоящий шок от этого открытия притупился за время дороги из Сумеру в Мондштадт, да и в текущий момент она думала совсем не о том, гораздо больше её беспокоила предсказанная судьба. — Звёзды сказали, что тебя погубит человек, связанный с тобой судьбой, человек, что близок тебе. В моём видении было золото. И вот совпадение, цвет глаз того человека, что сегодня был с тобой, как раз… — Наивное дитя. — с теплом пробормотал Венти, беспокойство Моны умиляло его, потому что она боялась не столько за смерть Господа, сколько за гибель Венти. Проделала такой путь, чтобы предупредить его… Жаль, что напрасно. — Ты правда думаешь, что я не знал об этом? — Мона лишилась дара речи от заявления Венти. Нет, только не говорите, что он изначально был в курсе, что скоро погибнет. Откуда? С какого момента? Другой звездочёт раскрыл его судьбу? Как давно? — С первого дня существования пророчества. — Мона непонимающе нахмурилась, шестерёнки в её мозгу заскрежетали, но чего-то не хватало, чтобы механизм заработал в нужном направлении. Последнего фрагмента пазла. — Со дня, когда стало известно об исчезновении Богов и наступлении новой эры. — не было никакой загадки, сложной задачи, требующей аналитического подхода. Ответ был на поверхности, под носом, очевидный и простой до нелепости. Заключался он в роковом гадании, определившем виток судьбы, в предсказании, после которого мир изменился, а на звездочётов начались гонения. Целую вечность назад группа людей выступила с громким заявлением посреди площади одного из крупных городов, что ныне уже не существовал, то была столица пророков, место их сбора и единения. Там выдающиеся чтецы объявили о завершении правлении Богов. — Они сказали, кажется, примерно так… — пробормотал Венти с налётом задумчивости, прислонился к спинке стула, постучал указательным пальцем по подбородку, подбирая слова. — Пройдут года, и почти все Боги исчезнут. Они вернутся в мир, сольются с ним в танце и обретут покой в забвении, когда отрекутся от несовершенных физических оболочек. Останется лишь один, тот, кто не отвернётся от человечества до конца, проведёт за руку к новой главе истории. Он станет нам наставником, другом и защитником. И при нём начнётся эпоха людей. — пока что Мона слабо понимала, к чему клонил Венти. Озвученное им предсказание было общеизвестно, это именно то, что слышал любой ребёнок с малолетства. Хотя некие подозрения у Моны возникли. Подтверждение нагнало её следом. Тянуть интригу Венти не планировал на пустом месте. — Однако пройдёт тысяча лет, и колесо судьбы совершит очередной оборот. — парализующий страх опоясал тело. Вот оно. То, что она слышала в собственном гадании совсем недавно. Теперь она разобралась. На место ужасу пришло разочарование, горечью осевшее во рту. Какая нелепица. Она действительно наивное дитя, как и любое существо в этом глупом мире. — Звёздный путь Бога столкнётся с человеческим златом. Дороги переплетутся клубком, что не распутать. И грешная душа с невинными помыслами погубит последнего Бога, знаменуя наступление истинной эры человечества. Без власти Небес. — То пророчество, по заветам которого мы жили веками, было неполным. — подытожила Мона. Всё встало на законные места. В древности звездочёты озвучили жёсткое будущее, что пришлось не по нраву представителям религии и, вероятно, некоторым Богам. Тогда вторая половина пророчества была скрыта от мира, право на существование сохранила лишь первая, что говорила о едином Боге и эпохе людей. Окончательное исчезновение Архонтов умалчивалось, как и убийство человеком Господа. Пророки же накликали на себя беду, были вынуждены скрываться, а по прошествии лет запрет на взгляд в будущее Бога сохранился за ними. — Выходит, ты знал о своей судьбе с самого начала. — Не мог не знать. — кивнул Венти, пожал плечами, тускло улыбнулся, с долей ностальгии, тоски. — Ведь я был там, на площади давно павшего города пророков и звёзд, и слышал одним из первых вердикт судьбы. — естественно, на тот момент он не предполагал, что именно ему выпадет в будущем право остаться последним Богом Тейвата, он никогда не стремился к тому, чтобы бороться с остальными, зато отчаянно сопротивлялся разложению личности, не смел отказываться от самосознания, потому что считал подобную участь ничуть не лучше смерти. Таким образом, он вышел победителем из битвы, в которой не планировал принимать участия. А потом примирился с мыслью, что однажды его тоже настигнет смерть от человеческих рук во благо новой истории, что не нуждалась в Богах. Глаза Сяо сразу же напомнили Венти о пророчестве. Золото, что обещало ему смерть. Что же ему мог сделать маленький ребёнок, которого Венти укрыл крылом от проливного дождя? Был ли он его истинной погибелью или лишь очередным совпадением? Время шло, а встречи не прекращались, звёздные пути крепко переплелись, запутались, что уже не вышло бы вырваться из образовавшегося клубка. Чем дальше, тем крепче становилась уверенность Венти — их судьбы связаны, объяснить иначе происходящий феномен невозможно. По логике, ему надо бы держаться от Сяо подальше, но он поступал с точностью наоборот. Не имело значения, какую угрозу представлял Сяо для него, интерес Венти просто не угасал. Последствия? Ну и пусть. Смерть? Он примет её с радостью, если пророчество вступит в силу. — И чем ты отличаешься от меня? — пересохшими губами спросила Мона. Подразумевала она не столько себя лично, сколько человеческую натуру в целом, потому что Венти, в конце концов, поступал как они. Ведомый жаждой, он забывал о себе. — Какова ирония! Финальный аккорд эпохи Богов сыграет на ноте обыкновенного любопытства, что уравняет неземное и земное между собой. — злость, досада, обида звучали в её абсолютно правдивом восклицании. Сердце Венти опять защемило. Мона переживала за него. Но девчушке давно пора уже понять — эпоха людей не начнётся, пока не сгинет последний Небесный закон. — Хоть притворись уязвлённым. — выплюнула она, зажмурившись. Прикосновение к плечу окончательно сломало её выдержку, жгучие слёзы выступили в уголках глаз, а слова почудились ей страшнейшим приговором: — Я почту за честь быть равным вам. Ещё день. Надо продержаться какие-то сутки. Трясущаяся рука держалась за стену собора, полностью онемела от холода и напряжения. Необдуманный поступок. Если бы Сяо сразу пошёл в комнату, то не попал бы в такую ситуацию, не цеплялся бы за ускользающее сознание, смотря себе под ноги, где поверх белого снега лежали точно такие же белые лепестки. В луже крови. Переоценил он свои возможности, когда решил прогуляться по двору перед сном, не желая сидеть в комнате в ожидании Венти. Незнание угнетало. Появление провидицы взволновало, принесла та явно не шибко положительные вести, но страшнее становилось от отсутствия реакции Венти. Размышления над случившемся приводили Сяо в состоянии тревоги, чтобы не сойти с ума, он отправился на прогулку. Здесь уже его нагнал приступ кашля и очередной разрыв мышечных тканей. Тошнило нещадно, как будто лёгкие грозились выпасть через рот. Бесполезный орган. От него уже никакого толку. День. Пожалуйста. Он просил совсем немного. Только бы встретить наступление нового года. — Сестра Розария? — задыхаясь, уточнил Сяо, зрение замылилось, что мешало разглядеть черты лица человека, возникшего в непосредственной близости. — Ты ходила в сад? — догадаться несложно, потому что Сяо направлялся как раз туда, они пересеклись на единственном маршруте, позволяющем попасть в уединённую часть двора. — Всегда перед священным праздником я навещаю могилу Его Преосвященства Далии. Он очень любил этот знаменательный день. — странная интонация, отстранённая, но в чём-то тревожная, играющая на нервах. Пришлось несколько раз моргнуть, чтобы зрение хоть малость прояснилось, Сяо вскинул взгляд на собеседницу. С ней что-то не так. Давно уже Сяо подметил, что поведение Розарии переменилось, оно и раньше вызывало вопросы, потому что никак не получалось разобраться, какие чувства она испытывала к нему, что думала, но в последние дни Розария полностью замкнулась, сделалась тихой, напряжённой, Барбара тоже упоминала свои беспокойства на её счёт, однако разговоры не приводили к конкретному вердикту. — Вижу, ты на грани. — внезапно сказала она, наконец встретилась с ним взглядом. Глаза полны выплаканных слёз, раздражённые, припухшие и с лихорадочным огоньком, от вида которого Сяо невольно отступил на шаг, по-прежнему держась за стену одной рукой и второй сжимая одежду в районе пульсирующей груди. — Это невероятно мучительно, да? Эта боль, ощущение гниющего изнутри тела, разваливающиеся лёгкие и проклятые цветы, разрушающие тебя. Долгая, отвратительная, агоническая смерть. — К чему ты ведёшь? — Розария шагнула к нему, Сяо отшатнулся, как от огня, не нравился ему настрой Сестры, в нём было что-то безумное, отчаянное, потерянное, нечто, свойственное людям, потерявшим смысл существования. — Он страдал, как и ты. Долго. Невыносимо долго. Страдал и улыбался, заверял, что в порядке, когда от его тела остались только кожа да кости, оплетённые цветами. — логика подсказала, что она говорила о Далии, а также в очередной раз подтвердила предположение Сяо касательно того, что Розария вольно или невольно проводила параллели между ними, чем обуславливалось её неоднозначное отношение к нему. — Я видела очень много тебе подобных. И не только грешников, но и глупцов вроде Сестры Гиацинтии. Одинаково жестокая участь ждала всех. Несправедливая. Если ни молитвы, ни чистая вера не способны избавить вас от агонии… — что-то блеснуло в её руке. Дыхание застыло, лепестки Сесилий перекрыли его, сохранили лишь тихий хрип, Сяо неверяще замотал головой, а глаза Розарии тем временем полностью остекленели под занавесом из слёз. — То отправить вас навстречу смерти немедленно будет наиболее милостивым поступком. Сяо отклонился назад в последний миг перед тем, как кинжал просвистел перед его носом. Осознание приходило медленно, заторможенно, потому что поверить в происходящее невероятно тяжело. Розария намеревалась убить его. — Что ты делаешь?! — выкрикнул он сквозь удушающий кашель. Кинжал целился точно в сердце, он бы добрался до цели, если бы Сяо опять не увернулся, вот только на этом моменте его выносливость иссякла, пальцы до посинения вцепились в стену, не выдержали веса, соскользнули, Сяо упал на промёрзшую землю, укрытую снежным покрывалом, вскинул голову и замер от того, какой сломленной выглядела Розария. — Спасаю тебя от долгих мук. Не нужно убегать. Всё закончится быстро. — она надёжнее обхватила рукоять, приготовилась к удару. Пустота и печаль руководили её поступками. Не ненависть к грешнику, не какой-то там низкий гнев, Розария искренне видела в убийстве единственный выход из водоворота боли. — Я дарую тебе вечный сон. Выпад, острое лезвие в шаге от изломленных рёбер, Сяо не посмел закрыть глаз на пороге смерти. Рано. Ему нужно было ещё совсем чуть-чуть времени. День. Всего один день. Он даже не увидел Венти напоследок, не попрощался с ним, не поговорил, не обнял, не наполнил ароматом яблок изорванные лёгкие. Брызги крови. Красные капли мерно стекали по лезвию кинжала, пачкали бледные пальцы Сестры, что судорожно стискивали рукоять, рисовали узоры хаоса на снегу. Однако кровь не принадлежала Сяо. Оружие не достигло цели, в последний миг его перехватила неизвестно откуда появившаяся ладонь, что тут же была безжалостно распорота лезвием, однако не выпустила его, не дала сдвинуться. Взгляд Сяо поднялся выше, к облакам пара, что вырывались из приоткрытого рта, дыхание шумное, сбитое, вымученное, две косы растрёпаны, волосы спутались. Венти. Словно сцена из прошлого, когда на могиле сестрицы Сяо чуть не лишил себя жизни, но был спасён от роковой ошибки. Ситуация повторилась. Венти будто бы вылез из-под земли за секунду до того, как Сяо расстался бы с жизнью. Недалеко от правды, Венти проводил Мону к выходу, потом отправился на поиски Сяо после того, как не обнаружил его в комнате, сразу бросился к саду, где вероятность отыскать его была наиболее высокой. Удивительно, но не он один подоспел на помощь. Вокруг корпуса Розарии обвились девичьи руки. — Не надо! — надрывный крик принадлежал Барбаре, что впилась в Розарию так, как если бы планировала срастись в единый организм, лишь бы не допустить беды. — Не делай этого, Розария! Умоляю! — послышалось злое цоканье языком, а потом ответный возглас разбил что-то внутри у каждого: — Дайте мне закончить это! Дайте оборвать невыносимые муки! — она выпустила кинжал, Венти тут же отшвырнул его куда-то в сугроб, повернулся к Сяо помог приподняться, в то время как Барбара продолжала держать в подобии объятий подругу, что билась в истерике. — Вы же оба знаете, как ужасна ханахаки! Так зачем, скажите, ради чего святого вы даёте им мучиться? Будь то Далия, Гиацинтия, кто угодно, зачем вы обрекаете их на долгую смерть, хуже которой только гореть живьём?! — её крики полны боли, что она сдерживала очень продолжительный срок, не показывала, не давала словам сорваться, хранила под крышкой выдержки, как ядовитых змей, что постепенно пожирали друг друга, становились злее. — Это не милосердие с вашей стороны, а эгоистичная жестокость. Им всё равно суждено умереть. Так зачем вы заставляете страдать их неделями, а то и месяцами в ожидании конца? Зачем ждёте, пока от их тел ничего не останется, кроме проклятых цветов? Есть простая истина, что часто забывалась за ворохом событий: когда человек заболевал ханахаки, мучения ожидали не только его, но и тех, кто находился рядом. Моральные муки. Вина, зов совести, бессилие, беспомощность, желание помочь и невозможность сделать хоть что-то. На твоих руках умирал дорогой тебе человек, он долго шёл к концу сквозь жестокие испытания, постепенно терял прежний свет в глазах, превращался в пустую оболочку, наполненную болью. И что ты сделал? Ничего. Страшный вывод, с коим им приходилось жить. Барбара, Розария, Венти — каждый прошёл через это, испытал на себе кошмар стороннего наблюдателя, чьи действия не имели ни малейшего значения. Или только вредили. Мотив Розарии теперь более чем прозрачен. Идентичной логике следовали некоторые представители религии, поддерживающие необходимость смертной казни для грешников, влюблённых в Господа. С данной точки зрения, убийство было спасением, облегчением для больного, у которого в любом случае не было шанса на выздоровление. День ото дня Розария наблюдала, как её наставник угасал, слабел, задыхался в собственной крови, как лепестки Сесилии рвали ему горло, конечности переставали слушаться. Пытки не заканчивались вплоть до последнего вздоха, пока цветы не начали прорастать сквозь плоть, разрывая ту на части. Это случилось на её глазах. Она узрела кошмар цветочного буйства, после чего Венти выставил её за дверь и остался единственным свидетелем отвратительной картины. По крайней мере, стихли жуткие крики. Или может, Розария просто лишилась слуха от шока. Через полчаса дверь открылась, Венти вышел в коридор, но не пустил Розарию внутрь. За его спиной она краем глаза разглядела белоснежный цветок, корнями уходящий в сломанные рёбра, что теперь торчали наружу. Любовь, да? Разве это можно назвать проявлением любви? Хуже участи не придумать. Потом была Гиацина. В её лёгких жили не Сесилии, душа не была запятнана грехом, но от ужасной смерти невинность не защитила её. Уход Гиацины вышел не менее жестоким, а последствия его — пустой взгляд Барбары и отстранённость Венти. Как было сказано, через испытания проходили и больные, и те, кто был рядом. Появление Сяо встряхнуло чувства Розарии, задело свежие раны. Она долго держала себя в руках, но сформированная позиция уже подталкивала её к действиям. Сегодняшняя ночь была последней каплей. Розария отправилась в сад, чтобы увидеться с Далией, её эмоциональное состояние было сломлено, и сразу после она столкнулась с Сяо, с живым напоминанием тех событий, с такой же осквернённой, несчастной душой. — Я просто хочу разорвать этот порочный круг. Остановить боль для него и избавить от мучений вас двоих. — призналась Розария полушёпотом, голос сильно охрип от криков на морозе, холодный воздух ударил по голосовым связкам, как небрежная рука по тонким струнам. Она и Барбара делили комнату, и Розария видела, как та лила ночами слёзы, рыдала в подушку, заглушая всхлипы. Судьба Сяо была ей небезразлична, прошлое играло свою роль, но не являлось первопричиной, просто Барбара обладала сочувствующим сердцем, добрым и наивным. Ей было жаль Сяо. Искренне. Потому она плакала так, как будто теряла ближайшего друга. Что до Венти, то Розария не имела права рассуждать, какие отношения сформировались между ним и Сяо, главное, что она понимала, как дорог тот стал для него, поэтому его смерть точно добила бы Венти, однако лучше расстаться сейчас, чем продолжать изнывать от приближения неизбежности. — Разве это делает меня плохой? То, что я хочу прекратить это безумие? — Но ты упускаешь один момент, дитя. — наконец подал голос Венти, ибо его затянувшееся молчание порядком пугало и Сяо, и Барбару, что никак не находила слов для Розарии, просто продолжала обнимать её, пачкая плечо горькими слезами. Венти медленно отпустил Сяо, убедился, что тот мог стоять без сторонней поддержки, шагнул к Розарии, жестом велел Барбаре отступить, та робко послушалась, разжала стальную хватку. Глаза в глаза, ни капли осуждения или порицания Розария не встретила, хотя была готова к ним. Выдерживать взгляд Венти физически тяжело как раз потому, что он не давил, не обвинял. Розария попыталась ускользнуть от него, но случайно наткнулась на рассечённую кинжалом руку, испуганно вскинула взор обратно, собралась извиниться, но порыв прервала фраза. — Они хотят жить. — Розария поражённо вздохнула. Заражённые ханахаки хотят жить. Все они. Несмотря на боль, агонию смерти, они не стремились к завершению пыток. Каждый хотел продлить свой срок хотя бы на день, на час, на минуту ради того, чтобы провести её с дорогими людьми. Никто не умолял о конце, нет, они ценили мгновения, притом не забывали о неизбежности смерти. Потому у Розарии не было права нарушать их волю, последнее желание. Нужно уважать чужой выбор, пусть он был достаточно жесток, однако данный факт не позволял никому другому вершить судьбы больных, кроме них самих. Был бы Далия благодарен, если бы однажды Розария не выдержала и убила его, воткнула кинжал в измученную грудь, отобрала последние мгновения? Хотел бы он этого? Нет. Для него истинным счастьем было встретить новый день, улыбнуться сквозь боль родным и понадеяться, что следующий рассвет обязательно наступит для него. Колени дрогнули. Розария точно бы рухнула на землю, но Венти подхватил её, удержал в вертикальном состоянии, а затем прижал к себе, спрятал в объятиях разрыдавшегося ребёнка, чей чистый, несчастный вопль разорвал тишину ночи. Розария хваталась за него, кричала, что больше не выдержит, что скоро сойдёт с ума от этого нескончаемого кошмара, Венти же терпеливо слушал её, гладил по волосам и ждал. Это было единственное, что он вообще мог сделать для неё. Такая ничтожная мелочь. Укол разочарования ударил под дых. Воистину нет чувства хуже беспомощности. Утро наступило внезапно, выглянуло солнце, прогнав серость с небес, мир засиял как прежде, в тёплую весну, лишь морозный ветер да белый покров земли напоминал о зиме, мягкой и добродушной, совсем не суровой. Для Сяо сплошным наслаждением было любования ясной погодой через окно, но гораздо приятнее было бы ощутить перемены собственной кожей. На языке горчил травяной отвар, призванный заглушить боль, лёгкое головокружение немного отвлекало от созерцания дивного голубого неба, наконец показавшегося из-под завесы густых облаков, вокруг запястья сомкнулись тонкие пальцы, что сразу же обожгли прикосновением, Сяо потянули к выходу, призывая поторопиться, лучезарная улыбка заставила сердце трепетать. Пусть глаза до сих пор были немного покрасневшими, уголки губ чуть дрожали, а на ладони виднелась повязка, что прятала давно заживший шрам от случайных взглядов, предвкушение перекрывало душевную скорбь. Сегодня Венти собирался подарить Сяо незабываемое воспоминание. Но по его мнению, Венти сделал это уже неоднократно. Каждый день с ним превратился в драгоценное сокровище памяти. Город охвачен весельем, полон шума и суеты, голоса перекрикивали друг друга, запах выпечки и вкусной еды будоражил, дети носились по улицам, кидались снежками, тут и там мелькали бумажные Сесилии, проводились игры в палатках открывшейся ярмарки, барды исполняли мелодии, стоически игнорируя щиплющий за руки холод, кричались шумные песни, им вторил смех, с корзинками самодельных цветов пробегали воспитанники церкви, раздавали народу белоснежные букеты, перевязанные голубыми лентами. В волосах Венти до сих пор красовался нелепый подарок Сяо, он носил Сесилию с гордостью и явным наслаждением. Атмосфера царила дивная, по-настоящему праздничная, торжественная, отовсюду слышались поздравление, пожелания удачного года, с уст не сходило имя лорда Барбатоса, что неизменно произносилось с благодарной улыбкой. Сяо не отличался любовью к шумным празднествам, даже будь у него больше сил, он бы вряд ли принял участие хоть в половине игр, что устраивал народ для любых возрастов, не в его характере то было, зато ему нравилось наблюдать за общим весельем, за тем, как искрились глаза Венти, когда он шептал Сяо на ухо правила очередной зимней забавы, как рвался он посоревноваться с малышнёй, с какой гордостью обыгрывал взрослых. И наслаждение от этого зрелища принесло толику сожалений. Может, он был бы не против тоже влиться в водоворот событий, если бы тело слушалось его, а ноги не подводили. Однако стоило подобным думам настигнуть его, как тут же рядом возникал Венти и утаскивал дальше, в самую гущу событий, дабы не позволить Сяо упустить прекрасные моменты, пусть тот не способен полностью поддаться им, он смело следовал за тёплой рукой, сжимающей его онемевшие пальцы, и думал о том, что никогда не испытывал высшего счастья. Что люди оставят после себя, когда сердце прекратит биться? Воспоминания, подаренные близким. Печаль, восторг, боль, очарование, тоска, смех — в них смещается всё, многочисленные краски, что в итоге создадут невинный белый цвет, как символ конца и нового начала. Белый, как устилающие землю сугробы, по которым прыгали дети, мерили ногами глубину и хохотали до слёз, когда кто-то проваливался по пояс. Белый, как помятая бумажная Сесилия в шёлке волос, что была символом любви, доказательством верности, знаком чувственности. Белый, как одежды детей, что пели в хоре в соборе, вытягивали высокие ноты тонкими голосками, ласкающими слух и провоцирующими на слёзы. Белый, как узорчатые снежинки, слетающие с небес, или их бумажные двойники, прикреплённые к окнам домов. Белый, как припорошённая снежком клумба Сесилий, стоически переносящих зиму, цветов, что будто бы желали резвиться вместе с детьми. Белый, как души мондштадтцев в этот день торжества, как суть любого человека, что сегодня поддался зову сердца и просто внимал красоте вокруг. Белый, как крылья Бога, массивные одеяния, стекающие по тонкому силуэту. Белый, как вид луны в ту ночь. С закатом празднество только сильнее набирало обороты, музыка становилась громче, разгорались ослепительные огни, народ плясал на площади в едином порыве вокруг нарядной ели, установленной перед церковью, ноги сами несли в пляс, удержаться невозможно. Среди толпы Сяо мерещилась широкая улыбка Ху Тао, он буквально мог видеть, как сестра кружилась в танце, руки раскинуты в стороны, длинные хвосты развивались на ветру. В реальности он наблюдал за Барбарой, что силилась увлечь Розарию в пляс, тянула за руки и жалобно заглядывала в глаза, как будто события прошлого вечера были нелепым сном. Пожалуй, на данный момент это была лучшая позиция — на краткий миг опустошить голову и просто жить, как велела душа, смеяться со всеми, хватая ртом ледяной воздух, задыхаться в танце. Лишь сегодня они побудут детьми, непоследовательными, не задумывающимися о проблемах, они возьмутся за руки и утонут в музыке. Отринув переживания, атмосфере поддалась и Мона, она бросилась в центр толпы и стала её частью. Больше ни о чём думать не хотелось. Там был и Венти. Сначала он не собиралась присоединяться к танцам, хотел остаться с Сяо, но тот убедил его пойти, потому что видел, как не тяжело ему было стоять неподвижно. Теперь он плясал среди людей, как один из них, во всё том же расстёгнутом пальто, что слетело до локтей, и принялось развиваться от любого движения, подобно плащу. Лица размыливались от того, как быстро он носился по площади, но среди вспышек света то и дело мелькали образы Гиацины и Далии, как если бы они танцевали вместе с ним здесь и сейчас, его вечные призраки прошлого, нежные цветы уединённого сада. Удивлённое аханье вырвалось непроизвольно, когда Венти вдруг ощутил вполне реальные, не фантомные, холодные прикосновения к руке и к боку, а спина врезалась во что-то твёрдое, он тут же оглянулся и в неверие воззрился на Сяо. Что он здесь забыл? Почему вышел, он ведь едва мог… — Станцуй со мной. — прошептал он на ухо, задевая мочку губами, после чего увлёк Венти за собой. Силы взялись неизвестно откуда. Вероятно, их не было вовсе, но желание перевесило физические возможности. Невыносимо было смотреть, как Венти танцевал один, потому что за его улыбкой читалась отстранённость. Глаза покрылись пеленой, словно размышления увели его очень далеко отсюда. Так нельзя. Не сегодня. Лишь один день они должны провести в ярком, счастливом мгновении, растянутом до вечности. Сяо бросился к нему, поймал, как ускользающую вспышку, и закружил, наполнив эти прекрасные глаза прежней жизнью. Не было дела до боли или последствий. Всё потеряло ценность. Только смех, музыка, скрип снега под ногами, бешеный ритм сердца и любовь, которой нет равных. Он попросил станцевать с ним, сплясать на его могиле, чтобы отчаяние перемешалось с восторгом. А Венти согласился, отдав всего себя последним секундам. Заключительный аккорд уже прозвучал. Полная луна. В ночь первой встречи она была точно такой же. Тогда лил холодный дождь, сейчас шёл ласковый снег, который, впрочем, не мог добраться до них из-за стекла. Маленький сад диковинных растений и спящих мертвецов представлялся Сяо проекцией мира, его отражением, сжатым донельзя, где живые сосуществовали с потерями. Под яблоней восседало Божество, на коленях у него лежала растрёпанная макушка, пальцы перебирали пряди, оттягивали, массировали голову, тяжёлое, хриплое дыхание разрезало пространство. Губы Сяо покрыты запёкшейся кровью, одежда перепачкана красным, на траве такие же пятна с лепестками цветов, грудь вздымалась медленно, неохотно, со страшным скрипом, зрение теряло чёткость. — Я не жалею, что полюбил тебя. — говорить сложно, органы внутри будто перевернулись, стебли Сесилий изничтожили содержимое тела, Венти пришлось склониться ближе, чтобы разобрать сбивчивый шёпот. — Я жалею, что вынужден тебя оставить. — Тише, не трать силы. — Венти сдерживал внутри слова, что рвались наружу потоком ненависти к себе, вины за случившееся. Последние мгновения Сяо не должны быть омрачены переживаниями. Он заслужил спокойный, тихий конец без ненужных волнений. — Но я должен сказать тебе ещё раз. — золото горело чувствами даже на пороге смерти, когда яркий оттенок давно выцвел. — Я люблю тебя, Венти. И потому моё сердце никогда не перестанет биться. — охваченная тремором рука ткнула Венти в грудную клетку. — Потому что оно будет жить в тебе. — тогда они наконец сольются в синхронном ритме. — Я так хочу любить тебя. — выпалил Венти, не выдержав, признание Сяо попало в уязвимую, болезненную точку. Губы коснулись холодных уст, что тут же изогнулись в слабой улыбке. Лёгкий поцелуй, подобный дуновению ветра, и страстный шёпот. — Я так хочу быть с тобой. — Тогда не понимаю, почему ты плачешь. — большой палец утёр выступившие слёзы, после чего рука обессиленно соскользнула, но Венти успел перехватить запястье, прижал ладонь обратно к щеке. — Ты ведь уже со мной. Всегда был. Всю жизнь. Улыбка появилась на губах Венти. Он кивнул, отбросил ноющую боль, что вонзалась ножами в его суть, и вдруг достал флейту. Мелодию Сяо сразу узнал, этот плач он слышал в ту судьбоносную ночь. Его любимый мотив. Он закрыл глаза и обратился в слух, дабы ничего не упустить, ни единой ноты. Снегопад усиливался. Тепло будто бы покидало сад, но то, скорее всего, была собственная жизнь Сяо, что утекала сквозь пальцы, вот почему он начинал ужасно замерзать. Зато душе его было очень уютно, мягко, как будто его уложили на пушистое облако, укрыли со всех сторон, спрятали. Аромат цветов смешивался с запахом яблок. Дивная музыка уносила печали. На стыке весны и зимы создавалась сказка. Смерть не пугала. Она носила белое. Оглушающий хруст рёбер. Сяо почти взвыл от ужасной боли, но крик тут же прекратился, музыка вновь хлынула в сознание, успокоила, с недоумением Сяо подметил, что практически перестал чувствовать эту пожирающую муку. Венти не просто исполнял мелодию, с её помощью он ограждал разум от агонии. Рёбра прорвали плоть, выгнулись давлением цветов, как мачты разбитых кораблей, они прорвали паруса мышц, вскрыли кожу, залили красным всё вокруг, а Сяо почти не заметил этого, его глаза разглядели только очаровательный белоснежный бутон, тянущийся к луне. Веки потяжелели, сомкнулись, дыхание замерло, тёплая кровь побежала по онемевшим конечностям. К счастью, музыка не дала Сяо ощутить этот кошмар в полной мере, не понял, как разорвалось его тело, разбилось, вывернулось наизнанку. Он узрел только красоту распустившейся Сесилии. Пришла пора цветения. Таков пик любви. Я люблю тебя — слова, что Венти мечтал озвучить. Но не смог. А теперь на его руках остывал человек, отдавший ему своё сердце. Флейта лежала в стороне в луже крови. Венти обнял Сяо, буквально упал на него, накрыл собой, уткнулся лицом в Сесилии. И лежал, не шевелясь. Долго. Пока его тело не пробила судорога. Руки обхватили Сяо, сжали в непреодолимом, переступившем грань одержимости желании ощутить тепло. А его не было. Как и сердцебиения, дыхания. Ничего. Он мёртв. Бесшумный плач утонул в тишине сада. Утром Мондштадт продолжал кипеть от суеты. В соборе шумели дети, мельтешили вокруг Барбары, та по очереди вручала малышам подарки, сложенные под маленькой елью, смеялась с любопытных носов, что так и норовили заглянуть в чужие коробки. Поодаль от них уже кто-то тихо молился, сложив руки перед собой. То была Мона. И никто не знал, о чём с таким серьёзным лицом могла просить она уже на следующее утро после праздника. Как вдруг по залу разнеслась музыка. Заиграл орган. Барбара резко вскинула голову и обомлела, завидев за инструментом Розарию. Спустя несколько секунд она позволила себе робкую улыбку. Неужели они наконец смогут жить дальше? Тем временем в саду ничего не изменилось. Всю ночь Венти не размыкал объятий, только сейчас разогнулся и посмотрел на окровавленное бледное лицо, цветущие Сесилии в груди. Несмотря на ужас картины, Сяо выглядел так, будто глубоко спал, его брови не нахмурены, не было ни следа мучительной смерти. Значит, мелодия флейты хоть немного облегчила его участь… Кашель. Резкое першение в горле, колющее ощущение в рёбрах. Венти прикрыл рот. На языке отчётливый вкус крови. Глаза шокировано расширились. Не веря происходящему, он медленно убрал ладонь от лица, взглянул. На ней появились окраплённые алым лепестки Цинсинь. — Так вот как ты собрался убить меня. — Венти засмеялся в голос, замотал головой, до сих пор отказываясь принимать случившееся. Вот почему пророчество гласило о смерти Бога от вмешательства человека. Вот какая участь ждала его. — Выходит, я всё-таки способен любить? — но почему сейчас? Почему так поздно? Злая ирония, издевательская насмешка обстоятельств. Он нагнулся вперёд, ткнулся лбом в ледяной лоб Сяо, запальчивым полушёпотом объявил то, что так жаждал сказать ему при жизни. — Я люблю тебя, Сяо. Теперь в его саду наконец появятся цветки Цинсинь.