реквием

Реквием для Красной Двери

***

Элис было восемь лет, и она знала то, чего не знали другие. Например, что тени под кроватью пахнут фиалками и страхом. Что у зеркал есть вторая сторона, где отражения живут своей тихой, холодной жизнью. Что в тиканье часов между секундами можно услышать шепот умирающих миров. Она была странной, даже для самой себя. Носила платье, сшитое из обрывков бархата и сухих лепестков, и говорила с вещами, которые не могли ответить. Взрослые называли это "живым воображением". Элис знала, что это не воображение. Это было видение. Она видела астральные нити, связывающие всё со всем, и слышала реквием — тихую, грустную музыку, которая звучала под слоем реальности, как похоронный марш для всего, что вот-вот умрет.

А потом пришла Красная Комната.

Не пришла — она всегда была. Просто однажды, когда Элис закрыла глаза, чтобы сосчитать до ста в игре в прятки, она не вернулась. Она открыла их уже здесь. Комната не была пустой. В углу стояло кресло-качалка, обтянутое кожей, покрытой татуировками фракталов и карт созвездий, которых не было на небе. На кресле сидела кукла с фарфоровым лицом и стеклянными глазами — точная копия Элис, но взрослая. У куклы из уголка рта сочилась капля темно-бордовой жидкости, пахнущей медью и полынью. На столе из черного дерева лежала книга в кожаном переплете — «Реквием по Солнцу». Листы были тонкие, как лепестки, и на них не было букв, только ноты, которые, если приглядеться, складывались в кричащие рты. Над столом висела люстра из хрустальных слез и вмерзших в них бабочек с крыльями цвета увядания. И Дверь. Всегда Дверь. Алая, как только что сорванная мякоть сердца, с ручкой в форме змеи, кусающей собственный хвост. «О, — сказала Элис, и ее голосок прозвучал не по-детски звонко. — Это новое место для игр?» Первый цикл был почти веселым. Она исследовала комнату, трогала вещи. Кожа кресла была теплой, как живая. Страницы книги шелестели сами по себе, наигрывая грустную мелодию — тот самый реквием. Кукла смотрела на нее без осуждения, но и без любви. Элис подошла к двери. «Кто там?» — спросила она вежливо, как учила мама. Из-за двери донесся шепот, множественный, как шум дождя по крыше: «Ты умерла, маленькая девочка. Твой маленький костлявый скелет обнимает землю». Элис нахмурилась. «Это невежливо. Я не мертвая. Я прячусь». Она открыла дверь. За ней был коридор из костяного фарфора, уходящий в темноту. Она пошла по нему, напевая свой реквием. Стены коридора были исписаны детскими рисунками мелом, но по мере ее движения рисунки менялись: солнечный домик превращался в склеп, улыбающееся солнце — в плачущий череп, семья палочковых человечков — в ряд могильных холмиков. А впереди, в конце коридора, снова маячила Красная Дверь. «Забавно, — сказала Элис. — Это круг».

***

Циклы множились. Игра переставала быть игрой. Она начала замечать детали. Книга «Реквием по Солнцу» теперь иногда открывалась на страницах, залитых чем-то липким и темным, что пахло не медью, а гнилью. На одной странице она увидела свой портрет, нарисованный той же субстанцией — ее лицо, но с пустыми глазницами, из которых росли бледные грибы. Кукла-двойник тоже менялась. Ее фарфоровая кожа покрылась тонкой паутиной трещин, как старый фарфор. Из трещин сочилась та же темная жидкость. Иногда, краем глаза, Элис видела, как палец куклы дергается. Астральный мир, который она всегда чувствовала, здесь стал явью. По комнате плавали призрачные огоньки — блуждающие души воспоминаний. Она видела маму, которая плакала у белой кровати (ее кровати?), видела врачей с лицами, стертыми, как на старых фотографиях. Она видела себя — маленькую, бледную, с трубками в руках, на больничных простынях. Реквием звучал громче, его мелодия теперь состояла из звуков капельниц, тихих рыданий и плоского гула медицинских аппаратов. «Я не хочу эту игру, — сказала Элис в один из циклов, прижимаясь спиной к холодной стене. Ее голос дрожал. — Я хочу домой». Кукла с кресла медленно повернула голову. Ее стеклянные глаза щелкнули, фокусируясь. Рот открылся, и из него вытек ручеек черных лепестков и шепот: «Дом? Ты в нем. Это твой вечный дом. Коробочка из дерева и бархата. Шесть футов мелодии для червей». Элис закричала. Не детским криком, а хриплым, разорванным звуком. Она схватила книгу «Реквием» и швырнула ее в куклу. Книга ударилась о фарфоровую голову с глухим стуком. Из трещин брызнула густая, почти черная кровь. Кровь пахла землей с могилы. И тогда комната ответила. Стены задышали, и с них, как слезы, стали скатываться капли той же жидкости. Люстра зазвенела, и застывшие бабочки ожили, забились в панике, осыпая пыльцу разложения. Реквием превратился в какофонию — скрип несмазанных петель, стук земли о крышку гроба, чавканье, тихое, влажное, вездесущее. «ЗАТКНИТЕСЬ!» — заорала восьмилетняя девочка, и в ее голосе было что-то недетское, хриплое, надтреснутое. Она больше не была просто странной Элис. Она была Элис, запертой в склепе собственного ума.

***

Надежда — это первое, что съедают черви. Элис перестала верить, что прячется. Она начала верить, что ее похоронили заживо. Эта мысль пустила корни в ее сознании, проросла сквозь невинность и превратила ее в нечто острое и отчаянное. Она атаковала Дверь. Поначалу кулачками, потом острым осколком хрустальной слезы, выломанным из люстры. Она царапала алую поверхность, оставляя белые, а затем кровавые полосы. «Откройся по-настоящему! Выпусти меня!» Дверь не поддавалась. Зато из царапин сочился теплый, солоноватый воздух — дыхание склепа. Она повернулась к кукле. Та сидела, обезглавленная после одного из приступов ярости Элис. Голова валялась на полу, смотря в потолок пустыми глазами. Но губы на отрубленной голове продолжали шептать: «Реквием... это музыка для тех, кто не уходит. Ты не ушла. Ты осталась. Играй, играй вечно». Элис подняла голову куклы. Она была тяжелой, холодной. Она заглянула в шею — вместо обрубка там были тонкие, серебристые нити, похожие на нервные волокна или... корни. Они тихо пульсировали. Она посмотрела на свои руки. Они были детскими, маленькими. Но под полупрозрачной кожей она иногда видела не синеву вен, а темные, извилистые линии, как карту загробного мира. Ее собственный астральный двойник гнил изнутри. В один из циклов она решила не открывать Дверь. Она села в кресло-качалку. Кожа обтяжки тут же обвила ее, теплая и влажная, как внутренности. Она качалась, слушая реквием, который теперь был просто набором звуков: чавк-чавк-скрип-чавк. Ритм ее личного апокалипсиса. Она смотрела на свою отраженную, разбитую копию на полу и пела: «Спи, моя радость, усни... в темноте, где черви одни...» Она теряла себя. Граница между «странной маленькой девочкой» и «безумным призраком в машине из плоти и костей» расплывалась, как чернильное пятно. Иногда она смеялась — высоко, истерично, глядя, как по стенам ползут тени в форме длинных, тонких рук, тянущихся к ней. Иногда плакала беззвучно, понимая, что слезы — это просто вода, а настоящая боль уже не имеет жидкости, она сухая, как пыль.

***

Конец наступил не внезапно. Он наступал каждый цикл, просто теперь Элис перестала ему сопротивляться. В последнем цикле комната была почти невидима. Ее заполнила густая, бархатная тьма, нарушаемая только слабым свечением гниющих астральных нитей, свисающих с потолка, как гирлянды из светлячков на поминках. Красная Дверь была едва видна — лишь смутный багровый силуэт в черноте. Воздух был плотным, сладковато-трупным. Элис стояла посреди комнаты. На ней висели лохмотья того самого бархатного платья, теперь пропитанные темной влагой. Ее волосы, когда-то пушистые, слиплись. В руках она сжимала два предмета: осколок хрусталя и голову куклы. Она была спокойна. Безумие достигла той тихой, абсолютной точки, где уже нет страха, только леденящее понимание. Она подошла к двери. Не чтобы открыть. Она знала, что за ней. «Спасибо за игру,— прошептала она Двери. — Но я устала. И мой реквием... он фальшивит». Она подняла осколок хрусталя. Он был острым, как бритва. Она приложила его не к двери, а к своему виску. Не к тому виску, что чувствовал, а к тому, что помнил. К месту, где, как она теперь понимала, застряла последняя искра, зациклившая ее здесь. «Если я не могу закрыть дверь... может, я могу погасить свет в прихожей?» И она начала. Не вскрывать вены — их здесь не было. Она начала вырезать. Вырезать память о свете, о запахе маминых духов, о вкусе шоколада, о чувстве травы под босыми ногами. Она кромсала свое астральное «я», проецируя пытку на мнимое тело. Темнота наполнялась не криками, а звуками рвущейся ткани реальности, хрустом ломающихся зеркал, тихим плеском падающих в ничто воспоминаний. Это было невыразимо больно. Больше любой физической боли. Это было самоуничтожение души. Внезапно, реквием смолк. На одну абсолютно тихую секунду. А потом... продолжился. Но теперь это была только одна нота. Низкий, непрерывный гул. Звук пустоты. Звук вечного «после». Элис упала на колени. Перед ней по-прежнему стояла Красная Дверь. Она не исчезла. Она никогда не исчезнет. Но теперь за ней и перед ней была одна и та же тьма. Та же тишина, нарушаемая только ровным, методичным...

Чавк.

Чавк.

Чавк.

Девочка, которая когда-то слышала музыку сфер и говорила с тенями, теперь была лишь тихим, сломанным местом в этой тьме. Контуром, который медленно стирался. Последний свет ее безумия угас, оставив после себя только черную дыру отчаяния и вечный, безнадежный пир в могиле, которая даже не знала, что она — могила. А Дверь ждала. Всегда ждала. Потому что петля не сломана — она лишь растянулась в бесконечно тонкую, незримую нить, на которой, как на крючке, вечно дергается то, что когда-то было душой по имени Элис. И где-то далеко, в мире усталых докторов и выплакавших все слезы родителей, земля над маленькой могилой была давно поросшей травой, тихой и ничем не примечательной. Только самые чуткие, проходя мимо, могли на мгновение услышать... не музыку, а ее жуткую, изуродованную тень. Тихий детский шепот, застрявший между тактами вечности: «...это не игра... это не игра... это не...»

И потом — снова тишина. И чавканье.