Третий раз

Союз вот уже как полгода, после смерти На Бэкджина, распался, но мудаки, у которых сильно чесались кулаки избить кого-нибудь просто потому что, остались. Хёнтак поздно возвращался с учебы, вернее, с тренировки, где в одиночестве гонял мячик по полю, бездумно оттачивая различные приемы. И именно ему посчастливилось наткнуться на этих мудаков, которым просто не приглянулась его форма школы Ынчан. Вау, блять, причину пооригинальнее придумать не смогли? На самом деле он держался довольно неплохо. Даже хорошо — все же Хёнтак не был хлюпиком и достойно умел драться. Ублюдки отлетали один за другим, лишь изредка задевали его своими кулаками и то потому, что их было очень много. Дохера, если быть менее мягким в своих словах. Скольких он бы не укладывал, их не уменьшалось, а, напротив, становилось только больше. Типо, одного уложил, троих поднял, или что за бред? Но их преимущество по количеству и сыграло ведущую роль в этом поединке. Хёнтак собирался с разворота залепить очередному придурку, надеясь этим маневром уложить по меньшей мере сразу двоих, но он был чересчур запыхавшимся и уставшим, чтобы заметить юркое движение сбоку. Последовал чужой удар, кулак обжег его щеку. Это было мощно, дезориентирующе, настолько, что Хёнтак потерял равновесие и свалился, прокатившись до стенки. На него практически сразу налетели, начиная пинать, а он мог лишь закрывать лицо руками. У них, видимо, вообще нет никакого чувства такта, да? Типа, лежачего не бьют или трое на одного — нечестно? Очередной пинок приходится по правому колену, и он, до этого сдерживающий любые звуки, хрипит, чуть ли не срываясь на болезненный крик. По больному колену. Конечно, ублюдки не могли этого знать, но менее больно не стало. Его колено могло нормально функционировать, но все равно было слабо под давлением интенсивных и зачастую жестких тренировок тхэквондо, поэтому пришлось бросить. Или слабо по воздействием, например, ударов. Которые не были настолько сильными, но все ещё, мать вашу, ощутимыми. В ушах трещит, ужасно тошнит, а все тело пронизывает боль, и, боже, Хёнтак не удивится, если завтра по всей коже расцветут огромные гематомы. Он же имел превосходство над ними, так какого хуя!? Со стороны слышится кряхтения, новые сдавленные стоны и хрипы, но он не может обратить на это внимания из-за звона в голове. Изменения получается заметить только тогда, когда жестокие пинки прекращаются, и он остается безвольной избитой куклой на холодном асфальте. Хёнтак через силу приоткрывает глаза, зрение размыто, но он может видеть, как по очереди на землю падают тела от ударов кого-то, кого нормально разглядеть не выходит. Любые звуки, капающие дополнительной болью на мозг, прекращаются, и Хёнтак слышит приближающиеся шаги, пока садится и устало опирается о стенку какого-то дома спиной. Перед ним останавливаются, он может почуять запах курева, заставляющий распахнуть глаза и вперить взгляд в фигуру перед собой. Понимание приходит быстро. Гым Сонджэ. Человек, который дважды разрушил его жизнь. Неужели, пришел разрушить в третий раз? Первый раз был тогда, когда он сломал Хёнтаку колено. Тогда это была не просто травма ноги — она осталась на всю жизнь. Вместе с ней похоронилась и его мечта стать успешным в спорте, завоевывать награды в тхэквондо. Пришлось отбросить все мечты в тёмный, теперь ещё и запылившийся ящик и забыть. Забыть о своих когда-то действительно стоящих успехах, желаниях и амбициях. Ведь ещё одно неверное движение, чрезмерная нагрузка на колено, и он мог остаться инвалидом на всю жизнь. Конечно, Хёнтак полностью не забыл про спорт в своей жизни. У него были тренировки, да тот же баскетбол, куда его затащил Баку. Но тхэквондо? Любительский уровень, не более. Что-то, что могло помочь не быть вечно избитым при нападении хулиганов. Тогда они были не знакомы. Знали друг друга не больше чем «подсосник Баку» и лидер от Гангхак в печально известной верхушке пятерых лучших Союза. Сонджэ не знал о важности спорта в жизни Хёнтака, о том, насколько дорого ему было колено. Но разве незнание освобождает от вины и ответственности? Второй раз — их расставание. Странно звучит, да? Человек, который сломал ему колено, разрушив этим жизнь и его мечты, безжалостный псих, махающий своими мощными ударами направо и налево, стал его парнем. Походу, Хёнтак и сам сбрендил, раз пошел на такое. Но их отношения… Это нечто из разряда самого тупого клише из не менее тупых клишированно вылизанных сериалов про притяжение противоположностей. Так и спелись на этом, совершенно неожиданно как для самих, так и для окружения. Долго не встречались как раз из-за этого — были слишком разными. Хёнтак был против любого бездумного и безрассудного насилия, а Сонджэ целиком и сплошь состоял из него. Чего только говорить о его правиле трех секунд. Иногда и самому Хёнтаку казалось, посмотри он на своего парня дольше этого времени, как его уложат на лопатки, несмотря на всю их влюбленность. Нездоровую влюбленность, очевидно. Отношения не напоминали всю эту приторную херь, как у других милых парочек. Да и как могли, когда они — те, кто они есть. Они были больше похожи на борьбу. Борьбу за правого, за лидерство, за доминирующую роль. Борьбу с личными принципами, нежеланием идти на уступки в своем мнении. Борьбу Хёнтака с распорядком жизни Сонджэ, с его непробудной и необъятной тягой к насилию; и борьбу Сонджэ с целью подмять под себя независимую личность Хёнтака. Место чувствам было, были даже и ласки. Но не в привычном понимании. Зачастую их поцелуи, секс — очередная схватка, очередная возможность показать свое превосходство, где либо оба сдаются, либо кто-то один оказывается побежденным с непременным желанием взять реванш. Было отведено огромное место и ревности, Сонджэ не хотел никому уступать то, что принадлежит ему. Тут уже его известное правило было нацелено против тех, кто смотрел на его партнера — притом нацелено точно, без «возможно» и «наверное». Хёнтак тоже не уступал, не желая ни с кем делиться, но Сонджэ по своей сущности был довольно одинок — не к кому было ревновать. А у Хёнтака был Хумин. Были Шиын и Джунтэ. У него были друзья, с которыми он желал проводить много времени, которыми дорожил, от которых не собирался отказываться. И Сонджэ это не нравилось. Тот хотел иметь всё стопроцентное внимание парня, не вечно перетягивать на себя одеяло, а иметь возможность полностью им укрыться, ещё вдобавок и обернуться в него несколько раз. Ссоры на почве ревности иногда доходили до абсурда. До драк со сбитыми костяшками и синяками на теле, до разбитой тут и там посуды. В какой-то момент Хёнтак не выдержал. Сыграл не только очередной доеб, мол, слишком много он обжимается с Баку, но и их разные представления о мире, да о тех же, чтоб их, отношениях. Ведь Хёнтак… Был довольно нежным внутри, а Сонджэ оставался Сонджэ. Инициатором расставания был Хёнтак. Пусть и любил, пусть и помнил все хорошие моменты, но больше терпеть не мог. А теперь они здесь. Избитый из-за собственной неосторожности и отсутствия более хорошей бдительности Хёнтак, и Сонджэ, спасший его, хотя никто его об этом не просил. Неужели и сейчас заревновал, что его Хёнтака избил не он? Ах да, после расставания они не связывались. Никто не звонил, не писал, не пытался вернуть былое. Будто бы просто забыли друг друга. Это должно было радовать, но дыра в сердце Хёнтака негодовала. Пустота не восстанавливалась, несмотря ни на что, никто из близких не мог ему помочь. Сонджэ так просто отпустил и даже не попытался найти его? Их любовь и впрямь была нездоровой. А Хёнтак утонул в этой токсичности. Ему она начала нравиться. Только вот с какого он сейчас здесь, как обычно спокойный, стоит перед ним, совершенно неучастливо наблюдает сверху вниз и молча закуривает? Хёнтак ненавидел этот едкий запах курева, но когда-то смог привыкнуть к нему, потому что Сонджэ целиком пропах провонял им. Поэтому теперь он не вызывал давнего отторжения, даже наоборот — странный укол прямо под сердцем, ожог давно зажившей — а зажившей ли? — раны. Напоминание о прошлом. Они расстались четыре месяца назад, так какого хуя? — Какого хрена? — Хёнтак морщится, когда пытается встать, и задаёт вопрос, блуждающий в его мыслях о неожиданном появлении этого человека. — Я тоже рад тебя видеть, — фыркает Сонджэ, его голос звучит одновременно раздраженно и с некой ленцой. Даже так привычно насмешливо. Почему этот ублюдок вообще звучит раздраженно? — И почему я должен тебя вечно спасать? Что-то Хёнтак не может припомнить, чтобы тот его спасал. На памяти это был первый раз. Черт, их даже уже ничего не связывает, так почему? Ещё больше не хотелось признавать, что он был благодарен ему. Хер знает, как долго эти стервятники дубасили его, если бы никто ему не помог. Было бы куда легче, не будь этим некто Сонджэ. — Тебя об этом никто не просил, — Хёнтак хмурится и наконец поднимается. Бок простреливает боль — туда чужие пинки попадали больше всего. Приходится сжать челюсть едва ли не до скрежета зубов, лишь бы не выдать своё состояние. Явно не перед Сонджэ. Вообще Хёнтак был порядочным человеком и готов был поблагодарить любого за помощь. Но перед ним находился, блять, Сонджэ. Тот, кто сломал ему колено, его бывший, с которым ничего не получилось. — Мог бы тоже сказать, что рад меня видеть. Хёнтак игнорирует его. Он чертовски устал, все тело болит, а этот придурок как всегда капает на нервы, усиливая головную боль. Как обычно дразнит, выводит его на эмоции. Но Хёнтак не даст ему в этот раз наслаждаться своей эмоциональностью. Как бы сильно раздражение не растекалось по телу, он все еще слишком вымотан, и тем более сейчас не хочет иметь с Сонджэ ничего общего. Ну помог и? Молодец, только пусть не задуряется. Он просто хватает свою сумку, отброшенную в ходе драки, накидывает на плечо и уходит с этого плохо освещенного переулка на нормальную дорогу. Его не оставляют, что вообще-то можно было ожидать. Сонджэ идет рядом. Ни чуть позади, ни впереди. Держит дистанцию, они не соприкасаются плечом к плечу, но это все равно все еще рядом. Даже когда он выбрасывает сигарету, то делает это быстро, также шустро тушит окурок носком кроссовка, чтобы не на шаг не отставать. И это только сильнее раздражает, практически выводит из себя. Сонджэ не появлялся столько времени, чтобы в один из вечеров просто заявиться и совершенно спокойно идти рядом, будто бы между ними ничего не произошло. Он такой ублюдок, да? Но ещё больше бесит то, что это на самом деле не вызывает у Хёнтака ни ненависти, ни даже обычного отвращения. Он ведь мог ускорить шаг, послать его, уйти, да, если бы захотел, попросту убежать, пусть состояние оставалось плачевным. Однако не сделал ничего из этого. Наоборот, где-то наравне с раздражением было какое-то спокойствие. То приятное умиротворение, которое его преследовало всегда с Сонджэ. Неужели, все еще какие-то тёплые чувства оставались у него? Такого не могло быть! Все давно было покончено, так почему он теперь не противится его компании? Боже, Хёнтак и сам стал сумасшедшим. — Ты встречаешься с Баку? — внезапно от Сонджэ следует вопрос, он произносит его все также незаинтересованно, неторопливо. Совсем беспечно, словно его не волнует ответ. — Что? — Хёнтак чуть ли не давиться воздухом от неожиданности и резко метает взгляд в чужую сторону. Вот теперь уже как-то не очень спокойно, и он действительно хочет убежать. Что у этого придурка на уме? — Пак Хумин. Ты с ним спишь? — более отчётливо повторяет Сонджэ, ловит его взгляд и немного прищуривается. Снова издевается над Хёнтаком? Насмехается? — Че ты несешь… — Хёнтак хмурится ещё сильнее, у него нет сил препираться сейчас с ним. Что вообще за вопрос? Они расстались, не появлялись в жизни друг друга, так причем тут это? Ещё больше вымораживает что этот вопрос — то, с чего Сонджэ решил завести с ним диалог. Хёнтак ответит тем же. — Да, я с ним сплю. Мы с тобой больше не вместе, если ты не забыл. Свали нахер, с Баку мне куда лучше. Все слишком резко меняется. Его прижимают к кирпичной стене, и Хёнтаку приходится снова стиснуть зубы, чтобы не зашипеть от боли. Он все ещё побитый так-то! — Повтори, — цедит сердито Сонджэ, вжимая Хёнтака в стену и злобно щурясь. Их лица практически ничего не разделяет. Хёнтак может буквально почувствовать исходящую угрозу от него. Ладно, тот все еще может быть устрашающим. А Хёнтак все еще может оттолкнуть его, но не делает этого. «Почему?» — вечный вопрос этой спонтанной и несуразной встречи. — Что? — он ошеломлен и теперь не просто раздражён. Злость переполняет его, Хёнтак готов плеваться ядом в ответ, лишь бы этот идиот оставил его в покое. Разве он многого просит? — Я с ним сплю, доволен? И он намного лучше тебя, да, так что можешь, блять, отъебаться от меня и не мозолить глаза, как делал это предыдущие четыре месяца! Это все — очевидная ложь. Хумин просто его лучший друг, и Хёнтак никогда не думал о нем в подобном ключе. Сейчас он говорит эти слова, чтобы Сонджэ отцепился от него, он хочет задеть его за живое. А возможно ли такого человека задеть за живое? Что-то слабо верится, что у этого психа вообще есть сердце. Но Хёнтак на своей шкуре знает, что есть. Тот бывал хорошим, ласковым, в абстрактном понимании, но бывал. Он никогда не признается никому, что до сих пор ночами скучает по этому придурку. Не признается и себе, что все ещё безнадежно влюблен, как идиот, хоть и сам все разорвал. Но Сонджэ не уходит, не бьет его, разозлившись от явно неприятных слуху слов. И пусть злость отчетливо витает над ними, он выбирает другой путь — впивается губами в чужие, давит, ждёт пока ему сдадутся. Поцелуй не из романтичных. Это вся та же привычная борьба, которой целиком и сплошь были пропитаны их отношения. Жестоко, с нажимом, будто, если кто-то из них даст слабину, проиграет в выдуманной схватке, окажется раздавленным. А Хёнтак не даёт слабины, он в принципе не отвечает на поцелуй. И, кажется, это сильнее распаляет Сонджэ, злит, заставляя с большим напором впиваться в губы напротив, желать проделать брешь в непоколебимости Хёнтака. Его губы сухие, обветренные, но одновременно с тем мягкие. От него несет табаком и чем-то ещё едко сладким, похожим на газировку из круглосуточного. Сонджэ продолжает давить, двигать губами, пускать в ход острые зубы, только бы ему поддались. Но Хёнтак не поддается, он намерен выстоять до конца. Поэтому от него отрываются, и этот поцелуй нельзя было назвать таковым, но почему-то теперь губы Хёнтака обдает неприятным холодом. — Ты врешь. Разумеется, его ложь совершенно не выглядела правдоподобно, но Хёнтак хотел надеяться, что Сонджэ, который ведется на любую манипуляцию, связанную с ним, не поймёт так быстро. В конце концов, если у Сонджэ нет никаких рамок приличия, раз он так спокойно целует бывших, разве его не должно было остановить бездействие Хёнтака? Типа, ну, если не отвечает, может, у него действительно кто-то есть, кому он верен? Ах, Сонджэ всегда был безнадежным! Глупо было думать иначе. Но Хёнтак итак был глупцом, раз влюбился в бессердечного придурка и продолжал любить по сей день. — До сих пор скучаешь по мне, а, Го Хёнтак? — Сонджэ ухмыляется, в его глазах сверкает привычное насмешливое озорство. Он определенно не мог знать, о чем думал Хёнтак, не мог и знать, что он действительно до сих пор скучает. Просто манипулировал им, зная, что пылкая натура может легко повестись на очевидную провокацию. И Хёнтак ведется, но не так, как от него ожидали. — А что насчет тебя? Почему появился так неожиданно, Гым Сонджэ? — Хёнтак копирует его, также называя полным именем, копирует и прищур, внимательно наблюдая за чужим лицом, желая уловить любой дрогнувший мускул, любую промелькнувшую или изменившуюся эмоцию. — Я спросил первый. Ну, конечно, Сонджэ не ответит. Продолжит издеваться, выпытывать ответ из Хёнтака, но сказать самому причину, по которой нашел его в ночи и спас? Да ни за что. Они никогда нормально не обговаривали чувства, ни одна проблема не была решена тихо мирно. Либо крик, либо молчание — другого не дано. Поэтому Хёнтак не будет говорить и сейчас. Вместо этого он хватает воротник оранжевой ветровки и притягивает к себе, сталкиваясь в новом поцелуе. В новой схватке, где силы соперников равны, а не один боец в слепую махается на пустом ринге. Поцелуй суматошен, резок, они стукаются зубами, оба напирают слишком сильно, но их губы двигаются чересчур выверено, правильно, будто бы все еще прекрасно знают каждый изгиб друг друга. Двигаются по привычке. Просто от поцелуя дыхание спирает, а земля уходит из под ног. Сонджэ повсюду, полностью окружает Хёнтака собой, пусть он и не уступает тому по росту или телосложению. Отвратный запах сигарет, эта идиотская газировка, шероховатость ветровки оранжевого цвета, который Хёнтак ненавидел, но полюбил точно также, как и все в этом парне. Все это — Сонджэ, а Хёнтак хочет задохнуться в этом. Погрязнуть в поцелуе, ощутить тепло его тела, прижаться сильнее, плотнее, запустить пальцы в его практически всегда неряшливые и беспорядочно уложенные волосы. Он больше не хочет отпускать его, никогда. Даже если тот разрушит его жизнь в третий раз, в четвёртый, да даже в тысячный. Значит, Хёнтак сломает его также, не уступит, но останется с ним до конца. Проявит больше терпения и изменит его, чего бы это не стоило. Они отрываются друг от друга лишь тогда, когда воздуха становится слишком мало, чтобы продолжать. Каждый дышит рвано, Хёнтак смотрит устало через полуприкрытые глаза с подрагивающими ресницами, Сонджэ — все также насмешливо, но что-то в его взгляде меняется. Мелькает та самая редкая нежность, доступная только Хёнтаку, о которой знает он и никто более. — Пошли, боец, будем тебя лечить, — усмехается Сонджэ и тянет его за руку, заставляя наконец отлипнуть от неприятной твердой стенки. — Придурок, мне не нужна твоя помощь, — фыркает Хёнтак, но разрешает себя утянуть в противоположную сторону от его начального пути, слыша довольное «Ну, ну». И он действительно идет за Сонджэ, разрешает вести себя, держать собственную руку, пока в груди поселяется тёплый трепет. Возможно, в третий раз ему не разрушат жизнь. А, может, все снова повторится. Но сейчас Хёнтаку плевать, он слишком любит этого идиота, поэтому пускает все на самотек. Никогда ведь не бывает все настолько плохо, верно?

***

Квартира Сонджэ погружена в темноту, но в ней тепло и уютно. По прежнему хорошо — так, как было, когда они проводили здесь время, не ссорясь и не бросаясь друг в друга тем, что попадется под руку. Как какая-то женатая пара, давно живущая вместе, но не терпящая друг друга и готовая в любой момент перегрызть глотки, ей богу. Они лежат на его кровати, не обнимаются, но все еще ощущают, что находятся рядом, почти слишком близко, чтобы смочь соприкоснуться. Однако не соприкасаются, будто бы ещё не все обговорили, будто не знают, что теперь делать. А что теперь между ними то? — Так ты… не спишь с Баку? — прерывает надолго воцарившееся молчание Сонджэ, и Хёнтак, практически уснувший, чуть не вздрагивает. — Блять, ты идиот? Не сплю, он мой друг, придурок! Хёнтак кидает в него подушку, а все-таки одураченный Сонджэ недовольно фыркает, но все равно усмехается, ловля предмет за секунду до соприкосновения со своим лицом. Забавно, что Сонджэ действительно смог поверить в такую чепуху. Видимо, действительно слишком ревнует его? Не так, действительно дорожит им, да? За окном давно темно, как и в комнате, глубокая ночь подкралась незаметно. Они быстро засыпают, и какая разница, что теперь между ними? Главное, что сейчас хорошо, а остальное… Остальное они когда-нибудь точно обсудят.