flawless

Монако, 2023 год. Рано или поздно наступает момент, когда всё вокруг стихает. Больше не хочется потрясений и приключений в жизни. Не хочется каждодневных вечеринок, толп людей и вожделенных взглядов вокруг. И пусть эхо гоночного дня всё ещё гудело криками фанатов где-то снаружи, здесь, в уютной спальне, уже наступила долгожданная тишина. Тишина, которую Льюис научился ценить гораздо сильнее, чем всё то бурное и безудержное, за что он цеплялся в молодости. Тишина, которая проявляется не столько в молчании, сколько в спокойствии и размеренности. В стабильности. Да, он всё ещё пилот Формулы 1. Да, вокруг также много репортёров и многочисленных фанатов. Но если раньше он этим наслаждался и шёл им навстречу, сам был участником множества слухов и скандалов, то сейчас всё изменилось. Сейчас громким вечерам после гоночных уикендов, когда можно развеяться где-нибудь в клубе, подцепить кого-нибудь на одну ночь, напиться, Льюис предпочитает свой дом. Свою гостиную, вкусную еду, Роско рядом. И Ландо. Кто бы мог подумать, верно? Льюис долгое время доказывал себе, что не ищет и не собирается в ближайшем будущем искать отношений. После всех тех эмоциональных качелей, которые входили в привычный распорядок дня на протяжении многих лет, он пришел к выводу, что ему лучше одному. Что карьера, команда, внутреннее состояние – в разы важнее драм, обязательств и риска вновь обжечься. И этот выбор, который идёт с ним рука об руку последние десять лет, сделал его жизнь действительно комфортной. Такой, где не было места лишним переживаниями. По крайней мере, Льюис убедил себя именно в этом. Но где он сейчас? Лежит, переплетённый своими конечностями с чужими, на мягкой кровати собственной спальни. А всё из-за того самого Ландо Норриса, который появился в поле зрения в 2019 году, дебютировав на гран-при Австралии, и который несколько лет не вызывал у Льюиса особо никакого интереса, кроме сугубо рабочего. Ландо был просто очередным молодым пилотом, вливающимся в темп Формулы 1. И третьей омегой, осмелившейся добраться до самой престижной серии автогонок. Однако постепенно его откровенность, то, как свободно он говорил о своих проблемах, начали приковывать к себе. Не только внимание Льюиса, но и внимание всех тех, кто впоследствии стал звать его «нытиком», недостойным участвовать в гонках. Удивительно, как он умудрялся рассказывать о трудностях, с которыми сталкивается, и вместе с этим никогда не показывать, насколько ему плохо или тяжело. Даже когда волны недовольства и разочарования накрывали его от гонки к гонке, перекрывая кислород и отбирая веру в собственные силы. Никогда он не снимал маски перед публикой. А затем в 2021 году произошло то, что вышло за рамки всякой морали. На Ландо напали после футбольного матча. Всего за неделю до гран-при Великобритании. Его домашней гонки. Тело тогда было покрыто фиолетовыми следами произошедшего. Тяжёлых травм он избежал, однако подавленность витала рядом, не спеша оставлять в покое. И даже в такой ситуации он пытался улыбаться, пряча пережитый страх глубоко внутри и стараясь не выпускать ни единого его отголоска. Тогда Льюис впервые решил, что не может оставаться в стороне. Чувствовал, что парень на грани. И без того приходилось ему сражаться здесь не только с соперниками по трассе, но и со стереотипами, нередко находившими отклик в тех, кто не стеснялся в откровенных высказываниях в его адрес. На протяжении всего уикенда он был рядом с Ландо. Появлялся внезапно на интервью, отвлекал разговорами, пытался веселить. Делал всё, что позволило бы пилоту Макларен ощущать себя хоть капельку увереннее и лучше. После этой недели началось их общение. Не сразу близкое, но постоянное. В паддоке они пересекались все чаще, и разговоры их стали выходить за пределы гоночных тем. Временами Льюис ловил себя на том, что ищет знакомую тёмную макушку в толпе. Просто чтобы проверить, какой настрой у её обладателя, всё ли с ним в порядке. Затем был тот самый вечер. Вечер, когда Ландо впервые оказался на его пороге со своей привычной улыбкой. Только вот в глазах была пустота. — Привет, — произнёс он тогда, и голос его был спокойным и ровным. — Ты как-то сказал, что я могу прийти к тебе. И Льюис помнил, как действительно сказал это в один из неудачных для омеги дней. Что-то вроде: «Если будет невыносимо, надо будет кому-то выговориться или просто побыть рядом – приходи. Моя дверь для тебя открыта». И Ландо пришёл. Тот вечер они провели в тишине. Льюис заказал еду, о которой ему когда-то рассказал парень между строк, позволил поиграть с Роско, а после включил какой-то ни к чему не обязывающий фильм. Было заметно, как ледяная стена вокруг Ландо постепенно тает, сменяясь усталостью. Никто не пытался говорить о чём-то важном и серьезном. Никто не притворялся, что все хорошо. Они просто находились рядом в этом уютном пространстве гостиной без требований и ожиданий. После этого подобные вечера перестали быть чем-то необычным. Сначала раз в месяц, затем – два. Парень появлялся всё с тем же пустым взглядом, истощенный тем образом жизни, что он для себя выбрал. А Льюис также молча впускал его, давая то, в чём он, очевидно, так нуждался – место, где можно просто быть. Не играя никаких ролей для других и не оставаясь наедине с собственными мыслями. Со временем сменилась и цель, с которой Ландо оказывался в доме Льюиса. Бесцветный взор стал иногда уступать той самой яркой улыбке, на какую способен только он. И тогда они много говорили. Лишь личные темы всё ещё обходились стороной. Льюис стал тем, с кем Ландо мог поговорить, не боясь осуждений. Ландо же стал тем, кого Льюис ждал ради этих вечеров и ощущения комфорта. Бутылка вина и разговоры, которые текли так легко, что время переставало иметь значение. Расстояние между ними на диване, что испарялось очень стремительно. Всё случилось естественно – взгляд, задержавшийся дольше обычного, прикосновения, желанные сильнее, чем когда-либо. Ни для кого из них секс не был чем-то невероятно серьёзным или требующим определенных обстоятельств, поэтому они поддались соблазну так легко. Утром не было ни неловкости, ни сожалений. Лишь невесомое удивление от того, насколько это было… Правильно. В начале их сближения Льюис никак не мог понять, почему именно Ландо. Почему именно ему вдруг стало невозможно противиться? Почему он так просто принял в свою жизнь человека, которого впускать совершенно не планировал? Его сердце, закалённое перегрузками, должно было быть под контролем и дальше. Но оно лишь вновь и вновь срывалось с привычного ритма. Замирало, когда Ландо беззаботно смеялся. Колотилось, когда тот снова натягивал вымученную улыбку после провала на трассе. Сжималось до боли, когда Льюис ловил его взгляд и видел в нём отражение своего старого ещё не принятого одиночества. И Хэмилтон совершенно не был против этого. Ландо ведь вовсе не разрушил его безмятежный мир. И не был угрозой его стабильности. Не безмолвная пустота и отсутствие бурь нужны были Льюису, а спокойствие, наполненное биением чужого сердца. Место, куда хочется вернуться. И когда гнев, рождённый их первой ссорой, сменился первым искренним, хоть и коротким разговором, Льюис понял: он не променял одиночество на очередную мимолетную связь. Он нашёл родственную душу. Немного повреждённую, неидеальную душу, которая видела не только семикратного чемпиона, но и того самого Льюиса, прятавшегося все эти годы за титулами. Он осознал, что хочет отношений, где можно быть просто человеком – уязвимым, совершающим ошибки, способным на неподдельную нежность и безусловное принятие. Также, как и его партнёр, который нашёл бы в Льюисе опору и дом. Именно так Льюис впустил в свою жизнь Ландо Норриса. Того, чью боль он чувствовал, даже не понимая ее причин. Того, кто все это время носил маску беззаботности, скрывавшую что-то настоящее. Что-то, что безумно сильно хотелось однажды увидеть и понять. Он впустил того, кто стал для него умиротворением, будучи ураганом, как бы абсурдно это не звучало. Ему не нужна была ни секунда раздумий, когда около трёх месяцев назад Ландо наконец-то сделал шаг навстречу. Он был готов, какой тяжелый путь бы их не ждал. Льюис хотел попробовать. Вот как они оказались здесь. В комнате, где два прикроватных светильника отбрасывали мягкие тени, а на фоне шёл выбранный ими фильм, на который, если честно, Льюис перестал обращать внимание спустя десять минут после его начала. Всю голову альфы сейчас забивал этот парень, лежащий на его плече, мягко обнимающий и щекочущий кудрями шею. Уже не в первый раз всё внимание в такие умиротворённые моменты приковывается к нему. Льюис и не думал, что может быть так тепло и спокойно с кем-то. Он смотрел на профиль Ландо, освещённый мерцанием экрана. На его длинные ресницы, на плавную линию бровей и родинку на щеке, в которую с недавних пор так часто стал прилетать короткий поцелуй. Он тонул в этом созерцании, пытаясь запечатлеть в своём сознании каждую мельчайшую деталь. Столько лет он прожигал свою молодость в мире денег и славы. А после столько же убеждал себя в том, что вот она, столь необходимая ему размеренная жизнь наедине с собой и с работой. Но сейчас, рядом с ровным дыханием и теплом тела парня, которому он готов был отдать своё сердце, Льюис окончательно понял, в чём заключается его тишина. И тогда Ландо вдруг повернул голову, встречаясь своими немного сонными глазами с его. Льюис не смутился и не притворился, будто смотрел куда-то мимо. Он прекрасно знал, что его взгляд сейчас пропитан всем тем, о чём он думал. Всеми теми чувствами, что он испытывал по отношению к человеку в его объятиях. Он позволил Ландо увидеть это. Всегда позволял и хотел, чтобы Ландо ловил каждое его подобное откровение. Потому что именно этого он был достоин. Они лежали, смотря друг на друга и так сильно не желая прерывать это хрупкий момент внезапной мягкости. И всё же Ландо стушевался. Веки прикрылись, и он сделал едва уловимое движение, чтобы отвернуться, спрятаться. Но Льюис был быстрее. Его ладонь бархатным прикосновением легла на заалевшую щеку, аккуратно обращая лицо вновь к себе. Большой палец поглаживал скулу, заставляя Ландо поднять свой взгляд. — Хватит… — выдохнул он, но не отстранился. Его голос звучал приглушенно, с нотками еле уловимого раздражения и неуверенности. — Не смотри на меня так. — Как? — тихо спросил Льюис, не убирая руки. — Как будто ты единственное, что сейчас имеет для меня значение? Прости, свет мой. Не могу. Я не хочу скрывать это. — Мягкая улыбка сопровождала эти слова. — Тебе неприятно? — Но тут же она была поглощена осознанием того, что это было, пожалуй, слишком резко. С Ландо же надо аккуратно, постепенно. Он сохранял зрительный контакт с Льюисом, пока не закрыл глаза, а щекой не прильнул к ладони сильнее. Кожу тогда опалил протяженный вздох, однако тело парня расслабилось в смирении. Он знал, что Льюис не из тех, кто будет робок в любых планах. Ему придётся привыкнуть. И тогда Ландо, чуть приподнявшись, сомкнул их губы в трепетном поцелуе. Это было аккуратное, но невероятно сладкое прикосновение. Одно из тех, что разливались теплом в груди и волнами нежности поглощали Льюиса каждый раз, как в первый. Его рука сама нашла дорогу – с щеки Ландо на затылок, мягко зарываясь в ещё влажных кудрях. Запах собственного геля для душа, которым был окутан парень, заполнял легкие и пьянил с новой силой. Льюис настолько погрузился в наслаждение этими упоительными ощущениями, что даже не подумал сопротивляться, когда Ландо плавно перекинул ногу через него и устроился сверху, удобно и уверенно. Тяжесть его тела, такая приятная и желанная, заставила непроизвольно выдохнуть. Чужая ладонь, смело блуждающая по груди, скользнула вверх. И через мгновение уже обе они обжигающе легли по бокам шеи. Большие пальцы провели по линии челюсти, вызывая мурашки, пока остальными Ландо лишь крепче зацепился за Льюиса. Он прижимался всем телом, стирая последние остатки расстояния, что было между ними. Его губы, ещё мгновение назад пытающиеся сохранить прежний спокойный ритм, начали двигаться с нетерпеливой настойчивостью. Это была уже не просто нежность. Это была внезапная жажда и ненасытность. Льюису не оставалось ничего, кроме как поддаться этому соблазну, отвечая с той же стремительностью и страстью, коими его пленял Ландо. Руки переместились ниже, крепко обхватывая упругие ягодицы, которые уже начали совершать едва уловимые покачивания там, где тела соприкасались наиболее тесно. Дыхания сплелись в один неровный, горячий поток, и из груди вырвался низкий, сдавленный стон, рожденный на стыке наслаждения с началом потери контроля. Мгновение спустя Льюис перевернул их, оказываясь сверху. Он устроился между ног Ландо, отвечая тому уже ясными, требовательными движениями бёдер и чувствуя нарастающее возбуждение обоих. Руки омеги зацепились за хлопковую футболку в попытке стащить ее. Пришлось отстраниться, чтобы избавиться от лишней ткани, бросая её куда-то на пол, пока тело Ландо, лишённое необходимого ему контакта, тянулось вслед, не желая отпускать ни на миг. Льюис не собирался мучать их, тут же приникая к чужой открытой шее. По спине распаляюще проходились ногти, оставляя красные полосы, перекрываемые иногда татуировками, и легкую боль. Льюис скользил жадными поцелуями, слабыми укусами и языком по коже, уже выучив, какое влияние они способны оказать. Периодические тихие стоны и собственное имя, шёпотом слетающее с губ Ландо, туманили разум похотью и страстью. Всё вокруг теряло значение, кроме желания удовлетворить потребность в этой плотской близости. Весь мир Льюиса в такие моменты сужался до парня под ним, до звуков, что он издавал, до его запаха, до жажды доставить ему и себе удовольствие, и до этого ритма сплетения их тел, в котором они оба тонули. Но вместе с волнами наслаждения и искрой вожделения что-то гнетущее откликалось где-то внутри. Странное опустошение, возникающее в последнее время слишком часто. Отзвуки тех моментов, когда Ландо из раза в раз начинал вести себя отстранённо. Это не были явные изменения. Осознание неправильности играло где-то на фоне монотонным шумом. Неестественная выверенность и идеальность вытесняли спонтанность и искренность между ними. Всё происходящее ощущалось каким-то… Искусственным. Движения Льюиса замедлились, растеряв решительность и пыл, что должны были только набирать обороты. Он оставил ещё пару сдержанных следов на коже, прежде чем окончательно остановиться. Тяжёлое дыхание заполнило расстояние между ними. С глухим, усталым выдохом голова опустилась на часто вздымающуюся грудь Ландо, внутри которой бешено колотилось сердце. Омега замер. Его тело напряглось, а дыхание сбилось, застряв где-то в горле. — Что? — прошептал он, нарушая наконец эту резко родившуюся тишину и не скрывая неподдельного недоумения, смешанного с тревогой. Льюис с трудом оторвался от него. Взгляд блуждал по растерянному лицу в надежде увидеть либо ту самую искру, которая только сильнее в себя влюбляла каждый раз, либо хоть какое-то объяснение этому внутреннему надрыву. — Я не знаю, — тихо признался он, более не нависая над Ландо, но всё ещё оставаясь между его ног. — Чувствую, будто что-то не так. Льюис сомкнул веки, в попытке успокоиться и согнать возбуждение, вновь чуть не завладевшее им, а после откатился на спину рядом, массируя переносицу. Он впервые оборвал их так резко, решив всё же поддаться тому внутреннему импульсу, который кричал, что продолжать нельзя. Что в этом отточенном ритме не будет через время вновь хватать главного – самого Ландо. Не обретшая в полной мере свою форму правда рано или поздно должна была встать между ними. Либо она, либо тягостное молчание. И второй вариант Льюису совершенно не импонировал. Только вот самое главное он пока не решался произнести вслух. То, что в их отношениях появляется трещина. И выпустить на волю эту мысль придётся, как бы он не избегал её. Причём так, чтобы не превратить эту трещину в пропасть. Но как это сделать, если Льюис и сам не понимал до конца, почему внутри рождается это переживание? И на ком из них на самом деле лежал груз ответственности за это? — Что не так? — Ландо приподнялся на локте, явно ожидая ответов. В его глазах растерянность и надежда. Ожидание хоть каких-то пояснений. Секунда, другая. Льюис же не мог вымолвить ни слова. Он лежал, пытаясь облечь смутное предчувствие во что-то более или менее складное, пока страсть и доверие, что мгновение назад плескались в Ландо, теперь вытеснялись внезапно возникающей стеной между ними. — Не молчи, Льюис, ну же. Что конкретно тебя не устраивает? — Атмосфера тотчас начала меняться. — Я сделал что-то не так? — Ничего, — ответ прозвучал резче, чем планировалось. Не хотелось вновь слушать, как Ландо обвиняет себя. Пришлось вздохнуть, сбрасывая с себя этот внезапный пыл. Сейчас грубость никому не поможет. — Ты ничего не сделал не так, — он повернулся к парню, стараясь говорить как можно мягче. — В том-то и дело. Ландо нахмурился, а пальцы его бессознательно сжали край простыни. — Я не понимаю. — Ты слишком стараешься, — произнёс Льюис едва слышно, переживая, что это не самая лучшая формулировка для начала разговора. Но никакая другая сюда просто не подойдет. — Становишься через время каким-то… Очень правильным. Как будто прячешься и действуешь на автопилоте, чтобы не… Я не знаю, не сделать как раз что-то не то и не так? — Он сам ещё не до конца осознавал, как интерпретировать происходящее. По лицу Ландо пробежала тень растерянности. Искренней, неподдельной. — На каком ещё автопилоте? Что ты несёшь? Ландо действительно не понимал, о чём говорит Льюис. И от этого почему-то было еще больнее. — Каждое твоё движение становится выверенным, каждый стон слишком идеальный. В какой-то момент ты словно просто уходишь в себя. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Не в этом ли смысл? — Смысл в том, чтобы хорошо было обоим, — Льюис протянул руку, чтобы коснуться его щеки в успокаивающем жесте и снизить этот градус нервозности. Только вот Ландо отпрянул. Немного, но это было заметно. — Мне не нужны твои старания ради одного лишь моего удовольствия. Мне нужен ты. Настоящий, неидеальный, которому не нужно контролировать себя. — Настоящий? — горькая усмешка. — Уверен? Не про того ли ты «настоящего», что пропал пару месяцев назад, потому что испугался? А может про того, кто сидел у тебя на полу в слезах? Или того, кто вечно сомневается? Не спит по ночам? Ловит панички? Про этого «настоящего» ты говоришь? — Да, — яд слов Ландо проникал в него. Невыносимо слышать, что именно такого мнения он о себе. — Потому что это ты. И я выбрал именно такого тебя, а не ту идеальную оболочку, в которую ты стал превращаться. — Я пытаюсь стать тем, кого ты заслуживаешь! — Омега резко поднялся, облокачиваясь на изголовье. — Думаешь легко каждый день жить с мыслью, что ты самое слабое звено в жизни Льюиса Хэмилтона? Кажется, собственное сердце только что внезапно перестало биться. Вот как, значит, на самом деле видит его Ландо? Всё это время он видел лишь «Льюиса Хэмилтона», со всеми его титулами и грузом славы? Неужели было ошибкой, думать об обратном? О том, что для кого-то он может быть просто Льюисом. Просто человеком без всей этой тяжести достижений и известности. Словно отрезвляющая пощечина. — Хэмилтона? — горькое разочарование повисло в воздухе. Льюис сел, повернувшись к Ландо спиной, не в силах смотреть на него сейчас. — Так всё-таки я для тебя не человек, а титул? — Ты просто не понимаешь! — Не отговорка, лишь бессильное отчаяние. — Ты не понимаешь, каково это – быть с тобой рядом! Произнесённое повисло между ними, своей незаконченностью впиваясь в Льюиса глубже любого ножа. Потому что за этими фразами читалось что-то, так усердно скрывающееся. Правда, которую Ландо боялся произносить до конца. И теперь она токсином растекалась по венам, заставляя осознать, что его присутствие, вся его забота, оказывается, было бременем для ставшего дорогим ему человека. — А ты дал мне шанс понять?! — Голос набирал силу, пока внутри закипала ярость от несправедливости по отношению к нему. — Хоть раз, Ландо, ты дал мне понять, что чувствуешь? Я не ясновидящий, и мысли читать не научился. — Каждое слово было хлестким ударом, но это последнее, что заботило сейчас. — Я пытался дать тебе всё, что ты, по моему мнению, заслуживаешь. Покой, счастье, место, где ты можешь не притворяться! И что я получаю в ответ? Что ты, бедный несчастный, страдаешь от этого? Недели молчаливого непонимания наконец-то нашли путь во внешний мир. — Знаешь, что самое смешное в этом? Что я всё равно люблю тебя! — В груди тупая боль и желание кричать, обвинять. — Даже сейчас, когда ты отважился сказать, что моё присутствие соизмеримо пытке. После всего, что я тебе дал. Что будем делать с этим? Тишина. А вместе с ней осознание сказанного. «Люблю». Это тяжёлое и незваное слово, которое вылетело прежде, чем Льюис успел подумать. Сейчас оно звучало приговором для обоих. — Чёрт, — тело напряглось в ожидании чего-то. Чего-то, что только усугубит все. Он всё ещё не видел Ландо, но физически ощущал его взгляд. Словно сотни игл пронзали кожу. — Нет. Ты… Ты не можешь. Льюис обернулся, впитывая этот взор – острый, пронизанный паникой. — Враньё. Ты не любишь меня. Не может быть, чтобы ты… — Ландо качал головой, нервно смеясь, словно пытаясь доказать самому себе, что это шутка. А через мгновение соскользнул с кровати в явном намерении оказаться где-нибудь подальше от мужчины. Его движения были резкими, словно он не мог больше выносить ни минуты нахождения на этой постели, в этой комнате и доме. — Ландо, стой. Остановись и поговори со мной. — Рука вцепилась в чужое запястье, что тут же было выдернуто из неё. — Что? Что ты хочешь услышать? — В вопросе слышался чистый гнев, порожденный беспомощностью. — Я и без того обязан тебе многим. Ты сам только что сказал это. А теперь я ещё и обязан быть тем, кого можно любить. Кто должен любить в ответ, — голос сорвался на крик, звонкий и ранимый. — Я не знаю, что нам делать с этим! Не знаю, Льюис! Тебя даже секс со мной не устраивает, даже им я отплатить нормально не могу, поэтому какая к чёрту любовь? — Отчеканивая каждый слог, он выплюнул это Льюису в лицо, а после, отвернувшись от него, начал судорожно снимать с себя его вещи, меняя на свои. Обязан. Как и Льюис, который ранил его, пусть и неосознанно, Ландо только что ранил в ответ, высекая это отвратительное слово где-то на подкорке. Всю его заботу, его беспокойство и его старания ради комфорта другого человека, оказывается, конвертируют в обязанность ему. В обязанность, за которую теперь расплачиваются сексом. Вот откуда вся эта идеальность. Вся шаблонность. Ландо просто пытался расплатиться своим телом, пока Льюис считал, что между ними взаимность. Осознание всей сложившейся между ними проблемы обрушилось на него, заставляя двинуться вслед за парнем, которого получилось настичь у самого выхода из комнаты. И прежде, чем тот успел отреагировать, Льюис развернул его за плечи, с глухим ударом впечатывая в косяк двери и заставляя зашипеть от боли. Где-то рядом раздался лай. Роско, улавливая напряжение и чужую злость, метался у их ног, порыкивая и пытаясь оказаться между ними, словно понимая, что происходит нечто плохое. Порой Льюису казалось, что его пес испытывал к Ландо даже больше привязанности, чем к нему. — Вот так ты воспринимал все эти ночи? Как плату? — его голос был низким, давящим. — Отпусти, — Ландо предпринял несколько тщетных попыток вырваться. Льюис не собирался делать ему больно или запугивать, однако и отпустить просто так не мог. — Вся моя забота, всё моё терпение, всё то время, что я уделял тебе и все те разы, что был рядом… Всё это ты превращал в долг? В счёт, который можно оплатить своим телом? — Льюис пылал ледяным огнем. Его оскорбляла одна только мысль о той идее, которую, оказывается, закладывал в свои действия Ландо. Человек, ради которого он был готов на многое. — Скажи, ты настолько себя не уважаешь? — Он наклонился ближе. Настолько, что его дыхание обожгло щеку напротив. — Я делал всё это исключительно из любви, как бы неистово ты её не отрицал. Ты не обязан мне ни черта. А то, что было между нами, должно было быть добровольным. Искренним. А не той грязной сделкой, которую ты себе выдумал. Льюис озвучил лишь самую малость из того, что хотелось произнести. Пытался хоть немного сдерживаться. Иначе ещё сильнее травмировал бы человека перед ним. Потому что Ландо сломан. Теперь это бесспорно. Он разбит самим собой и чем-то, что происходило в его жизни, и что он так старательно теперь прячет в себе. И Льюису жаль, что с ним это произошло. Но разрушать себя он не позволит. — Ты сам ткнул меня только что в то, как много дал мне. — Прошипел парень в ответ. — Нравится быть моим благодетелем? Смотрите, какой бескорыстный, а я такой несчастный, нуждающийся в спасении! Нравится играть роль святого? Утешать, жалеть, чувствовать своё превосходство? Может стоило найти кого попроще? Какого-нибудь милого, неиспорченного омегу, который бы руки целовал за твою доброту. — Чего ты добиваешься? Хочешь видеть во мне ублюдка, который всё это время использовал тебя для самоутверждения? Сам-то веришь в это? Или просто пытаешься вбить в голову, чтобы был повод обвинить и исчезнуть? — Льюис уже потерялся в этом конфликте. Он не понимал Ландо, не понимал его действий. Каждый нерв в теле кричал от бессилия. Что бы он не сказал – всё будет неправильным. — Знаешь что? Забудь, это бессмысленно. Иди, если уже решил снова сбежать. Раньше тебе не нужны были причины, так что не ищи их и сейчас. Я не собираюсь выслушивать весь тот бред, что ты выдумал ради этого. Я не святой, но и втаптывать меня во всё это не нужно. Иронично, но, сказав это, Льюис решает исчезнуть первым. В кои-то веке. Он отворачивается сразу после того, как его безжизненный тон впитали стены спальни. Комнаты, которая стала столь любимой и уютной всего лишь из-за одного человека. Из-за человека, которому так нравилось нежиться в мягкой кровати альфы, смотреть там фильмы в его объятиях, есть пиццу, оставляя крошки на постельном белье, и доставлять друг другу удовольствие. По крайней мере так это воспринимал Льюис. Видимо, придётся вновь привыкать к холоду по ночам, к оглушающему безмолвию по вечерам и одиночеству по утрам. Ландо остается где-то позади, пока ноги уносят эмоционально истощенного мужчину к застекленным дверям террасы. Нужно пространство. И капля свободы от удушающей атмосферы, в которую совершенно неожиданно окунулся обычный вечер. Дверь за спиной громко хлопнула. Ночной воздух тут же обдает прохладой. Отрезвляет. Позволяет сосредоточиться на окружающей реальности. Льюис прислонился к перилам и достал сигарету. Вообще-то он не курит, но бывают моменты, когда лёгкие, заполненные никотином – единственный способ вернуть себе контроль. Первая затяжка обожгла горло, заставляя чуть поморщиться. Однако это все еще приятнее безнадежного молчания, что он оставил за спиной. Огни Монако, рассыпанные вокруг, напоминали отражение звёздного неба. Такого же яркого, но искусственного и лишенного глубины. Эти огни не были чем-то далёким и недосягаемым. Они были лишь подсветкой дорогих витрин, роскошных домов, бассейнов на крышах. Были обличителями в темноте той жизни, за которую платят безумные деньги. И Льюис выбрал эту жизнь когда-то за её откровенную фальшь. Нельзя было обжечься о правду, потому что её тут и не было. И теперь, стоя здесь, он осознавал, что пустота этого красивого каркаса сейчас пробирается к единственному настоящему, что у него было. Не через огни вокруг, а через человека в соседней комнате. Нет, Ландо не был частью всей этой бутафории. Он выбрал иной путь – выстроить свою собственную крепость. Такую же красивую, удобную и запертую. Разница в том, что огни Монако никогда не притворялись настоящими звёздами. Они всегда были фальшью. Не подавали надежд. Стены же, возведённые Ландо, маскировались под дом. Под их уютное убежище. Льюис начал понимать это только сейчас. На террасе, озирая это мерцание и прокручивая услышанное. От кого должны были защищать стены? Действительно ли он считал себя обязанным? Настолько ли Льюис был слеп? Вопросы отдавались в сознании навязчивым эхом, заполняя собой всё пространство. На самом деле уже неважно. Сейчас он вернётся в пустую комнату, ляжет в уже остывшую кровать и уснёт в последний раз окружённый запахом Ландо. В тишине, наполненной уже не желанным доверием, а едкой, непрошенной ложью. Не хотелось вновь погружаться в пучину ожиданий. Он терпел. Старался не обращать внимание, на какие осколки каждый раз всё сильнее разбивается в надежде на счастливое будущее с этим омегой. И терпел бы, наверное, дальше, если бы не то, что вырвалось из уст Ландо в результате этого разговора, который вообще таким, каким вышел, не должен был быть. Дым больше не приносил дискомфорт. Каждая затяжка давалась легче, принося какое-никакое расслабление. Тяжесть в груди сменялась обманчивым спокойствием. Хотелось притупить жгучую обиду, какую-то предательскую жалость, и любовь, что лишь медленно убивала. Льюис потушил сигарету. Предвкушение пустоты еще никогда не было таким желанным и ненавистным одновременно. Дверь отворилась. И Льюис замер. Ландо не ушёл. Он сидел на полу возле стены, съёжившись так, будто всё его нутро желало исчезнуть. Но он всё же остался. В полумраке комнаты его лицо было скрыто в тени. Лишь слабый свет светильников выхватывал из темноты бесшумные слёзы, оставляющие влажный блеск на скулах. Он не дрожал, не всхлипывал – просто тихо и беспомощно плакал, смотря в одну точку на полу. Также, как когда от боли уже не кричишь, а лишь ждешь ее завершения. Вид этого сломленного человека разбивал вдребезги всю ту готовность сдаться и то отчаяние, что успели накопиться. Они просто теряли смысл, потому что Ландо сделал свой выбор. Однако это ещё не конец. Льюису по-прежнему нужны объяснения. Иначе всё бессмысленно. Он подошёл ближе и медленно опустился на пол напротив, прислонившись спиной к кровати. Руки так и просились обнять, прижать, стереть эту влагу с чужих щек. Но собственная рана, зияющая и свежая, не позволяла этого сделать. Время утекало сквозь пальцы, безмолвие неприятно густело. И в миг, когда терпение вместе с надеждой хоть на что-то готовы были испариться, сиплый шёпот донёсся до Льюиса. — Мне страшно. А после и взгляд наконец-то зацепился за чужой, усталый и опустошенный. — И я не знаю, как бороться с этой тревогой, — глухой удар затылка о стену и закрытые в изнеможении глаза. — Когда ты касаешься меня, а потом ещё и смотришь так… Как сегодня… Говоришь все эти вещи. Я не понимаю куда девать всё, что чувствую.  — Тогда почему ты ещё тут? Если тебе так плохо и нестерпимо тяжело находится со мной? Почему ты сидишь на полу моей спальни, а не идёшь где-то по улице к себе домой? — Сухо выдохнул Льюис. Они оба измотаны, но другого пути, кроме как поговорить сейчас, у них нет. — Потому что я эгоист, — печально усмехнулся Ландо. — И без тебя будет ещё хуже… — Он прижал колени к себе сильнее, пряча в них лицо. — Помнишь тот день, когда я не пришёл? Я тогда собирался пойти в бар и напиться до беспамятства, — голос его был приглушен, но казалось, что ничего громче для Льюиса быть не может. —  А после лечь под кого-то и доказать себе, что могу жить без тебя. Хотел, чтобы ты либо возненавидел меня, либо показал, что я не сделаю тебе больно таким образом. Так было бы проще. Но я не пошёл… — Что тебя остановило? — Каждый наводящий вопрос сейчас ощущался очередным гвоздем в крышке собственного гроба.  Ландо медленно поднял голову.  — Это была ложь… На самом деле я боялся встретить с твоей стороны холод. — Его голос дрогнул в подтверждение сказанному. — И тогда пришло осознание, теперь бежать поздно. По крайней мере от себя.  Он замолчал, собираясь с мыслями и бесцельно теребя пальцами рукава футболки.  — До тебя всё было иначе. Я уходил первым. Всегда. Даже если было очень хорошо. Льюис слушал, признавая, что загнал Ландо в угол. Не такого исхода он ждал, но того требовала ситуация. — Я выбирал тех, кого не боялся потерять, — продолжил он с кривой усмешкой. В воздухе витало его презрение к самому себе. — Или тех, кто относился ко мне, как к куску мяса. Когда тебя используют, ты получаешь полное право использовать в ответ без обязательств и привязанности, — словно уловив подавленность омеги, Роско подошел ближе к нему. — Нет ожиданий – нет проблем, — рука его легла мягко на голову пса. Непривычно мрачное лицо тогда озарилось слабой улыбкой. Льюис догадывался до всего этого. По громким заголовкам скандалов об очередном альфе, которого соблазнил ветреный омега. По видео, внезапно всплывающим в сети. По самому Ландо, приходящему к нему с новыми засосами и синяками по всему телу. Нет. Он не просто догадывался. Он точно знал это. Как и то, во что ввязывается Ландо, заводя эти кратковременные связи в клубах. На собственном опыте ведь знаком с тем, как некоторые альфы смотрят на омег, считая их расходным материалом для того, чтобы потешить своё эго. Сам когда-то был таким – ловил на себе вожделенные взгляды, принимал их как должное, не задумываясь ни о ком, кроме себя самого. Ему было плевать на всех тех омег, которых он оставлял позади. И хоть от мысли, что с Ландо кто-то способен поступать также, становилось тошно, он не лез, потому что тогда это было не его дело. Тогда он не мог ничего предъявить. Не мог остановить Ландо от столь саморазрушительной жизни. — Это был единственный способ, который позволял мне сохранять контроль – закончить всё самому и не ждать, когда тебя вышвырнут. Воспоминание нахлынуло внезапно и ярко: раннее утро и отчетливый щелчок двери. Впервые Льюис тогда застал уход Ландо. Еще тёплая с его стороны кровать, фантомные прикосновения, выжженные на коже после их совместной ночи, и морозящая пустота рядом. Это было не первое подобное утро. Однако это было то утро, когда Льюис уже принял глубину своей симпатии. Тогда не просто досада добралась до него, а настоящая физическая боль где-то в сердце. Острая и унизительная. Льюис медленно кивнул. — Поэтому ты уходил каждый раз после? — уточнил он. — Думал, что если останешься, то я брошу тебя? — Вроде того. После первой такой ночи… — начал тихо Ландо, смотря куда-то в пустоту. Словно тоже вспоминая тот день. — Я проснулся, и меня охватила паника, когда я увидел тебя рядом и вспомнил, что произошло. Подумал… Вот и всё. Ты получил, что хотел, иначе зачем тебе было терпеть меня всё это время. Поэтому сбежал. Он глубоко вздохнул. — Но через пару дней ты написал, как ни в чем не бывало спрашивая, приду ли я на наш вечер кино, — лицо Ландо смягчилось. — Господи, я так был этому рад, — он беззлобно фыркнул, словно насмехаясь над самим собой и такой своей уязвимой стороной. — Только вот в тот же миг понял: я уже не смогу бросить тебя так же просто, как и всех остальных. И что дни с тобой стали большим, чем кино и секс. Он вновь поднял глаза на Льюиса. — И каждый мой последующий уход до рассвета не был ненавистью или чем-то подобным к тебе. Я боялся того, как сильно начал зависеть от тебя. Я начал замечать в твоих взглядах, в прикосновениях что-то большее. И это пугало ещё сильнее, — Льюис и представить не мог, сколь много на самом деле таилось в Ландо. — Потому что я знал, что однажды не смогу соответствовать твоим ожиданиям и всё, что увижу в итоге – это твоё разочарование. Гнев и обида оседали, оставляя пронзительное понимание. Да, в отличие от многих он знал другую сторону Ландо – ту, что тихо смеялась над глупыми шутками, рассказывала истории из детства и трепетно гладила Роско за ушами. Но никогда он не догадывался о глубине его переживаний. Он видел шрамы, но и представить не мог насколько глубоки были раны. Эта исповедь сейчас вскрывает их. Без обезболивающего, без анестезии. Наживую. И теперь, слушая ее, он уже знал – когда последнее слово будет сказано, он должен собственноручно зашить каждую из них. Нет. На самом деле не должен. Но это то, чего он хочет. Только в том случае, если Ландо отныне будет с ним честен. — Я не создан для отношений. Не смогу быть тем, на кого можно опереться, — голос парня еле слышно сорвался. Подобное всегда больно признавать. То, что считаешь своим дефектом. — Ты был моим безопасным местом, я же таким никогда не смогу стать. Я боюсь, что ты начнешь нуждаться во мне также. Потому что я уже имел с этим дело. Ты не имеешь права ошибиться, устать, захотеть побыть одному. Я не хочу снова захлёбываться в этом. И это было ещё одной причиной для того, чтобы не оставаться лишний раз с тобой. Он провел рукой по лицу, словно стирая невидимые следы прошлого, которое так не хотелось снова тревожить. — Я боялся, что однажды ты причинишь мне боль… Или я тебе. Решил рушить всё самостоятельно. Так я мог контролировать хоть что-то. Думал, если ты уйдешь, это будет моим решением. А все твои возможные упреки в таком случае теряли бы всякий смысл, ведь я изначально не обещал тебе ничего нормального. Отточенные, практически заученные слова. Они казались трещиной в этом долгожданном и, вроде как, искреннем диалоге. Определенно, они не были ложью. Нет. Однако звучали так, будто уже сотню раз Ландо прокрутил в голове свои действия и нашёл для них аргументы, вместо объяснения. Потому что это не просто причина его действий. Это причина, по которой его действия были для него самыми верными. Он видел себя не обидчиком, наносящим вред другим и самому себе своими же травмами, а жертвой обстоятельств, принявшей трудное, но разумное решение. И в этом разница между раскаянием и самооправданием. — Красиво говоришь, Ландо. Отполированные и безупречные. Конечно, не без причины льются эти речи из его уст. Это то, какую реальность он выстроил вокруг, чтобы иметь возможность существовать в ней. Обоснование, которое он придумал для самого себя, чтобы не сойти с ума от вины и собственного эгоизма. Однако принять это Льюис не мог. — А главное – как это удобно. Оправдывать боль, которую ты приносишь, контролем. Смотреть на свой страх не как на слабость, которую можно побороть, а как на довод. Хорошо придумал, — злости не было, но была какая-то горькая жалость. Жалость. Льюис почувствовал ее вкус на языке – медный, как кровь. И он ненавидел этот вкус. Ненавидел, когда жалели его и ненавидел испытывать подобное в отношении кого-то. Потому что жалость – признание проигрыша. Показатель слабости. Жалость бесполезна. И в отношении Ландо она была особенно нежеланна, потому что видеть её в своём партнере означает похоронить любовь, уважение и страсть. Значит превратить их в «спасителя» и «жертву» окончательно. Но сейчас всё произнесённое Ландо, действительно вызывало лишь жалость. Так что у Льюиса было только два пути. Первый – поддаться ей. Кинуть спасательный круг всепрощения. Остаться для него тем самым безопасным местом, где от него не будут ждать ничего, кроме того, что он сам решает дать. Где его «дефектность» принимают как данность. Где ему позволено дальше существовать в этой выстраданной реальности с его вечной правотой. Но это – путь в никуда. Путь к медленному отравлению, превращающий их взаимоотношения в болото, где они вязнут вместе. Льюис не хотел этого. В нём ещё теплились любовь и уважение к парню напротив, которого пусть и изуродовал страх, но он способен делать выбор. Поэтому единственным рассматриваемым на самом деле вариантом для него был иной путь. — Я понимаю твои мысли, но это не меняет той боли, что ты мне причинил. Намеренно или нет – неважно. Результат один. Поэтому я не буду жалеть тебя. Это лишь унизит нас обоих. Одно дело – когда ты в отчаянии или тебе просто грустно и ты нуждаешься в крепком плече и в утешении. Тут без вопросов, я буду рядом. Но другое – удобные, вылизанные отговорки, дающие тебе право вредить не только мне, но и себе. Я потакать им не собираюсь. Льюис замолчал на мгновение, позволяя сказанному осесть в чужой голове. — Я не требую от тебя подвигов. Не жду, чтобы ты в сию же минуту стал другим человеком. Но ты должен перестать выбирать предлоги, возвращающие тебе мнимый контроль над всем. Ради нас. Если отношения со мной тебе интересны. — Не угроза, но констатация той правды, что была им необходима. — Дай мне шанс быть с тобой настоящим. Конечно, Ландо не с пустого места считал себя недостойным любви и рассуждал так, будто не способен любить в ответ. Будто боится это делать. И Льюис хотел бы знать, кто на него оказал такое воздействие. Но сейчас вести к этому и давить ещё сильнее было уже опасно. — Не знаю, кто тебя ранил в прошлом настолько, что ты выбрал именно такую философию. Но я не они, Ландо. И ты должен позволить мне доказать это. Если в следующий раз тебе станет страшно – поворачивайся ко мне не спиной, а лицом. Даже если оно будет в слезах, а слова будут казаться глупыми и запутанными. В отличие от твоих мыслей, я смогу научиться их слышать. В наступившей тишине слышалось прерывистое, влажное дыхание омеги, переставшего сдерживаться и позволившего новым каплям вновь оставлять блестящие следы на щеках. Сердце Льюиса продолжало тянуться к нему, желая прикрыть, забрать все то плохое, что плещется в нём, себе. Однако разум был холоден и ясен: он не мог вновь поддаться этому чувству. Потому что Ландо должен понять, что Льюис отныне не будет играть во всепрощение. Он не хочет быть лишь абстрактным «безопасным местом». Он хочет быть человеком, партнером. Ничего не произнося, Льюис поднялся с пола, чтобы подойти к мини-бару у стены. Налив в стакан прохладную воду и взяв упаковку салфеток, он медленно направился обратно, чтобы оставить их рядом с Ландо и сесть вновь напротив. Без прикосновений, без утешений. Забота, которая является не базовым, нерушимым убежищем, а ресурсом, дающим силы двигаться дальше. — Выпей. — Тем не менее голос его смягчился. — Нужно успокоиться, потому что это еще не всё. Только когда Ландо сделал несколько глотков, выровняв дыхание, и сжал в руке пропитанную слезами салфетку, Льюис продолжил: —Почему ты прячешься и сводишь всё между нами к сексу? Каждый разговор, затрагивающий чувства, заканчивается постелью. И даже в ней ты умудряешься играть какую-то роль. Я перестаю понимать, что из всего этого правда. Ландо замер, смотря на скомканный клочок, словно ища в нём ответ. Прошло какое-то время, прежде чем он заговорил. — Как я уже сказал, я не знаю способ справляться со всем тем, что происходит внутри, когда ты говоришь что-то нежное или смотришь так… Во мне всё переворачивается, пока я пытаюсь это сдерживать. — Голос его был хриплым и тихим. — Я не могу поверить, что это надолго. И ты не бросишь меня, как только я потеряю хватку и отдамся не только телом. Боюсь, поймешь, как сильно нужен мне… Он потер глаза, устало и беспомощно. — У меня в голове нет слов для того, что я чувствую. — Взгляд вернулся к Льюису. —Вернее… Они есть, но произнести их – все равно, что прыгнуть с обрыва. С помощью тела я хоть как-то могу сказать тебе об этом… Секс казался мне самым оптимальным вариантом… — Голос сорвался на шёпот, наполненный стыдом за такое решение. — Слова предают. Они либо слишком мелкие, либо слишком громкие. В постели же всё проще. Он замолчал, раздумывая над чем-то. — Однако порой чувств слишком много, поэтому я могу уходить в себя. Тебе кажется, что я пытаюсь казаться идеальным, а я на самом деле пытаюсь не развалиться на куски. Наконец Льюис увидел частичку настоящего Ландо. Того, чьи чувства на самом деле так огромны, что разрывают изнутри, не находя выхода в буквах. И от этой мысли в груди разливалось тепло. Это было облегчение от того, что их отношения не были выдумкой. Что не только сердце Льюиса хранило в себе так много. — Почему ты молчал об этом? — Однако в голосе слышны отголоски тревоги из-за той несправедливости, которую тот для себя выбрал. — Ты правда думаешь, что тело легче отдать и легче потерять? Если я возьму его и уйду, тебе будет не так больно, чем если бы ты сказал, что у тебя на душе? — Он медленно покачал головой, явно неодобрительно относясь к подобному. — Ты продолжаешь лгать главным образом самому себе. Ты здесь. Это уже говорит о многом. Сейчас важен не упрёк, а альтернатива. — Прими то, что ты не должен мне ничего, Ландо. Я люблю тебя и забочусь о тебе не из-за твоего тела. И я не перестану это делать, если ты скажешь, что тебе страшно. Или если захочешь побыть один. — Он делал паузы, чтобы звучать предельно ясно. —Ты можешь в любой момент лечь рядом и молчать. Можешь взять меня за руку и держать, пока не отпустит. Всё, что угодно. Мы найдем способ справится с этим. Вместе. Льюис сделал очередной шаг. Остальное было за Ландо. — Есть что-то ещё, что тебя волнует? И хотя брать все на себя отныне он не собирался, но аккуратно подталкивать Ландо к исцеляющим в конце концов диалогам он может себе позволить. — Я не могу избавиться от ощущения, что делаю недостаточно, — ответил омега после небольшой заминки, видимо, раздумывая, стоит ли поднимать этот вопрос. — Ты делаешь достаточно, — тон, который Льюис всегда берёг только для него – спокойный и мягкий. — Ровно до тех пор, пока не выбираешь ложь. Каждый даёт то, что способен дать. Поэтому прекрати сравнивать. Если мне будет тебя не хватать, я скажу об этом. Хорошо? Ландо еле заметно кивнул в ответ. — Но я больше не буду вытягивать из тебя слова. — Заключил Льюис с решимостью. — Не буду пытаться разгадать тебя или читать твои мысли. Ты должен научиться делать что-то со своей честностью. Если вновь будешь всё прятать в себе, нанося вред обоим – я не стану терпеть. Он поднялся, разминая конечности после длительного нахождения в одной позе. Движения его были заторможены усталостью, хотя спать совершенно не хотелось. Возможно, это будет первая за последнее время бессонная ночь с кучей мыслей в голове. — Мне уйти к себе? Вопрос прозвучал за спиной Льюиса, который пошёл тоже налить себе стакан воды. Хотя хотелось бы, конечно, чего покрепче. Особенно после этих слов. — Оставайся. Если хочешь, — он сделал глоток, оборачиваясь и опираясь бёдрами о край стола. — Если нужно побыть дома – я вызову такси. С одним условием. Я вызову его, если ты действительно хочешь к себе. Если же ты собираешься уехать, потому что думаешь, что это облегчит мне жизнь или что я этого втайне жду, то никуда я тебя не отпущу. Он оставил стакан и подошёл к кровати, чтобы взять одну подушку. — Я хочу, чтобы ты остался. — Льюис направился к выходу из комнаты, задерживаясь у двери. — Но сегодня я буду спать в гостиной. Нам обоим нужно пространство. — Он говорил, глядя в темноту другой комнаты. Потому что посмотри он в эти зеленые, мерцающие глаза – вся его выдержка пошла бы прахом. Слишком сильно хотелось обнять. Прижать к себе и украсть хоть каплю тепла, что была у них до этого разговора. — Если станет плохо, — Льюис помнил про тревожность Ландо. Не хотелось, чтобы его уход был воспринят как запрет на приближение. — Приходи. Я может и злился сегодня, мы всё же пришли хоть к чему-то. И я благодарен тебе за это. Поэтому не бойся попросить о помощи. И после он ступил через порог, прикрывая за собой дверь.