Апсинтион

Хватаясь от отчаяния за вдруг посетившую меня идею, я вынул спасённый из дома чёрный крест. Отказавшись от топора, я ткнул бабушкиным крестом в пустоту и стал поговаривать единственную знакомую мне молитву: — На острове Буяне, на синем океане, стоит домовина, в ней — сало и глина, волосы седые — чертям еда, а раба божьего Антона не тронут никогда... За спиной послышались вскрики Оли и Полины. Я зажмурился, сильнее сжал крест и продолжил: — Бесы забудут дорогу к дому... Из глаз хлынули слёзы — я понял, что девочек за спиной больше не было. Я посмотрел на крест в озябших пальцах. Металл будто стал ещё чернее. — Мёртвое — к мёртвому, живое — к живому! В истерике выкрикнув последние слова, я погрузился в темноту.

***

Синие маковки церквей Спасо-Преображенского монастыря сливались с такими же синими небесами. Стояла ясная погода, тайгу сковал мороз. Дышалось легко, а на душе было светло и весело, ведь меня ждало важнейшее и счастливейшее событие в земной жизнь — монашеский постриг. Сегодня я облачусь в рясу и начну новую, непорочную, иноческую жизнь. Отдать всего себя Богу — меньшее, что я мог сделать после той страшной ночи. Он спас меня, как ещё мне выразить благодарность, если не в безропотном служении? Я был в этом мире один. Некому было помешать моему уходу в монастырь. С двенадцати лет я рос в детском доме. Всегда ли я был сиротой? С кем я жил в том доме посреди тайги? Этого я не помнил. Но помнил тех грязных существ, тех бесов, что желали меня убить. Таинство началось вечером, когда морозный закат смотрелся в зеркало Енисея. От терзающего меня волнения я не мог поднять глаза на стоявшего передо мной игумена. Он заговорил: — Я хочу, чтобы во время совершения пострига ты просил у Бога милости, которая не позволит тебе впасть в прелесть и не посчитать себя лучшим в очах Господа. С этими словами по моему телу разлилось приятное тепло. Я шёл к этому столько лет, всегда был искренен в своей вере и не позволял ни одному греху запятнать мою душу. — Во имя Отца... Клац. Ножницы полоснули по волосам совсем близко ко лбу. — И Сына... Клац. — И Святаго Духа... Клац. Воло́с убавилось над левым ухом. — Аминь. Ножницы клацнули в последний раз. Благодать обновит меня. Не станет больше воспоминаний о тайге, о тех бесах, что пытались извести меня, сбить с пути, причинить боль. Не станет больше мыслей о языческих ритуалах и способах защиты, которые всё равно никогда не работали. Не станет больше послушника Антона. «Вместо него буду я» — раздалось в голове. А над ней низкий голос игумена торжественно произнёс: — Инок Пётр! Я потянулся, чтобы поцеловать владыке руку, но застыл на половине пути. Его пальцы были вымазаны красным, вязкая жижа капала с неестественно длинных ногтей. Я зажмурился и, приблизившись к руке, стал повторять про себя слова молитвы «Отче Наш». Ничто не сможет омрачнить сегодняшний светлый день. Даже они. Отче уже держал в руках рясу. Я принял её и запахнул на себе. Я — добрый воин Христов. Я — инок Пётр. На вечерней трапезе брат Феофан разливал постный суп. Я придвинул свою тарелку и зажал рот, чтобы сдержать рвоту, — хрючево в аллюминиевом блюдце не было похоже на человеческую еду. В нём плескалась темная кровавая жижа с кусочками то ли насекомьих лапок, то ли усиков. Кое-где проглядывала коричневая короткая шёрстка. — Сегодня собачатинка! Настоятель нас балует, — раздался голос кого-то из братии. — Что, Антон, не хочешь есть? Неужто невкусно? А Оленьку съел бы и не подавился,— насмешливо пропищал брат Феофан. Женское имя резануло уши. Я точно слышал его когда-то, я знал девочку по имени Оля, но как не силился, не мог вспомнить, кем она была. И как смеют они говорить подобное? Как им в голову могло придти, что я способен на такое — съесть человека? В остервенении я перевернул блюдо и вихрем вылетел из трапезной. Оказавшись в келье, я первым делом проверил её на наличие лица. Этой бесовской маски нигде не оказалось. Я облегчённо выдохнул и взглянул во окно, чтобы собраться. Однако окна моей кельи, выходили не на величественный Енисей, успокаивающий одним видом своего чинного течения, а на лес. На редкую у ограды монастыря, но непроглядную в чаще, тайгу. Половицы скрипели, прямо как одиннадцать лет назад, в доме бабушки. Когда же она умерла? И в этот момент он заговорил снова. — Здравствуй, Зайчик, — моё лицо против воли исказила широкая улыбка. — Ты что-то совсем позабыл про угощенье. Мы так и не принесли его, помнишь? Они злы, очень злы, они ждут нас... И сегодня они придут, чтобы взять то, что ты им задолжал. Сразу после его, или моих, слов раздался шорох за дверью кельи. За ним ещё один, и другой. Шум в коридоре нарастал, стали различимы тихие звериные рыки. Не помня себя от ужаса, я оказался на коленях перед иконами. Руки до боли сдавливали черный, закоптившийся крест. Его металл обжигал, но я не сразу понял, что кожа под ним плавится. По моему лицу, одна за другой, прокатились несколько крупных капель. С икон на меня смотрели обезображенные проказой образины. Они кричали, то ли от боли, то ли от страха — я не знал, хоть и сам написал эти иконы. «Кому ты молишься, Антон?» — спросил кто-то. Ответить я не смог, только бессмысленно закричал. Я кричал и кричал, пока не сорвал голос. Крест с грохотом упал на пол — в темноте я не мог разглядеть, но, кажется, он был покрыт кровью и ошмётками кожи. Времени на размышления не осталось, теперь я осознал — Господь не спасёт меня во второй раз, а значит нужно действовать самому. Три года назад, когда я пришел в монастырь трудником, во время одного из своих первых послушаний, я выкрал из плотницкой топор и спрятал его в своей келье. Этот поступок долго мучил мою совесть и даже на исповеди я никогда не проговаривал, что именно и откуда украл. Страх был сильнее. Мне всегда казалось, что угроза идёт за мной по пятам. Я ждал нападения, чувствовал подвох, и знал — рано или поздно необходимо будет защищаться. Со временем это прошло, а топор остался лежать под кроватью, заваленный тряпьём. Сейчас, когда я вытащил его из тайника, он неприятно оттянул руку знакомой тяжестью. Дверь кельи распахнулась. В темноте проёма возникли огромные, нечеловеческие фигуры. Они пришли за тем, чего ждали девять лет, но и сейчас — как и тогда, девять лет назад — сдаваться я не собирался. Я лишь крепче сжал рукоять топора, игнорируя пульсирующую в ладонях боль, и с криком бросился на тени. Лезвие топора снова и снова врезалось в их искревленные звериные тела. Пятое чудовище, седьмое... Их крики сливались в один и были похожи то ли на вой волка, то ли на лисий скулёж, то ли на человеческие мольбы остановиться. Но я не собирался останавливаться — от этого зависела моя жизнь. Господь простит меня, Господь знает, что я боролся с бесами. Вдруг, всё затихло, а очередной взмах топора не нашёл цели. Мне больше ничего не угрожало и я обессиленно сполз по побелённой стене. Расслабляться было рано, нужно было вынести этих мерзких таёжных чудовищ из святого места. Мороз сковывал движения, скрип снега оглушал, когда я тащил тела на берег. Над головой ухнула сова, как-будто заставляя взглянуть в небо. В чёрной бездне, осыпанной побелкой звёзд, лунный лик беззвучно кричал, бился в истерике, плакал. Я знал, почему луна кричит. И я знал, что должен делать дальше. Енисей принял безобразные туши, отравив свои воды. А тёмная тайга приняла меня — своего родного сына.

***

«В тихом омуте Сообщается о страшном преступлении, совершенном в Спасо-Преображенском монастыре. Жестоко убиты все монахи и послушники, их останки найдены в реке Енисей, неподалеку от монастыря. Без вести пропал один из послушников, Антон Петров. Он является главным подозреваемым по данному делу.»