your main girl

Вода всё ещё тёплая. Размашистые алые всполохи заката ещё виднеются над горизонтом, но неизбежно бледнеют в сгустившихся сумерках. Уилл лежит на отмели, ленивые волны мерно накатывают на прибрежный песок, подбираются к самым его плечам, цепляют кончики волос — и возвращаются в бухту. Он смотрит в тёмное небо над Санта-Круз и считает падающие звёзды. Желаний он не загадывает. Его желания не сбываются. Ночь здесь не такая, как в Хоукинсе. Небо не давит своей тьмой. Оно бездонное и чёрное, но чистое, прозрачное. Высокое. Ему как будто хватает простора, оно не стремится вниз, упасть на Уилла и размозжить по земле. Может быть, это океан. Может быть, здесь небу правда хватает места. Может быть, это всегда был океан, и Уиллу места наконец-то тоже достаточно. Может быть, никакой Изнанки и нет. Волны приносят мелких рыбёшек, они щекотно лупят по коже своими крошечными хвостами, стремясь — вслед за волнами — подальше от берега. Мимо самого лица деловито семенит мелкий краб. Уилл чуть поворачивает голову и следит за его смешными шажками.  Направо в миле от него огромный прибрежный парк развлечений сияет огнями. От каруселей доносятся зацикленные песенки из знакомых мультфильмов, звонкий смех, детский гомон и рокот механизмов. От ресторанчиков тянет свежими стейками, хрустящей пиццей и фонтанами сладкой газировки. На широких террасах играют джаз. Здесь жизнь не замирает и не тихнет. Уилл вслушивается в её шум и наслаждается умиротворением, заполняющим его тело. (Как будто никакой Изнанки и нет.) Энджела ещё плавает где-то вдоль буйков. Она напоминает Уиллу русалку. Не ту глупую Русалочку из сказки, которая бездарно и бестолково отдала свой голос и свою жизнь за возможность завоевать сердце принца, но так этой возможностью не воспользовалась. Уилл когда-то плакал над этой сказкой — сначала над судьбой Русалочки, потом над иронией. О, сколько бы отдал он за возможность побороться за сердце своего принца. Паладина. Только его битва заранее проиграна. Он прикрывает глаза и представляет, как расплывается морской пеной. Когда он открывает их снова, Энджела уже идёт по отмели в его сторону. Её длинные волосы, потемневшие от воды, причудливыми завитками рассыпались по плечам. Нет, Энжела была бы одной из тех настоящих русалок, которые зазывали в буйные пучины очарованных моряков и пожирали их. Мягкая улыбка трогает его губы, пока он наблюдает за Энджи.  — Скучаешь, милашка? — доносится до него её насмешливый голос. Она плюхается на песок рядом с ним и растягивается, закидывая локти за голову. — Вода супер, — она довольно жмурится. — Не могу поверить, что уже февраль. Эта зима теплее всех, какие я помню. — Здорово, — отзывается Уилл. — Непривычно. — В Индиане, наверное, сейчас холода? — с любопытством размышляет Энджела. — Я была как-то на рождественских каникулах в Мичигане, там было уж-жасно. Постоянно дул кошмарный ветер с озёр. Он так страшно завывал по ночам, что я почти не спала, всё время просыпалась с криками — мне казалось, что кто-то изо всех сил стучит в окна, — она смеётся. — Мне было лет девять? С тех пор не люблю снежные зимы. Уилл загребает пальцами песок, приподнимает руку и позволяет ему просачиваться мокрыми комками сквозь некрепко сжатые фаланги. Ему иногда тоже казалось, что кто-то изо всех сил стучит в окна. Разница между ним и Энджелой в том, что ему, вполне возможно, не казалось. — Я тоже люблю тепло, — тянет он. — Зимы в Хоукинсе действительно были холодные. Думаю, я всё ещё несу в себе этот холод. Где-то в костях. — Ты отогреешься, — легкомысленно обещает Энджела. — Просто больше не уезжай. Калифорния лучше всего.  Его рука бессильно падает обратно на песок. Может ли он действительно больше не уезжать? Он думает обо всём, что связывает его с Хоукинсом. О проведённых днях рождения. О Замке Байерс. О Дастине и его маленьких экспериментах «во благо науки», граничащих с военными преступлениями. О Лукасе и его неуёмной энергии, его решительности и преданности во всех их игровых кампаниях — и всех реальных кошмарах.  О Макс, с которой они не были особенно близки, но которая была приветлива с ним и не относилась к нему как к прокажённому. Которая разделяла его смутное раздражение от бесконечного присутствия в их кругу Майка-и-Эл. Всегда вместе. Никогда не как отдельные личности. О Майке, который пишет письма Эл, а ему не пишет. О Майке, который дважды в неделю звонит Эл и не просит его подойти к телефону, чтобы сказать привет. О Майке, который подарил ему самую сладкую мечту и сам же отнял её. Не моя вина, что тебе не нравятся девочки. Звезда падает где-то в бездонной выси совсем над его головой. Уилл думает о школе и всех именах, которыми его называли, кроме его собственного. Думает об отце. Об их проданном доме. О запутанных дорогах и густом лесу, где однажды закончилась его жизнь. О серых пыльных путах, которые притягивают его к себе даже сквозь тысячи миль. — Я хотел бы остаться в Калифорнии навсегда, — хрипло признаётся он. Энджела улавливает какой-то надлом в его голосе. Она переворачивается на живот так, чтобы видеть Уилла, и кладёт голову на сложенные перед собой руки. — Ты грустишь, — замечает она серьёзно. — Я думала, тебе нравится Калифорния; я всё ещё так думаю, но ты грустишь.  Уилл не может заставить себя посмотреть ей в глаза. Ему кажется, что тогда она всё поймёт. Он думает почему-то, что Энджела понравилась бы Макс. Последнюю мысль он неожиданно для себя произносит вслух. И тут же понимает, что не прав. — Макс? — Энджи слегка меняет положение, перекатывается на бок и подпирает голову ладонью. — Твоя подружка из Индианы? — она хитро подмигивает ему. Уилл смеётся. — Подружка моего друга, Лукаса. Она классная — Безумная Макс. Вы бы здорово сошлись характерами. Вот только я не учёл один ключевой фактор, который встал бы между вами: ты достаёшь Джейн, а Макс её очень любит. Думаю, она бы сломала тебе нос. Ответом ему служит рычащий раздражённый стон. Энджи падает обратно на спину и кидает мокрым песком ему в живот. — Мы каждый раз будем говорить про твою «сестру», да? — она изображает пальцами кавычки в воздухе. — Почему она тебе так не нравится? — серьёзно спрашивает Уилл. — Она ведь ничего тебе не делает, никак не трогает. Энджела некоторое время молчит, потом садится по-турецки и поворачивается лицом куда-то к океану. — Она меня раздражает, — признаёт она. — Раздражает в ней всё: односложные ответы, этот вид забитого щенка, неумение считывать атмосферу, полная социальная неприспособленность, академическая глупость, дурацкие вопросы, незнание элементарных вещей, её слабость, её наивность. Боже, блядь. Её как будто всю жизнь держали в клетке. Уилл вздрагивает. Энджела сама не знает, как близка к правде.  Её между тем несёт. — Она злит меня, и я знаю, что ты думаешь — думаешь, я поехавшая? Зарвавшаяся, высокомерная задира, «главная сучка школы», — она снова показывает кавычки. — И что это не имеет никакого смысла. — Ты винишь её во всём том, в чём нет её вины, — тихо возражает Уилл. — Думаешь, я не знаю?! — Энджела бросает на него злой взгляд через плечо. — Это иррационально. Я понимаю всё это. Но она меня бесит, и каждый раз, когда я её вижу, я хочу, чтобы она об этом знала.  Уилл поджимает губы и отворачивается. Энджела снова переводит взгляд на воду. — Она потеряла отца, Энджи, — говорит он. — В прошлом году в Хоукинсе был огромный пожар. Она потеряла отца в страшной трагедии. Все те вещи, которые ты вменяешь ей в вину… Она сломлена, Эндж. У неё нет матери, а теперь нет и отца. Мама, и Джонатан, и я — мы очень стараемся быть для неё семьёй, но это так вымученно и искусственно, это игра в семью, потому что, как бы тепло мы к ней ни относились, мы для неё — просто группа малознакомых людей, объединённых общим горем. Я очень хочу, чтобы она не чувствовала себя так… — Ничего из этого не объясняет того, почему она не нравится тебе, — перебивает его Энджела. Уилл замирает. Океан приносит какую-то неожиданную холодную волну, и Уилла слегка передёргивает, когда вода забирается под лопатки. — Это бред, — внезапно голос ощущается в горле грубой наждачкой. — Я люблю её. Энджела оборачивается к нему с тонкой улыбкой: — Любишь. Но она тебе не нравится. Уилл смотрит на неё стеклянным взглядом, пока горький яд, так подавляемый и тщательно сдерживаемый, проникает в его лёгкие и растекается тонкой плёнкой, мешая дыханию. Он вспоминает Снежный бал и лицо Майка, озарённое недоверчивым счастьем. Эл в его неловких руках. Перед глазами, как наяву, стоят их соединённые руки, обращённые друг другу улыбки, поцелуи, которые они не пытались прятать. Вспоминает помешанность Майка на его девушке, несвойственное ему позёрство, его внезапную игру во взрослость. (Мы больше не дети.) Вспоминает отсутствие Майка в его жизни. Каждый прожитый день без него, каждый взгляд мимо Уилла, истерику под дождём, своё чёрное, голодное одиночество. Элевен пришла в их мир и заняла его место, пока его в этом мире не было. Она заняла место рядом с Майком, в мыслях Майка, в мечтах Майка — и пусть Уилл никогда не был уверен, что в них мог быть он, с появлением Элевен его тихая невинная мечта рассыпалась тем песком, который он сейчас отрешённо пропускает через ладони. Любит ли он её? Конечно. Конечно! Любить Эл очень легко. Она такая самоотверженная, заботливая и добрая. Она спасала его. Она пришла к нему туда, куда, он думал, никто уже не придёт. Она понимает ту часть его, которую не поймёт никто и никогда, ту часть, которая навсегда запятнана Изнанкой, которая, возможно, в Изнанке и осталась. Эл тихой тенью приходит к нему в те ночи, когда кошмары мучают совсем нестерпимо, когда он даже не кричит — скулит, впиваясь руками в раму кровати. Эл расцепляет его побелевшие пальцы, её надёжное плечо глушит его судорожные хриплые вдохи, тепло её объятий гонит холод и тьму воспоминаний прочь. Любить Эл — легче всего в мире. Любить Майка, как оказалось, невыносимо тяжело. Уилл хотел быть отпустить эту ношу. Но в каждом скомканном черновике его писем — «С любовью, Уилл». В каждом письме Майка… Ах да. Писем от Майка для него нет. Только редкое «Привет Уиллу» в постскриптумах писем для Эл. Только для Эл. Она забрала Майка. Не как парня — это Уилл мог бы пережить, в глубине души он всегда был к этому готов. Как лучшего друга.  Он резко дёргает головой влево, в сторону от Энджелы, и рвано выдыхает. Энджи всё ещё наблюдает за ним. Справившись с собой, Уилл снова смотрит на неё. — Ты проецируешь, — натянуто и упрямо отвечает он. — Она моя сестра. Неважно, родная или нет. Я люблю её, а ты её травишь, даже после того, как я прямо просил тебя не делать этого, — он слегка повышает голос, распаляясь, а бьющие по ногам волны словно покрыты льдом. — Ты пытаешься поднимать на смех её слабости и отказываешься видеть её достоинства, ненавидишь её за вещи, которые просто являются результатом стечения обстоятельств, ты хочешь сделать её жизнь в Леноре невыносимой, и я не могу понять почему? Почему в тебе столько отвращения к ней, когда она тебе ничего намеренно не сделала, тебе же даже не в чем ей завидовать?! — выкрикивает он. Брови Энджелы, с каждой репликой Уилла поднимающиеся всё выше и выше, теряясь под влажной чёлкой, расслабляются. Губы растягиваются в торжествующей, но горьковатой улыбке. — Ах-х… — очень мягко произносит она. — Зависть. Она наклоняется к Уиллу, опираясь на вытянутую руку, и проникновенно заглядывает ему в глаза: — В чём ты завидуешь Джейн Хоппер, Уилл? Вверх по глотке поднимается гнев и желчью оседает на корне языка. Зачем, ну зачем Энджеле понадобилось копаться в его душе? С какой лёгкостью она вытащила на поверхность уродливую правду. — Я первым задал вопрос, — шипит он, приподнимаясь на локте, их лица неожиданно оказываются ближе, чем следовало бы. — Чем тебе так досаждает Джейн Хоппер? Не тем ли, что, если встанет выбор, я выберу её, а не тебя? Уж не влюбилась ли ты в меня, Энджела? Он ждёт, что она презрительно рассмеётся, бросит ему в лицо что-нибудь вроде «посмотри на себя», оскорбит или отвесит пощёчину и уйдёт, и на этом их дружба закончится. Но Энджела делает совсем не то, чего он ждёт. Она тяжело вздыхает и ложится на песок к нему лицом. Воцаряется молчание, нарушаемое шумом волн и весёлыми визгами, доносящимися с аттракционов. — Забавно, — она неловко смеётся спустя некоторое время, — что я тоже так подумала, когда начала присматриваться к тебе, интересоваться тобой. Я подумала: «Неужели я влюбилась в Уилла Байерса?». Это даже звучало нелепо, и это было бы ужасно, потому что... — Я недостоин любви? — вырывается у него, но не с издёвкой, как он планировал, а с горечью, которую не сдержал. Энджела, видимо, улавливает её, потому что замирает и приподнимает голову. Она изучает его лицо, и он стискивает челюсть, пытаясь удержать нейтральное выражение, но чувствует, как в уголках глаз собирается предательская влага. — Это не так, — говорит Энджела уверенно и спокойно. — Это бред. И ты не должен так думать.  Уилл очень хочет ей верить. — Дело не этом. Ты не дал мне договорить, — она снова опускает голову и ненадолго замолкает. Волны набегают на их ноги, но снова ощущаются тёплыми. Уилл вдыхает солёный воздух и вслушивается в раздающийся невдалеке гомон туристов. Энджела тянется к его плечу и начинает выводить указательным пальцем хаотичные узоры.  — У меня иногда такое ощущение, что, даже если бы я была влюблена в тебя, ты бы никогда не смог... — она запинается, подбирая слова. — Я бы никогда не смогла стать кем-то, подходящим тебе. Уилл чувствует ледяные мурашки на шее и почти хочет подняться и оглядеться, но это не зов Изнанки. Это другой холод. Это другой страх. Ладонь Энджелы ложится на его плечо и слегка сжимает. — Моя тётя — ну, бывшая жена моего родного дяди — однажды сказала похожие слова моему отцу. Я тогда подслушивала их разговор. Это было перед самым разводом, я ужасно расстроилась, когда узнала, потому что обожала дядю и тётю. Правды о причинах развода мне в двенадцать лет никто, естественно, не сказал, так что я засела подслушивать. Я всё равно особо не поняла тогда, — она хмыкает. — Поняла потом, когда узнала всё. И особенно понимаю сейчас. Большим пальцем она начинает задумчиво поглаживать плечо Уилла, когда продолжает: — Дядя живёт в Лос-Анджелесе. Они развелись очень мирно, кстати, и всё ещё близкие друзья, так что я в итоге даже не особо много и потеряла, — в её интонации слышится улыбка, и почему-то Уилл слабо улыбается тоже. — Я, наверное, немного жалею, что у них с тётей не случилось ребёнка, я была бы рада двоюродному братику или сестрёнке. Но, наверное, это было невозможно. Ночь сгущается, звёзд становится всё больше. Справа над горизонтом ярко сияет Сатурн. Позади тускнеют огни парка развлечений. Голоса туристов всё ещё доносятся до их удалённого уголка, но они реже и глуше — и принадлежат только остающимся на террасах ресторанчиков взрослым. — Дедушка не упоминает его имя, — голос Энджелы едва громче шёпота, в нём затаённая обида и грусть. — Ну если только не выпивает и не начинает разглагольствовать о праведности и аде. Лучше бы Энджела и дальше рассуждала о своей ненависти к Джейн. Лучше бы она действительно дала пощёчину и ушла. Лучше бы они не приезжали в Ленору никогда. Всё что угодно было бы лучше, чем это. Уилл не сводит невидящего взгляда с Сириуса над правым плечом Энджелы и не может осмыслить ни слова. — Бабушка пыталась запретить отцу отпускать меня к дяде, — продолжает Энджела. — Но папа очень любит брата. Он никогда не отворачивался от него и не осуждал и… — она шмыгает носом и шумно вздыхает. — Мой дядя классный. Дедушка ненавидит его. Уилл медленно проводит по лицу ладонью, растирая катящиеся по вискам слёзы. — Твоему дедушке надо познакомиться с моим отцом. Думаю, они найдут общие темы — и общее разочарование, — едко смеётся он. Он не говорит «я гей», или «я влюблён в моего лучшего друга, который влюблён в мою сестру», и «но это всё слишком недосягаемо и неловко, поэтому я дрочу на Ретта из выпускного класса, который имеет привычку подтягиваться на турнике без футболки и который наверняка избил бы меня, если бы когда-нибудь заметил, как я смотрю на дорожку волос внизу его живота», потому что такие вещи не говорят пятнадцатилетним девушкам. Но Энджела понимает всё без слов сама. Ну кроме, возможно, части про Ретта. Она находит в песке ладонь Уилла и крепко сжимает. — Я не думаю, что дедушка прав, — после долгого молчания говорит она. — Мой дядя не должен попасть в ад. В ад не могут попадать просто за то, кто ты есть.  «Тогда почему я в нём?» — хочет спросить Уилл. — Я не хочу возвращаться в Хоукинс, — вместо этого вполголоса говорит он. — Не возвращайся, — тут же реагирует Энжела. — Обещай, что не уедешь? Тебе идёт Калифорния. Посмотри на себя. Я не знала тебя, когда ты только приехал, но я вижу разницу, произошедшую за полгода.  — И что же произошло? — чуть ехидно интересуется Уилл и ойкает от шутливого тычка в бок. — Ну, ты загорел! Он не сдерживает смешка. — Обещай, — снова просит Энджи. Больше всего на свете ему хочется дать это обещание. Каждый месяц, проведённый в тёплой Калифорнии, исцеляет что-то в нём. Только это временное облегчение. Он слишком хорошо знает, что неизлечим. — Друзья не врут, — шепчет он. Он ждёт, что Энджела начнёт спорить или протестовать, уговаривать его. Но, кажется, пора бы уже привыкнуть, что она никогда не вписывалась в его ожидания. Она придвигается ближе и кладёт голову ему на плечо на то же место, куда это делает Эл. Он прижимается щекой к её волосам так же, как это делает с Эл. — Тогда обещай, что вернёшься. Уилл переплетает их пальцы и смотрит на горизонт. — Когда-нибудь вернусь, — тихо обещает он, не договаривая: если выживу. Сонно шуршит волнами безмятежный океан. Над берегом играет джаз.