Fuck you back

Недовольное шипение. Приглушенно, потому что в бамбук, но от этого не менее раздражающе. Скрутить, усевшись сверху и связать руки-ноги не составило труда. Совсем не тот уровень пиздеца, что пришелся на поимку. Таких шустрых Урокодаки недолюбливал, зато потом было куда легче. Силенок на то, чтобы вырваться у демона уже не хватало: не успел отожраться, так что был в разы слабее своих рогатых сородичей, с которыми охотнику приходилось иметь дело до него. Подумать только, еще утром этот о’ни человеком проснулся, а ночью вот, уже убийца. Все они дохленькие сразу после перевоплощения, но в стремительности и «старшим» собратьям не уступают. В любом случае, тащить его в гору становилось тяжело. Впрочем, еще терпимо, когда дорога выравнивалась. Молодой о’ни-кун был немного в теле, оттого истребитель то и дело приостанавливался, чтобы перевести дух, и все же такая нагрузка не казалась ему чем-то сверхъестественным в такие моменты. Но вот когда Сагири не щадила… чуть ли не карабкаясь по крутому склону со своей ношей, перекинутой через плечо, то по сугробам, то по заледеневшему грунту, весь в поту и в грязи, со сломанным перебинтованным мизинцем, болезненно пульсирующим от холода и до сих пор кровоточащим, опираясь на какую-то грязную палку, найденную в лесу, с ненадежно подвешенным на нее фонарем — он просто полз, как мог, и буквально мечтал поскорее оказаться у себя дома. Хуже всего то, что его подгонял приближающийся рассвет: тварь необходимо было как можно скорее где-то укрыть, ведь днем она бы просто-напросто сгорела. До Фудзи от той несчастной деревушки было слишком далеко, с учетом упущенного времени — поймай он демона с вечера, особенно долго с ним не сражаясь, может, и успел бы добраться. Слишком уж много оказалось хлопот, да и ночь коротка. А путь, лежащий до родной горы Сагири, был короче. Очень повезло, что во время своего похода Саконджи не набрел на других о’ни. Боги оказались милостивы к нему, так что ни утерь, ни каких-либо плохих происшествий, к счастью, не произошло.  Охотник не заметил, но в какой-то момент демон затих. Обмяк, а минут через десять как вздрогнул, как завертелся снова, как заныл в кляп. И пнул со всей дури поддых.  Пришлось его ненадолго скинуть, когда дорога немного выровнялась. Раскусил таки, гаденыш, предмет, коим пасть заткнули. Урокодаки сплюнул, потер ушибленное место, принялся капаться было в вещах в поисках нового кляпа. Тут демон выдал по-человечески: — Кто ты нахуй такой?! Куда ты меня тащишь? Истребитель демонов только вздохнул. Дар речи рановато вернулся. Без болтовни было бы лучше.  Нашел потолще деревянный брусок, припасенный как раз на такие случаи, повернулся к людоеду, чтобы в рот вставить. Да тот уже действует: метнулся резко башкой вперед, желая повалить и потом в шею вцепиться. От неожиданности Урокодаки и вмазал ему секретным приемом за ухо, и тот отключился. Ну, тоже вариант.   Из последних сил подвигая двери ногой, Урокодаки сразу сбросил свою находку прямо на стол, вытер пот со лба, присел, отдышался. Нужно было срочно закрыть все окна и перевязать демона нормальными веревками, пока он не очнулся. Обработать и перебинтовать палец. А еще попить воды. Мужчина отлучился буквально на минуту: жажда заставила его пересмотреть порядок действий, но это, к счастью, не повредило. Вернувшись, первым делом Саконджи позаботился о полной, беспросветной изоляции. Как-никак, целый день впереди, а о’ни должен был дожить в его доме до вечера, чтобы потом его тяжеленную, не смотря на маленький рост, упитанную тушку спокойно дотащили до финального пункта назначения. Охотник обработал себе раны, отыскал крепкие веревки и вернулся к своему рабочему столу.  Сам не зная зачем, одернул края чужой рубашки в стороны, оголил плечи. Невольно он засмотрелся. Демон — пухленький, сочный и румяный, совсем молодой еще и до того красивый паренек, что зубы от слащавости сводило — возлежал безвольной, хрупкой фарфоровой куклой средь лисьих масок, стружки и инструментов, весь такой из себя Белоснежка. И как будто бы даже ни в чем неповинный... кожа его была нежной и упругой наощупь. Губы полными и мягкими, в точности как у шлюхи, ярко-красными от природы. В общем, кровь с молоком во плоти. Заметно рельефная крепенькая ручка повисла с края стола, а мягонький сытый пузик только и делал, что дышал, мерно вздымаясь.   Житье-то, видно, было не бедное. И явно счастливое. Ни шрамов от побоев, ни признаков и малейшего недоедания, что нередко случается с подростками, особенно зимой, живущих в деревнях или на окраинах крупных городов.  Впрочем, то вроде был уже и не подросток. Чертику можно было дать не меньше восемнадцати годков, при этом точно не более двадцати двух. Взрослый, но до чего же изнеженный. То, что особенно позабавило — у паренька были золотые колечки в сосках. Эстетично, право, и необычно для юноши. Очередное доказательство того, что не бедствовал, когда был человеком. Холмики полных грудей приподнимались вместе с дыханием, так славно сверкали своими проколотыми вершинками, отражая лампу.  «Такому сладенькому и присунуть по-быстрому не грех» — мелькнула порочная мысль, но молодой истребитель сразу отогнал ее, ужасаясь собственному интересу. В подобном ключе о демоне и подумать ужасно. Может, для сильного мужчины оно и не в первой, тем более, когда встречаешь действительно хорошеньких демонов, и плоть восстает против разума, но все еще низость. Ведь это больше не человек. И вовсе не какой-нибудь славный, мирно вздремнувший юноша, с аппетитными формами… устало забредший в его хижину и в наглую расплывшийся зачем-то по столу. А только людоед, которого вырубили, чтобы горло не перегрыз. Неутолимо жаждущий крови и боли, ненасытный и неуправляемый. С набитым, между прочим, человечиной брюхом.  Какой бы любопытной ни предстала оболочка нечисти, и та в скором времени трещину пустит, Урокодаки хорошо это знал. Исказится и явит уродливую суть. Тут уж совсем не важно, кем монстр был, ведь даже самым желанным на свете созданием обязательно обернется кто-то немыслимо жестокий, бессердечный и, разумеется, извечно голодный. Совершить подобное непотребство, в конце концов, просто позор для него, как для столпа.  Все людоеды для Саконджи не более, чем скотина, особенно такие, как этот: в начале становления своего наибольшим образом предрасположенные к насилию и не обремененные интеллектом. А зверей, как известно, порядочные люди не ебут. *** Мастерская пребывала в тишине и полумраке. Как никогда хорошо, здесь пахло деревом, теплом и пылью: наглухо запечатанное пространство бережно окутало полумраком пленного, не давая и лучику дневного света пробраться внутрь вместе с морозным воздухом. Оттого прямо напротив навострившего уши мастера, сосредоточенно ковыряющего ножичком нос своего будущего «лица», послышался громкий чих. Лезвие тотчас замерло в дереве. Урокодаки посмотрел туда, в темноту, не поднимая головы. За спиной стена, рядом — керосиновая лампа, в руке оружие, да, тоже из металла ничирин. А тот, у противоположной стены — в кандалах, прибитых к полу. Они даже звякнули чуть слышно, но вот, снова тишина. Мастер почувствовал, что сидеть на полу, подобно своему «сокамернику», становится неудобно. Потянулся за подушкой, подложил под себя, и снова принялся за работу. Не то, чтобы целью его была именно что эта самая работа, скорее, он просто должен был оставаться весь день в мастерской и глаз не спускать с демона. Однако тот вел себя тихо, и мужчине стало скучно. Облокотившись о шершавую стену и вытянув ноги, Саконджи вырезал себе маску, все более явно ощущая всем телом чужой неспокойный, пристальный взгляд.  — Красиво вырезаешь, ремесленник, — как вдруг заметил демон вслух, — твое хобби?  Голосок бодрый, высокий и дерзкий, чуточку издевательский, не самый приятный. Саконджи поднял голову и взглянул на две мерцающие точки, подвешенные во мраке удаленной части комнаты, плохо освещаемой керосинкой. Ну точно волк или скрытная кошка яманэко, только вот силуэт человеческий. Связанный чертик поерзал, устраивая свою сдобную жопку поудобнее. Устала уж наверное, бедная, на твердом и прохладном полу. — Можно и так сказать, — осторожно ответил мужчина, выслеживая каждое движение пленника, — Это скульптурная резьба. Я много чего умею.  — Да, я верю. Чувствуется неповторимый стиль. Знаешь, как говорят — «умей разделять человека и его творчество»… я, честно, был бы твоим поклонником, не будь ты таким жестоким. Да вот только задница уже замерзла, велит, сука, тебя за это ненавидеть.  — Ха-ха… ну конечно, сплю и вижу, людоед мой поклонник, — вздохнул Урокодаки, — На самом деле это манера моего отца. Впрочем, я и своего привнес, так что сегодня это, можно сказать, отдельный вид мастерства. Мой отец был выдающимся художником, я всегда хотел быть похожим на него… приятно слышать, пусть даже и от тебя, что это получается. — Интере-есно… — протянул демон.  Крестики-звездочки дрогнули, моргнули и вновь появились, когда он еще спросил:  — А для чего ты вообще их вырезаешь? Неужели такое возможно безвозвратно продать… хотя там и деньги должны быть немалые, за столь кропотливую ручную работу.  — Действительно много ты помнишь, оказывается, о человеческой жизни. Для новоявленного демона. Это, — молодой мужчина поднял свою носатую маску повыше, чтобы нечисти было видно, — маска тэнгу, я ношу их сам, потому что уж очень у меня доброе лицо, что о’ни меня не боятся. В то время как им, мразям, это положено. А эти малышки, — он кивнул на полку, — кицунэ. Это обереги. К слову, я еще с детства с оккультными делами знаюсь, с ведовством, так что заговариваю их. Они отличаются, но так или иначе защищают людей от всяких гадостей, и да, некоторые из этих масок я продаю. — Погоди-ка… — вдруг усмехнулся о’ни, — Ты что, типо веришь во всю эту магическую фигню? Хи-хи-хи-хих! Я-то думал ведьмы еще в прошлом веке вымерли, с хуевством он знается, — глумливый хохот паренька отозвался категорической неприязнью где-то между ребер.  Смеялся он тоже противно. Как гиена. — Ты вообще в курсе, что ты демон? Зеркало вон, глаза разуй, стоит, — невозмутимо приподнял бровь молодой Саконджи. А еще говорят, толстячки добродушные. Нифига подобного. — Блять, я знаю, но это другое. Ну ты и псих… еще и людей разводишь, деловой.  — Если ты в это не веришь, не значит, что оно не работает. Откуда тебе знать, если сам их не носил. — Уж избавьте, — всхлипнул демон, — шаманские ваши штучки. То-то я думаю, что ты живешь не в городе, а в этой глуши. Эдакая бабка-ёжка. — Кто?… слушай, ты. Понятия не имею откуда ты взялся такой болтливый и разумный для своего ранга, но знаешь что… ты все еще у меня на крючке, мальчик. — огрызнулся мужчина, — Помни об этом, а в лесу я живу потому, что я, блин, охотник на демонов. Гражданские знать не знают ни о вас, упырях, ни о нашей организации — все это засекречено. Таковы уж правила: отказаться от привычной жизни, дабы положить ее на истребление вредителей вроде тебя. А ты, кстати, ничего больше, чем просто очередной придурок с амнезией и мой вчерашний трофей, с которым я могу сделать все, что захочу, если очень выбесишь. Усек? — Усек, очень страшно. — сощурился маленький о’ни, — Смотри меня не съешь. А то глядишь у самого клыки вырастут. И станешь как я, упырем.  Это раздражало. Но и волновало кровь. Конечно, не стоило ему вообще в это ввязываться, нелюдь и не такое выдать может. А самое разумное решение для человека — попросту не внимать их дьявольским песням.  Одушевлять их нельзя, иначе рискуешь опустить меч и в одночасье стать слабым, ни на что не способным ничтожеством. А то и с ума сойти. Но тут… складывалось впечатление, что узнать его позицию лишним не будет. Идеальная ведь возможность, поговорить с более-менее вменяемым демоном. Все равно ему пизда. А таких непростых в будущем еще поискать.  И ведь еще вчера этот юноша был совершенно, беспросветно безмозглым… вгрызался в шею того бедного парня, мертвого уже, и что особенно ужасно, такого же молодого. Вроде, ровесника самого Урокодаки. Капал на снег своей голодной слюной, даже щеки не утер от крови. Завидев, рычал на истребителя, совсем одичало, как оно демону и положено. Глядел озлобленно, словно агрессивная собака на неосторожного хозяина, посмевшего лезть своими пальцами к миске и отвлекать от жратвы. А потом носился от охотника по всей деревушке, перемещаясь со скоростью ветра — был просто бешеный, и слова человеческого при этом не проронил.  Совсем не тот, что сейчас. Всего за несколько часов преобразился в мыслящего, саркастичного, при этом удивительно спокойного для своего ужасающего положения забавного сорванца.  Охотник чуть свел брови, ощутив напряжение в воздухе, потянувшееся к нему черными, тоненькими щупальцами прямо из темноты, где сидел его некогда бездушный пленник. Только руку протяни, сразу коснешься их.  От существа на самом деле пахло замешательством и сомнениями. Хоть он и не хотел этого показывать. А еще собрались мысли, много-много. Целый рой разных догадок, впечатлений и бесконечных вопросов. Самая, что ни на есть, человеческая аура.  Саконджи как мог упирался, но против воли вдохнул да учуял.  Этот о’ни слышался крайне упрямой и проницательной личностью. Пытаясь хоть как-то собрать в пострадавшей памяти детали последних суток воедино, демон и впрямь силился понять, что же на самом деле с ним произошло. И, конечно, чувствуя опасность, только и думал, как бы поскорее из этой избушки нахрен сбежать. Последнее, судя по беспокойным крестикам-зрачкам, то и дело испуганно бегающим вокруг, волновало его в первую очередь. Они же выдавали панику. Но юноша оказался так же на редкость непрошибаемым и очень сильным психически. И чертовски хитрым. Так что удерживал эту панику поглубже. Все это бесконечное рвение к истине, коими от него за версту несло, человеку вообще не понравилось.  — Обычно мне нет нужды беседовать с демонами, но чето даже интересно. Почему ты убил тех людей? Ты их жрал, как свинья. Забыл? Можем вместе подумать, если тебе так хочется в этом разобраться. Кто же из нас тут последняя мразь. Обвиняешь меня, да? — предъявил Урокодаки.  Поймав себя на том, что самому нелегко, он заглянул юнцу прямо в глаза: авось надломится, и сразу все о себе, гад, вспомнит. — Я вообще ничерта не помню. Я… не думаю что отвечал за себя в тот период времени. Прозвучит, может, дико, но мне просто хотелось кусаться и есть. Я даже не знаю как оказался там. И зачем сделал это с ними. И тем более, кто эти люди.  — Ясно, — вздохнул мужчина, — значит, ты только сейчас понял, что умеешь так замечательно молоть языком и сидеть хлопать своими ресничками. Но вот до этого, я напомню, ты только и хотел, что разорвать вклочья все, что дышит! Бедняжка. Скажи еще, хищный инстинкт виноват. Кто же еще, правда? Все вы об этом ноете. Особенно, когда в угол загонят. Я тебе скажу, отчего ты изменился: боишься, только и всего. Дрожишь весь. А уболтать меня все равно не получится. И оправданий не ищи. — А вот и не угадал! Тут просто холодно, как в ебаном склепе. Я тебя ни капельки не боюсь, ты гадкий и ужасно высокомерный. А следовательно, жалкий. — процедил юноша. Урокодаки улыбнулся, откладывая деревяшку и нож в сторону. От него не ускользнуло и то, как внимательно демон проводил этот самый нож взглядом. Уселся, скрестив ноги, уперся руками в колени, чтобы казаться еще больше на своей светлой половине комнаты. — Ты хоть помнишь, как тебя зовут, ничтожество? Ты о себе-то ничего толком сказать не можешь, а обо мне и подавно ничего не знаешь. И не можешь знать, — сказал он. — Ну, для первого впечатления большего и не надо. И я помню свое имя. — Вот так достижение, демоненочек. И как же тебя обозвали? Демон поджал под себя ножки, крайне недоверчиво сощурился на человека. — Хитоши.  — Только что выдумал?  — Смешно. — Так ты у нас, значится, человек исключительного равновесия*… да, милое имя. Вот только не для тебя, звереныш, уж такого «уравновешенного» еще поискать надо. — человек многозначительно поднял забинтованный мизинец, — Палец мне вчера сломал. И чуть башку не откусил. Гармония во плоти. — Для тебя, разве что, «смерть»*. Если не окажусь в ближайшие двенадцать часов вне этой ссаной избы. И без веревок, — отозвался на это чертик. — Мдя, наглости не занимать. Угрожать еще пытаешься, смертоносный выискался! Вот только на хомячка похож,— Урокодаки от такого сравнения стало еще смешнее. — Сам! И вообще ты мне запястье порезал. Себе-то вон все перевязал, а у меня рука полыхает до сих пор… — Мне можно тебя калечить. Голодный или какой ты там был, просто тупой — ты собственноручно взял и лишил жизни двух людей, которых я вместе с этим самым сломанным пальцем в поте лица потом хоронил. К тому же, все в курсе что запястье твое и так само по себе скоро затянется, так что не прокатит сопли разводить. — Ну спасибо блять, доблестный рыцарь, что всю руку к херам не отсек! Даже если и так… ого, — вдруг искренне изумился демон, — Что, правда затянется?  — Ну да. Ты же демон, глупый. Буквально вчера родился, это просто изумительно, — человек усмехнулся и протер глаза плечом так, словно и впрямь им не верил, — В памяти беспросветная бездна, а права свои качать мы все равно откуда-то умеем. Хитоши тем временем надул свои красные губки, зловеще сверкая зрачками-крестиками из-под малиновых ресниц. В нем было премного очаровательного, но охотник, засмотревшись, только сильнее сжался внутри, с готовностью встречая натиск чужой противоречивой ауры, скалой.  И вот опять гляделки. Задоминировать решил, ага. Урокодаки отчего-то безумно, до зуда в ладонях хотелось просто взять и придушить этого обаятельного мальчишку. Нет, пожалуй именно что отсечь ему эту маленькую рассудительную голову со странными кошачьими глазами. Как бы не пытался он убедить себя в обратном — слишком уж светлую и осознанную для твари, что просто поразительно. Но убив его, поймать нового демона, в таком случае, он никак не успеет: уже этой ночью по распоряжению клана нужно будет притащить на Фудзи именно такого, самого неопасного из чертиков. Низшего. Недавнего человека. Регулировка уровня противников на Отборе очень строгая и важная вещь: демонов того или иного ранга должно быть достаточно, не больше и не меньше определенного количества, иначе студентам не выжить, либо они, наоборот, справятся слишком просто. А Мудзан, очевидно, не пойдет и не родит ему еще одного сразу, как только эта кругленькая приторная ягодка окажется размазана истребителем. Впрочем, даже если вдруг и родит, то далеко не факт, что где-нибудь не за три пизды, но именно что в окрестностях патрулируемого района. — Самого-то кстати… как зовут? — Саконджи Урокодаки, — важно сказал молодой охотник, — Запомни это имя хорошенько. Как-никак, я первый, кого ты теперь знаешь. Всем остальным зубастым на горе будешь рассказывать кто поймал, переиграл и уничтожил тебя.  — Корона не жмет, Уроконджи Сакодаки? Мужчина хмыкнул, обозленно закусив губу, после чего встал и направился в сторону раздвижных дверей.  — Че блин еще за гора? И куда ты пошел? — уверенный голосок связанного демона предательски дрогнул. Это не могло не веселить. — Какое вам дело, птичка-говорун? Чай заварю. Не тебе, разумеется.  *** Сделай это… ну же, будь смелее!  Это было лучше всего. Лучше любой фантазии, какая только приходила мужчине в жизни на ум. Распаленный пережитыми противоречивыми эмоциями, он даже во сне не находил себе места, он отказывал себе, как и всегда, но это взаправду было нечто особенное. Сладкий плод. Запретный. Контрастный. Наяву — блевать от такого охота, мечтаешь заткнуть, забить, заставить замолчать. Как откроет свой рот, так сразу все опадает. А во сне он поет по-другому. Голос его и тон становится другим — подстать телу. Отношение — смирное, блять, уважительное, а мозги — тупые и озабоченные. Мягкие, как жир. Все как полагается. Хотя, нафиг звериное. Зачем ему сила. Зачем ему клыки, и эти острые, загнутые красные когти. И зачем ему член.  — Хочешь меня? Мурк.  Миленькая киса. Сейчас эта пышечка никуда не сбежит, а до вечера им еще жить и жить. Тем более во сне. Здесь времени в принципе не существует.  Дерг — звякнула цепь. Пушистые крылышки ангела, и близко не демона, трепещут, в глазах ответное желание, а охотник только захлебывается слюной, глядя на то, как маленькое глупое создание беспомощно шевелит своими ручками и ножками, бесполезно и жалко, заключенными в железо. Совершенно голый, белый как снег, прямо на чужой кровати. Прикованный. Опуститься лицом между толстых ляжек, зарыться туда носом, накрыть губами приоткрытые, налитые складки половых губ. Съесть его клитор. Мальчик пронзительно-нежно застонет, захнычет, раскроется весь, как алая роза. Капли росы на этих лепестках — все, чего человек на сегодня жаждет. Поместить обе булки в ладони, развести большими пальцами вагину в стороны, так, чтобы склизкая красная дырка сокращалась, будучи раскрытой. А розовая жопа наоборот сожмется, как от страха. Пропихнуть бы и в нее язык, да тут куда интереснее.  Язык, губы, пальцы. Шлюшка дрожит и кричит, когда ей мнут сиськи, оттягивают соски за кольца, трахают киску. Киска течет, поглотившая член, а мягкое облачко-тело извивается, мечется и отвратно-возбуждающе трясется. Все это прямо в такт. Ты так глубоко во мне, стонет юноша.  Живот его рыхлый и объемный, но даже так можно нащупать, где начинается и заканчивается истребитель. Это так прекрасно. Под самым, сука, пупком. Но модой человек рассудил, что еще лучше будет по-другому: с очень непристойным, хлюпающим чпоком выдернуть себя из голодной пизды, освободить в конце-концов истертые в мясо лапки, одним махом усадить тельце суккуба сверху. Вновь там, аж по самые яйца. И вот с таким вот видом, пожалуй, будет даже интереснее. Детка бы прыгал с усердием, принимая все с отменным аппетитом. А мужчина, мягко утыкаясь в столь желанное, горячее лоно, с довольной улыбкой все рассматривал, теребил и до визгов сжимал. Вздрагивания навстречу резче и сильнее. Вспышка удовольствия подкрадывается к самому нутру. Еще немного, и чертов демон будет оплодотворен. И тут… этот смех. Урокодаки неожиданно вспомнил, снова вспомнил этот чертов звук.  Он и сам не понял, почему. Но вот опять. Пассия вдруг засмеялся над ним, как над каким-нибудь глупым, маленьким зверьком, попавшим в капкан.  Шелест, неуловимый, точно развеянный по ветру прах мертвеца. Хихиканье — тоненькая фальшивая скрипка. Ужасающая, измывающаяся.  Так плохо. Невыносимый смешок этот давит. Так… пугает. Его детка в очередной раз опустилась и замерла на нем.  Хлюп.  Пустые глаза ее с крестами-зрачками как-то неправильно, вертикально моргнули: словно учуяв внезапный страх, всего один укол сомнения. Веки, нет — скорее, мигательные перепонки влажно сомкнулись и разомкнулись так, словно до этого и не умели по-другому. Просто он сам все это время не замечал. С таким же мокрым, склизким звуком. Хлюп-хлюп. Человек ощутил, как громко забилось его сердце. — Отвали!!!  Пинок. Забиться в угол, кричать, бежать. Монстр, словно мешок без костей, с глухим ударом своего тяжелого, тучного тела о пол немедленно сгинул во тьме, прячась от мужчины куда-то под кровать. — Нет, нет-нет-нет… я этого не хочу… — залепетал человек, вжимаясь в деревянную спинку, пока где-то рядом витало осознание.  И помыслить было жутко, насколько он сглупил, что подпустил это так близко. И посмел возжелать. Оно зашкреблось и злобно зашипело там, внизу, словно огромная хищная змея перед броском, пока человек, задыхаясь, ждал своего приговора. С самого начала он знал, что это было ошибкой. Они все одинаковые. Все. Все. Все… Оживший ночной кошмар. И уродливая зубастая нежить. Проснуться прежде, чем увидеть нечто, чем бы оно ни было. Как бы ни настигло. Как бы мучительно ни прикончило. Как бы ни смеялось. Ведь демоны не люди. Их полагается только обезглавить и изничтожить. Твари не люди. Из страха рождается гнев. У них это взаимно. Будь эта шалава человеком…   Захотел бы он так же? Подступился бы, попробовал? Позволил бы себе влюбиться?… Если вдруг демоны все еще люди… если так, то насилию, которое он две трети собственной жизни преподносил их душам, не будет оправдания. Так же, как нет оправдания монстрам. Тогда получается, что он не лучше. Что он тоже монстр.  Ну уж нет… Урокодаки насилу распахнул глаза.  Прервать сон дело нехитрое. Вот только побег от собственных мыслей порой бывает куда сложнее наяву, где сознание отрезвляющим ледяным душем врезается под кожу, не давая и шанса все переиграть. Сложнее, чем просто хорошенько сосредоточиться и сбежать от кошмара. Рецепторы окутал запах цветочного чая.  Этот промах был естественным, все-таки, охотник не спал больше суток. Но запросто мог оказаться еще и самым последним в его жизни.  Первое, что увидел вовремя пробудившийся у своей стены, обложенной подушками человек, было то, как монстрик очень торопливо пытался расковырять заевший механизм оков на одной из ног, уже полностью высвободив при этом из веревок и руки, и другую лодыжку — совсем уж близкий к своему спасению. Собственно, орудовал он каким-то инструментом, очевидно спизженным с рабочего стола. Дотянулся ведь как-то, гад.  Ах да… ковер. Скомканный коврик под деревянными ножками, им-то черть и смахнул несколько мелких принадлежностей с поверхности, а главное, удивительно тихо. Даже не разбудил. Ловкий, проворный. Взволнованно обернулся, и вдруг застыл, встретившись взглядом с человеком, как на картине маслом. Так бы и называлась: «Побег людоеда-неудачника».  — Бля, проснулся… — Ах ты хитрожопый! — взревел Саконджи, не глядя нащупал тотчас среди разложенного на полу барахла свои ножны.  Окончательно проснувшийся и ужасно разгневанный, мужчина вскочил и обнажил клинок, быстро соображая, как бы теперь поступить.  Он настиг демона в два шага, с силой толкнул его ногой в грудь, повалил и наступил сверху, намереваясь заколоть. Тот ударился затылком об пол, но и не думал сдаваться, а только опередил да херакнул собранными в замок костяшками со всей дури по колену, и рванул было прочь. Не ожидавший такого приема, человек вскрикнул, но тут же вправил поврежденный сустав и, ругнувшись, ухватился за цепь. Та удержала нечисть за ногу, и человек резко притянул к себе, отчего демон снова упал, в этот раз на живот, однако быстро развернулся и громко зашипел на врага, прямо как во сне, на свой змеиный манер.  Ротик предстал тот еще. Маленький, но до жути зубастый, мокрый. Слизистая обсидианово-черная. Каким-то нереальным количеством острых иголок усыпан был этот ротик, в несколько рядов и уходящих глубоко, аж в горло. С таким же черненьким слизнем-языком. А острый кончик раздвоен… почему-то Саконджи вспомнил, что змеи глотают целиком.  Змеекот отрастил свои загнутые когти и взмахнул руками, целясь в глаза, отчего охотник молниеносно отпрянул, зажмурился и ослабил хватку. Эта секунда позволила черту не глядя подтянуть ногу и одним движением отстегнуть, наконец, железо.  Отчаянный рывок прочь, прямо к выходу. Еще немного, и юркий демоненыш оказался бы снаружи. Но не тут-то было. — Первая ката: рассекающая водная гладь! Демон распахнул двери комнаты и обрушился прямо в проходе. Встать он больше не смог: нижняя часть туловища вместе с ногами не послушалась, оставшись отсеченной где-то позади. Опрометчивое дерганье и попытки выползти по дверям в вертикальное положение лишь усугубили ситуацию, внутренности ожидаемо вывалились наружу. Стоило демону изумленно обернуться и увидеть все это собственными глазами, как располовиненое тело немедленно пронзила невыносимая резь, выбивая на какое-то время из ахуевшего мозга все, кроме шока и боли.  Истребитель, разъяренный, но довольный собой, тяжело дыша, вылупился прямо в душу. Уже через секунду, правда, раздраженно огляделся вокруг, чертыхнулся и заорал, какого хера из-за этого скользкого ублюдка ему теперь драить от кровищи всю хату. Но демон его ругани уже не услышал. На глазах его навернулись слезы, а меж зубастых челюстей прорвался надорванный, рычащий стон.  Когти царапали стены и двери, но недолго: мужчина поднял половину паренька с пола за волосы, и бросил снова в угол. Ухмыльнулся, поддев острием катаны горячие петли расплывшихся по деревянным доскам кишок.  — Что, болевой порог не алё? Неужели настолько больно, а?  — Завались!… кусок ты дерьма!… Охотник хмыкнул и, недолго думая, вдруг с силой втиснул меч в тело, предварительно опустив широкую ладонь демону на плечо. Вдавил, как мог, буквально нанизав тельце на клинок. Пронзил внутренности так, что по мере продвижения вглубь живую половинку конвульсивно выгнуло, и мальчик жалобно закричал. Давление не прекращалось до тех пор, пока не послышался приглушенный хруст, и алый кончик лезвия не выскочил прямо под ключичной ямочкой. Капелька темной крови немедля покатилась вниз, очаровательно проваливаясь в эту самую ямочку. — По-до-нок… Ох уж этот дрожащий, плаксивый скулеж, бульканье крови в горле. А впрочем, ничего не изменилось. Маленькая вредина, нет чтоб хоть немножко поныть и попросить, чтобы Саконджи перестал. Лицо уж все мокрое от слез, а он, пискля, все борется да огрызается. Выражение ангельски красивой моськи — прямо как у того парня из заснеженной деревни. Та же агония в глазах. Застывшая боль, словно маска. Даже… навивает вдохновение? Показать бы этой язве, где ее место. — Обязательно сделаю такую. Вырежу из белого дерева, — сказал Урокодаки, покрутив побелевшее еще пуще личико за подбородок, действительно стараясь запомнить, провел большим пальцем по стремительно выцветающим, сухим губам, — Ты просто возьмешь и подохнешь там, на Фудзикасане. А рожа твоя останется, представляешь? Увековечу ее, так сказать, в искусстве. Буду носить и вспоминать тебя. Так сильно похож… помнишь, на того мужчину, которого грыз? И впрямь. Может, он братец твой был? Когда ты хнычешь, прямо одно и то же. Трясущимися руками демон ухватился за запястье Урокодаки, врезаясь уменьшенными коготками прямо в кожу, совсем бессильно. Мощные всхлипы сотрясали его плечи, а охотник вдруг изменился в лице, вслушиваясь в это. Взгляд низшего демона неумолимо затухал, и стало ясно, что человек переборщил.  Чертенок ведь толком и не съел никого, так, понадкусывал, а уровень все равно нулевой. Ему ласты склеить, как два пальца обоссать. Придержал за горло, одним махом выдернул из тушки металл. Немного отстранился, игриво поводил концом оружия по груди, раздвигая одежду.    Ну нет. Он больше не поведется на эти сиськи. Едва отличные от женских — точно две булочки, украшенные, вроде, настоящим золотом. Даже жалко их. Особенно сейчас, когда так страшно вкупе с потрохами все это богатство выглядит. Сосочки и те до жути побледнели. Все эти манипуляции явно не на пользу приходились маленькой бедняжке. Да по-другому тут, к сожалению, авторитет не установишь.  Булькающий хрип резко оборвался, словно о’ни и вправду в одночасье исдох. Но на деле лишь связки подвели: катану возмущенно вонзили в самое уязвимое, в основание шейки. Руки чесались убить. — Кто… — давясь кровью, с трудом прошептали вдруг человеку, — Кто ж тебя такх… опустил?  Нет, видимо, с ним бесполезно. Его характер заводит мужчину пострашнее форм, и это пиздец. Впрочем, было бы не поздно разделать, как кусок мяса. Содрать рожицу с черепа. Или как-нибудь еще изуродовать. Не в его это натуре портить красоту, зато потом уж точно на такого не встанет. И не заставит лишний раз в себе сомневаться. Если бы только не тот факт, что откинется сразу же… чувствительный даже к обычным увечьям катаной, этот милашка-чертенок взаправду был редкостным физическим слабаком. Блин, вот хер совладаешь с ним. — Что ты там хрипишь? И слушать не хочу. Наболтался уже.  — Типо блять, посмотри на себя… ты же просто.. педик поехавший… — Опять ты издеваешься? Иди нахуй. Как ты вообще разговариваешь?! Может, язык тебе еще отрезать, чтоб заткнулся наверняка? — вспылил Урокодаки. — У тебя реально… кха-ха-ха!… стоит, я поверить не могу… больной извращенец!… — выплюнул демон. Хашира убрал меч, оглянулся на собственную эрекцию, предательски натянувшую ткань штанов. Недовольно вздохнул и закатил глаза, спрятав бугорок в кулаке, и потянулся за цепью. Надо было обе лапки вместе за предплечья пристегивать. За спиной. А ноги, наоборот, связать. — Тебе. Просто. Показалось. Ты мне противен. Через два часа закат, не успеешь регенерировать — твои проблемы. В охапку и на са-а-амую вершину, — со стороны демона еще донесся короткий писк, когда сталь одним щелчком стиснула кожу, неприятно впиваясь, — в том месте кругом глициния, тебе не вырваться оттуда никогда. И людей на Фудзикасане нет. Сгинешь, а я, наконец-то, спокойно подрочу. Не на тебя, а на себя, что от тебя избавился.  Слезы боли покатились по щекам демона, но тот лишь оскалился на эти слова. Запугивания на этого малолетнего абьюзера просто не действовали, стоило наконец признать. Вместо этого мальчишка сам угрожающе сощурился на своего похитителя, так, словно вляпался по полной тут вовсе и не он, а один только Урокодаки. До чего же свиреп, змееныш. Охотник не особо испугался, но встретив мрачный, полный презрения и ненависти взгляд, поспешил уйти от него. Едко и злобно, Хитоши тогда прошипел: — Отомщу ведь.  И капельки подчинения не промелькнуло в мокрых глазках. Столь нежная на вид штучка в душе была тверже стали. Ни секунды желания взмолиться о пощаде. Нормальные демоны под пытками забывают о том, чтобы продолжать пытаться откусить тебе жопу. Сразу расплываются и клянчат их не резать, и ни за что не отправлять в тюрьму, окруженную садом глициний.  — Горько потом пожалеешь. Что встретил меня.  Как-то все это оказалось неправильно. Попытался раздавить ядовитую сколопендру, а она не раздавилась, вместо этого взяла и побежала. Да устремилась при этом не от, а прямо на своего врага. И кто же теперь из них добыча… как будто поступить так с мелюзгой было чудовищной ошибкой со стороны человека.  Впрочем, даже при всем напряжении между ними верится сейчас в эту угрозу неминуемой виндеттой охотнику с трудом.  — Да что ты можешь, сопляк… Что ж, похер, время покажет. Даже если каким-то чудом гавнюк оттуда и сбежит, то вряд ли отъестся достаточно, чтобы расправиться со столпом воды. Правда же? Да и откуда в нем силы на побег? Он же просто ничтожество.  Непоколебимое намерение, озвученное существом, заставило Сакоджи сглотнуть. Ему резко стало не по себе, и это злило. Было очень стыдно, что и впрямь поверил. Своей же собственной жертве.  Он нервно прокашлялся, поднялся и зашагал в сторону нижней половины чужого тела, подтащил ее к верхней, сложил их так, чтобы крошке было легче срастись. Помрет еще раньше времени, и сам не заметит. Бунтарь хренов. Рассек себе ладонь, капнул немного крови прямо в приоткрытые губы. Связал всего покрепче, и вышел вон из избушки, чтобы оставить все это ненадолго и немого подышать.