Низверженный король

Кембридж, Массачусетс. Гарвард, конец ноября. Общага Lowell House, четвёртый этаж. Томас Уинтроп IV, 22 года, последний курс, капитан команды по лакроссу, рост 194, тело как с обложки Men’s Health, лицо, за которое девчонки готовы убивать. Семья — старые бостонские деньги, папа — партнёр в Goldman, мама в совете директоров Met. Томас привык, что все вокруг либо хотят быть им, либо хотят его. В этом году в общаге появилась новая «традиция». Первокурсники из спортивных команд решили, что пора «сбросить с пьедестала» одного из «королей» выпускников. Выбор пал на Томаса. План был прост: вечеринка по случаю победы над Йелем, весь этаж пьёт, Томас, как всегда, в центре внимания. Ему подлили в виски пару капель чего-то «особенного» (не настолько, чтобы вырубить, но чтобы он расслабился и перестал сопротивляться). Где-то в 2:30 ночи его увели в подвал, якобы «показать новый тренажёр». В подвале уже ждали. Шестеро первокурсников. Все из команды по лакроссу и регби. Все младше его на три-четыре года, но каждый — по 90–100 кг мышц, злые, голодные до реванша. Томас вошёл, шатаясь, улыбаясь своей фирменной улыбкой: — Ну и что вы тут, малыши, устроили? Дверь за ним захлопнулась. Ключ повернулся. Первый удар пришёлся в солнечное сплетение. Он согнулся. Вторым его поставили на колени. — Ты три года нас называл «свежим мясом», Уинтроп, — сказал Райан, самый высокий из первокурсников, 18 лет, 198 см, чёрные волосы, ирландец из Южного Бостона. — Сегодня мы покажем, кто тут мясо. Ему сорвали футболку. Потом джинсы. Он пытался сопротивляться, но руки уже держали — крепко, профессионально. — Расслабься, принц, — шепнул кто-то ему на ухо. — Мы же тебя уважаем. Просто хотим… отблагодарить. Первым был Райан. Он расстегнул ширинку и достал член — толстый, длинный, уже стоящий. Томас никогда не брал в рот. Никогда. Ему просто зажали нос и вставили. Он задыхался, кашлял, слёзы текли, но Райан держал за волосы и медленно трахал горло. — Смотри, как красиво берёт, — засмеялись остальные. — А ещё говорил, что геи — для слабаков. Потом его поставили раком на скамью для жима. Кто-то плюнул ему на дырку. Кто-то просто вошёл — сухо, резко, до конца. Томас заорал. Голос сорвался. — Тише, король, — сказали ему. — Не хочу, чтобы твои богатые друзья услышали, как тебя ебут первокурсники. Его трахали по очереди. Шестеро. Каждый по два раза. Один кончал в рот — заставляли глотать. Другой в зад — сперма текла по бёдрам, капала на пол. Третий просто дрочил и кончил ему на лицо — густо, на глаза, на губы. В какой-то момент он перестал сопротивляться. Просто лежал, уткнувшись лицом в скамью, и принимал. Его собственный член — тот самый, которым он гордился — встал. Жёстко, болезненно. Один из них заметил и начал дрочить его грубо, пока другой входил сзади. Томас кончил. Первый раз в жизни от того, что его трахает парень. Кончил сильно, на пол, крича сквозь кляп из чьих-то трусов. Когда всё закончилось, они оставили его лежать на скамье — голого, в сперме, с разъёбанной задницей и пустыми глазами. Райан присел рядом, погладил его по голове: — Завтра на тренировке будешь как обычно улыбаться, Уинтроп. И никто не узнает. Но теперь ты знаешь своё место. Они ушли. Томас пролежал ещё час. Потом кое-как оделся, поднялся наверх, принял душ. На следующее утро на тренировке он был как обычно — громкий, уверенный, раздавал указания. Только когда Райан подошёл и тихо сказал: — Слушаюсь, капитан, — и слегка коснулся его ягодиц, Томас вздрогнул. И покраснел. С тех пор каждую пятницу после тренировки он сам спускался в подвал. Без слов. Без сопротивления. Просто раздевался и становился раком на ту же скамью. Потому что теперь он знал: Самый крутой — это не тот, кто сверху. Самый крутой — это тот, кто может выдержать всё. И просить ещё.