Мой мальчик, который...

Конрад умел быть разным. Это меня всегда завораживало. Даже не так, когда мы перестали быть детьми, большую часть времени он был милым, мягким, почти неуверенным. Он был деликатным, нежным, аккуратным. Заставлял расслабиться рядом с собой. А потом… Потом он говорил или делал что-то и вдруг выпадал из образа прилежного мальчика. А у меня бежали мурашки. Я запомнила лишь самые яркие примеры. Первый раз был, когда мы вместе пытались спасти дом у моря. Конрад был хмурым и напряженным. Джер наоборот игривым и ухаживающим. Мне было больно находиться рядом с любовью всей моей жизни. Я не могла не думать о том, что у нас было и что мы разрушили. Парни вели себя как ни в чем не бывало. Как будто я никогда не встречалась с Коном. Как будто я никогда не целовалась с Джере. Мы словно снова были лишь друзьями детства, соседями по дачному домику. На секунду мне даже показалось, что меня не раздирает между ними. Что они не рвут меня не части. Мы стояли на заправке. Я взяла два фруктовых льда в стаканах, себе и Джеру, Конрад такое не любил. Джере был радостным, как щенок, виляющий хвостом. Я протянула Джере стакан, и он прищурился: -Ты взяла это для меня? -Да. -И что в нем? -Попробуй и узнаешь. Мы флиртовали, да, но как будто мы всегда так делали. Мне нравилось его знать, знать его привычки, знать его вкусы. Он, глядя мне в глаза, потянул напиток из трубочки и расплылся в улыбке. -Вишня и кола! Твой фирменный! Я радостно кивнула, и мы стукнулись краями стаканов. -А где мой? Конрад спросил не глядя, все еще расставляя ящики с выпивкой по багажнику машины. Я нахмурилась непроизвольно. -Ты говорил, что они для тебя слишком сладкие. -Ну что ж, очень жаль, но я хочу пить. Он наклонился ко мне и обхватил губами трубочку моего стакана. Его голова оказалась слишком близко к моей. Он оказался слишком близко ко мне. Это все еще было больно. Интересно, это когда-нибудь перестало бы болеть? Я слышала аромат его волос. Я физически чувствовала, как он вторгся в мое личное пространство. Он сделал несколько глотков и отстранился. -Да, это слишком сладко. Я невольно рассмеялась. А он вдруг остановился, держа руку у края открытого багажника, и сказал: -Я всегда думал, что твой фирменный напиток – какао. И меня пробил холодный пот. Кажется меня затрясло. Как он мог выбить меня из равновесия всего одной фразой. Он не сделал ничего гадкого, не подмигнул с пошлым намеком, не улыбнулся ядовито, не попытался развить тему. Просто сказал. Но это было ударом куда-то в самый центр меня. Какао. Мой фирменный напиток. Это было то, что я сказала ему в нашу первую ночь. То, что я сказала ему перед тем, как он лишил меня девственности в том самом домике у моря перед камином в Рождество. Ревнующий Конрад. Каким безжалостным он мог быть. Каким внимательным. Он смотрел на меня долго. Без намека, без обвинения. Но он смотрел на меня и ждал моей реакции. Ждал, что я отведу глаза. И я отвела глаза. Потому что мне опять было стыдно. С таким же успехом он мог вывесить несуществующую белую простынь с красными пятнами моей крови на балконе дома. Он все еще метил свою территорию. Я все еще была его территорией. Второй раз случился зимой. И снова Рождество, и снова мы были одни в домике у моря. Я уехала туда, чтобы не сидеть дома одной. Джере уехал в командировку, мы встречались уже несколько лет к тому моменту. Я не видела Конрада около года, и мы не оставались наедине с той чудовищной ночи в мотеле, с той ночи, когда мне опять нужно было выбрать. И я выбрала не его. Он обнял меня, от него веяло зимним морозом, снегом, и им самим. Запах, который я не могла забыть. Запах, который иногда мерещился мне, заставляя оглянуться на улице, или застыть посреди пустой комнаты. Запах, который было не вытравить из моей памяти, который каждый раз бил меня наотмашь. Мы говорили о какой-то ерунде, он снимал обувь, ставил свою сумку на пол. Мы снова были здесь только вдвоем, в нашем доме, в доме нашего детства. Я валялась на диване, укутавшись в самое теплое одеяло, в доме было прохладно. Он прошел в гостиную, все еще одетый, такой непохожий на себя, каким я его запомнила. Он выглядел, как мальчик из приличного общества. Джинсы, свитер, пальто, аккуратная прическа и стрижка. Я же сидела в пижаме в горошек, и вокруг рта у меня был размазан шоколад. Я видела, что он все еще смотрит на меня. И знала, что смотрю на него в ответ. Не могла не смотреть. Он вошел в дом и забрал из него весь воздух. Я снова могла дышать только им. Он смотрел, как я натягиваю одеяло повыше и заметил: -Тебе холодно, я могу разжечь камин. Это было еще не оно. Это был только предвестник моих мурашек. Я знала, что мы оба думаем о том, как он целовал меня перед этим камином, как его жар опалял мою правую сторону и его левую, когда мы совсем еще юные впервые занимались любовью. Кон запнулся, отвернул голову в сторону и пробормотал. -Впрочем, наверное, для огня уже поздно. Какая двусмысленная была фраза. Хотя для нашего огня не существовало понятие времени. Единственное, что мы могли сделать, это просто не пересекаться физически. И все равно, каждый раз сталкиваясь друг с другом мы снова раздували это тлеющее пламя. Подбрасывали в него дров, поливали его жидкостью для розжига. Я горела. И какое же это было удовольствие. Так гореть. Из-за него. На следующее утро я решила, что он уехал не попрощавшись. Сбежала на первый этаж и конечно же запнулась о ковер. Упала неудачно, явно потянула шею. И разумеется именно в этот момент он вышел из кухни. Все такой же высокий, такой же симпатичный, такой же положительный в своих джинсах и свитере. В нем как будто ничего не осталось от того мальчишки, который разгуливал в шортах и толстовках. Он был мужчиной, которого хотелось показать бабуле, он бы взял ее под руку и весь вечер выслушивал истории из ее молодости. Такого как он должны были обожать престарелые родственницы, собаки и дети. Он стоял с миской хлопьев в руках и улыбался. Я застонала, закрывая лицо руками. Он спросил с улыбкой в голосе: -Тебе больно? Ты можешь двигаться? -Я думала ты уехал. -Нет, все еще здесь. Его голос стал печальнее, как будто он жалел. Как будто хотел уехать, или наоборот, очень хотел остаться. Он поставил миску на столик и присел рядом. -Так, дай мне помочь тебе. -Нет! Просто дай мне минуту. -Ладно. Он нависал надо мной, а его светлые волнистые пряди выбивались из прилежной прически, все же делая его похожим на того мальчика, которого я помнила. На того мальчика, которого я любила, сколько себя помнила. Он улыбнулся и лег рядом на ковер. Между нами было достаточно места, но мой правый бок обожгло, будто мы снова были у того камина. Будто снова были вместе и только друг для друга. Мои глаза были закрыты, но я могла с точностью до миллиметра сказать, где лежит его рука, как далеко, или точнее, как близко, его пальцы находятся к моим. -Насколько сильная боль, по шкале от одного до десяти? А вот это уже был будущий доктор Конрад Фишер. И черт меня подери, если это не было горячо. Я бы обдумала эту мысль подробнее, если бы не ужасная боль в шее. -Одиннадцать. Он фыркнул. -Ты никогда не умела терпеть боль. Он болтал какую-то чушь, отвлекая меня от ноющей боли, развлекая меня, заставляя смеяться. Потом сообщил: -Я собираюсь поднять тебя и перенести на диван. -О, нет-нет-нет! Я слишком тяжелая для тебя. Все мои вечный комплексы по поводу крупной фигуры, высокого роста вылезли мгновенно. Я не любила, когда меня пытаются поднять. А Конрад встал рядом на колени и игриво заметил: -Ой ладно, я конечно не тягаю собственный вес, как Джер, но я могу тебя поднять, Белли. И вот это было оно. Тот самый удар ножом в печень с поворотом. Ревнивый Конрад. Как я могла о нем забыть. Зачем, зачем, зачем ему нужно было приплести сюда своего брата и моего бойфренда одновременно. Зачем было напоминать обо всем, что лежало между нами. Обо всем, что все мы успешно замалчивали годами, делая вид, что в комнате нет слона. Конни достал слона, осветил его прожекторами и объявил о нем в громкоговоритель. Как раз там, где я лежала в дурацкой пижаме, с вывернутой шеей и мечтала об одном, провалиться сквозь землю. Он поднял меня бережно, аккуратно, нежно. Так, как делал и все остальное. Просто иногда сквозь его хорошую личность пробивалось что-то темное, что-то грязное. Вырывалось на свет и оставляло за собой пепелище. И я горела рядом с ним раз за разом. И не могла перестать. Уже давно перестала бы, если бы могла. Мы провели тогда вместе день. И он уехал, так как я и боялась. Не сказав не слова, оставив только записку. Ту записку я убрала в свой комод, не смогла ее выбросить. И не сказала Джере, что мы провели Рождество с Конрадом. Не о чем было говорить. Третий раз произошел еще несколькими годами позже. Уже в Париже. Мы праздновали мой день рождения. Весь тот вечер как будто катился в одну сторону. В очевидную, банальную сторону, о которой мы оба знали. Все началось в тот момент, когда мы собирались на ужин с моими друзьями. Я вышла из ванной, одетая в платье, в каких он вряд ли меня видел. Париж сделал меня более раскованной, более уверенной в себе. А впрочем, зачем лукавить. Изначально я собиралась пойти в гораздо более простом наряде. Это черное открытое платье я взяла, чтобы показаться в нем ему. Конрад ждал меня в комнате, такой забавно серьезный, в брюках и рубашке. Это тоже было для меня томительно. Мне так нравилось смотреть на то, каким мужчиной он стал. Я вертела в руках браслет, и он подошел ко мне ближе, чтобы надеть его мне на руку. Он это умел. Создавать между нами вибрирующее напряжение. Он знал, на каком расстоянии стоять, чтобы быть далеко от меня, но чтобы я чувствовала себя голой. Его теплые пальцы слегка задевали мою кожу, контрастируя с холодным металлом, а я старалась хотя бы ровно дышать. Потому что он, как всегда, крал весь воздух вокруг нас. Во время ужина я сидела рядом с Бенито, а Конрада усадили между собой мои подружки. Конечно, они были в курсе ситуации в общих чертах. И по имени понимали, кто сегодня сидит рядом с ними. Мне бы хотелось, чтобы я могла говорить о прошлом ровно настолько свободно, насколько показываю. Но это было не правдой. Прошлое все еще болело. Все еще ранило. Я видела, что Конрад смотрит на нас с Бенито, видела, что он пытается понять характер наших отношений. Видела, что Джемма и Макс точно также пытаются понять, зачем в Париж явился красавчик из моего прошлого. И несмотря на все это вечер проходил хорошо. Конни был мил, обаятелен, даже немного излишне невинен. Да, он это умел. Усыплять мою бдительность. Успокаивать меня своими чистыми глазами, своей теплой улыбкой. Его взрослый «докторский» образ говорил «я напою тебя теплым молоком и накрою одеялком». Я почти забыла, что внутри него жил и другой Конрад. Конрад «я сорву с тебя одежду и не выпущу из кровати, пока все соседи не будут знать, как тебе хорошо». Бенито все еще злился, что я не согласилась поехать с ним в Мексику. Я хотела успокоить его. Мне уже давно не было шестнадцать лет, и меня давно не цепляли мужчины, соперничающие из-за меня. Я погладила его по плечу и сказала: -Ты всегда будешь мальчиком, который научил меня водить байк. Он улыбнулся, а Конрад в ту же секунду сказал: -Эй, а я всегда буду мальчиком, который научил тебя кататься на велосипеде. Я улыбнулась дрожащими губами. И это было оно. Те самые злые мурашки, тот самый холодный пот вдоль позвоночника. Он снова это делал, ревнивый Конрад. Снова говорил что-то абсолютно невинное, но в его словах был подтекст. Там было очень много подтекста. Черт, с таким же успехом он мог сказать, что научил меня кататься на члене. С таким же успехом, он мог сказать, что был у меня первым. Прямо как тогда, у машины с какао. И да, он не говорил этого на прямую. И не позволил себе ни разу меня действительно разоблачить или унизить. Но это… Видимо это всегда должно было стоять между нами. Он был мои первым мужчиной. Он был моей первой любовью. А был ли? Имело ли смысл говорить об этом в прошедшем времени? Разве Париж изменил это? Разве хоть что-то могло это изменить? Наша компания смеялась, и мое хихиканье кувыркалось в его более глубоком смехе. Я его хотела. Я всегда его хотела. А он всегда мной владел. И все это знали. Джере тоже знал. Кон делал это легко. Как не глядя протягивал мне свой свитер, не спрашивая, холодно мне или нет. Как разворачивал машину, чтобы купить мне персиков, как молча поддерживал меня, когда я плакала над свадебными кексами с шоколадом и малиной. Он интуитивно делал вещи правильно, когда это касалось меня. Он сделал неправильно только одно. Не стал за нас бороться. Ни когда мы были детьми, ни когда стали старше. Он как будто пытался, но не доводил дело до конца. Он же знал, не мог не знать, что стоит ему протянуть руку, позвать меня по настоящему и я уйду к нему. Не могла иначе. Да, это делало меня плохим человеком. Но неужели никто кроме меня не пытался склеить свое сердце за счет другого? Просто, только Конрад заставлял меня чувствовать себя по настоящему желанной. Даже когда сок от фруктов стекал по моему лицу и рукам. Даже когда я была одета в дурацкий купальник. Даже когда я плакала или когда от смеха газировка вытекала у меня через нос. Кто-то когда-то сказал фразу, женщина может быть сексуальной, просто собирая яблоки. Рядом с ним, под его взглядом я ощущала себя именно так. Когда мы целовались в такси, я чувствовала себя невесомой. Он целовался всем телом, не только губами. Он целовал меня всем собой, и я снова вспоминала, каково это жить своей ожившей мечтой. Он был моей мечтой. Так и не сбывшейся на все сто процентов. Это был мой мальчик, который повесил для меня луну. И ничего не изменилось за пятнадцать лет. Это всегда был он.