Огонь и ветер

Выходим из автобуса, и холодный северный воздух бьет в лицо, заставляя вздрогнуть. Юра, достав ключи, указывает на двухэтажное здание гостиницы, больше похожее на деревянный терем. — Такой замок подходит для нашей принцессы? — в его голосе снова появляются знакомые нотки насмешки, но теперь в них меньше яда и больше усталой иронии. — Или предоставить тебе палатку... И Женю? Я медленно перевожу взгляд с гостиницы на вокалиста, который стоит поодаль, засунув руки в карманы, но его улыбка говорит, что он слышит каждое слово. Мой взгляд скользит по нему, оценивающе и вызывающе. — Не пойми меня неправильно, — говорю я, возвращая взгляд Юре, — но в палатках я предпочитаю более крупные обогреватели. — Я делаю крошечную паузу, чтобы подчеркнуть следующий укол. — И, Юра, когда это ты стал сутенером? Тот злобно фыркает. Его ответ звучит резко, без обычной сдержанности: — Только что. Может быть, потому, что я не слепой, Катя? Эти слова висят в вечернем воздухе, тяжелые и неоспоримые. Он видит. Видит то, что происходит между нами, эту опасную и притягательную игру. И, как лидер группы, он пытается как-то это контролировать, даже если единственный доступный ему метод — это колкости. Женя, до сих пор молча наблюдавший, делает шаг вперед. Его глаза сверкают в свете фонаря. — Не кипятись, августейший, — говорит он легко, но его взгляд прикован ко мне. — Принцесса сама решит, где и с кем ей греться. Или не греться. Он берет мою сумку с фотоаппаратурой из моих рук с таким естественным видом, будто делает это всегда. — Провожу тебя до твоего «замка», — заявляет он, и в его голосе звучит обещание, вызов и приглашение одновременно. Я бросаю последний взгляд на Юру, который качает головой, но уже без гнева, и поворачиваюсь к гостинице. Северный ветер треплет волосы, и я чувствую, как адреналин снова закипает в крови. Игра продолжается. И на этот раз ставки стали еще выше. Иду следом за Женей по скрипящим деревянным ступеням. Группа действительно расселяется на втором этаже. Он подводит меня к одной из дверей в конце коридора и останавливается, смотря на меня с затаенным ожиданием, словно ждет, что я сейчас произнесу какую-то заветную фразу. Я задумчиво смотрю на него, на его внезапно напряженную спину, на пальцы, теребящие ключ-карту. — А если... — начинаю я и, обрывая фразу на самом интересном месте, резко распахиваю перед ним дверь, как гостеприимная хозяйка: — Входи. Женя переступает порог медленно, почти неловко, словно боится спугнуть тишину в номере. Он осматривается — стандартный гостиничный номер с полутораспальной кроватью, телевизором и видом на темнеющий лес. Кажется, он ищет слова. Наконец, он поворачивается ко мне и произносит со вздохом, глядя куда-то в пол: — Это... Может звучать глупо, но... Юра обычно не целуется... С кем попало. Слова повисают в воздухе, обжигающие своим неприятным намёком. Вскидываю на него глаза, чувствуя, как внутри всё сжимается от внезапной обиды. — А ты? — мой голос звучит резко, почти по-кошачьи шипяще. Он поднимает на меня взгляд, и в его синеве нет ни насмешки, ни игры. Только странная, непривычная серьезность. — Я — нет, — говорит он тихо. — И Юра — нет. И то, что было в кафе... это не было «с кем попало». Он делает шаг ближе, и его голос становится еще тише, но от этого только весомее. — Я просто хотел сказать... что для нас это что-то значит. Для меня. — Он замолкает, словно испуганный собственной откровенностью. — Даже если я не всегда знаю, как это показать. И даже если я... не совсем тот, кем кажусь. В его словах нет пафоса, только искренняя, почти детская попытка объяснить то, что, возможно, и сам до конца не понимает. И в этой неуклюжей искренности есть что-то более опасное и цепляющее, чем во всех его прежних соблазнительных уловках. Я смотрю на него, на этого «не совсем того» человека, и чувствую, как гнев отступает, уступая место чему-то более сложному и глубокому. — Я знаю, — так же тихо отвечаю я. — Я ведь тоже не совсем та, за кого себя выдаю. Если я сейчас ринусь с разбега в эту бездну — возврата не будет. Это осознание стучит в висках ровным, гулким ритмом. Но в глазах Жени, в его сгорбленных плечах, в том, как он сжимает пальцы, — нет ни тени того напора, с которым он обычно покоряет сцену. Так не идут на штурм. Так стоят на краю, боясь сделать шаг. И он не готов соблазнять. И не готов быть соблазнённым. В этой тишине между нами есть лишь щемящая, неловкая правда. Тем не менее, я медленно протягиваю руки и забираю у него свой кофр с аппаратурой. Вес в руках ощутимый, реальный. Я ставлю его на пол, и этот простой бытовой жест словно возвращает нас в настоящее. Затем я поднимаю ладонь и касаюсь его щеки. Кожа прохладная, почти холодная. — Какая разница, какой ты на самом деле? — говорю я, и голос мой звучит непривычно мягко, почти нежно. — Такие встречи случайно не происходят... Он замирает под моим прикосновением, и его веки чуть вздрагивают. Кажется, в этой фразе он слышит то, о чем я сама не решаюсь сказать вслух: что наша встреча — не случайность, а часть какого-то большего замысла, узора, сотканного из мистики и судьбы. Его голос, когда он наконец отвечает, звучит очень тихо, сдавленно, словно ему не хватает воздуха: — Я не ревнивый... Правда. Наверное. В этой оговорке — «наверное» — скрывается целая вселенная сомнений и страхов. Он говорит не о Юре. Он говорит о Косте. О том призраке, что встал между нами в автобусе вместе с моим рисунком. Он дает мне разрешение. Или просто пытается убедить себя. Я не убираю руку с его щеки. — Мне это и не нужно, — шепчу я в ответ. — Мне нужно, чтобы ты был собой. Каким бы ты ни был. И в этот момент я понимаю, что шаг в бездну уже сделан. Не бросок с разбега, а тихое, неотвратимое падение. И возврата действительно нет. В этих прищуренных глазах буквально читается оскал молодого волка, бросающего вызов вожаку. Да как он понял? Это ведь только Юре я... Призналась? Нет, я лишь показала рисунок. Но он, кажется, прочел между строк, уловил ту связь, что невозможно скрыть от того, кто сам часть этого мира. — Откуда, Жень? — вырывается у меня шепот. Его голос звучит иначе: ниже, серьезнее, без привычной игривой хрипотцы. В нем слышны обертоны чего-то древнего и знающего. — Твой источник информации, моя дорогая, слишком глубоко вошел в твою жизнь... Во всю тебя. Это как... де труа... — он подбирает слово, и в его устах оно звучит не по-французски изысканно, а по-демонически многозначно. — Обычно я считаю себя достаточно... современным и рискованным... Я же рок-звезда... Но к такому нужно... привыкнуть. В его словах — не ревность собственника, а нечто более сложное: столкновение с силой, равной по мощи, но абсолютно иной по природе. Он не спорит с ней. Он ее признает. И этот признание дорогого стоит. Я коротко усмехаюсь, все еще не находя в себе силы отстраниться, чувствуя под ладонью биение его крови. — А как же секс, наркотики и рок-н-ролл? — бросаю я ему вызов, пряча замешательство за бравадой. Женя отвечает не сразу. Его рука накрывает мою, прижимает ее к своей щеке. — Это — приманка для фанатов, Катя, — его шепот обжигает. — А мы с тобой... мы играем в другие игры. На других полях. Где ставки... — он наклоняется так близко, что его дыхание смешивается с моим, — ...гораздо, гораздо выше. И в его глазах я вижу не просто желание. Я вижу знание. Знание о том, чем может закончиться эта игра. И готовность играть до конца. Мысли проносятся вихрем, холодным и отрезвляющим, несмотря на жар, исходящий от его кожи под моей ладонью. Я впервые позволила себе полностью осознать абсурдность и масштаб ситуации. Отношения между принцем Ада и... моим учителем. Принцем суккубов. Сыном королевы Лилит. Великим княжичем. Титулы выстраиваются в голове, звуча как перечень персонажей из древнего эпоса, а не из моей жизни. Костя. Да, он старше. Сильнее. Опытнее. Его власть над мирами теней — отточенный годами инструмент. Но значит ли возраст и мощь что-то для двух вечных сущностей, двух наследников самых тёмных престолов? Или для них это лишь разные стратегии, разные оттенки власти? Логика подсказывает: если бы один действительно представлял угрозу планам другого, столкновение уже бы произошло. Тишина — знак... чего? Перемирия? Равновесия? Безразличия? Или они просто наблюдают, как та, что стала их интересом, — я — буду проходить это минное поле? И Кот... Кот всё ещё не уверен, что Женя полностью осознаёт своё происхождение. Что, если он, как волчонок, играет, не ведая о силе своих клыков? И что среди этого коронованного великолепия делаю я? — этот вопрос обжигает сильнее всего. Скромная я. Человек. С фотоаппаратом и парой мистических трюков в запасе. Как корабль между Сциллой и Харибдой. Я медленно отвожу руку от его щеки, чувствуя, как реальность снова давит на плечи. — Знаешь, — говорю я, и мой голос звучит устало, но ясно, — иногда мне кажется, я просто тень, затесавшаяся между двух слишком ярких звёзд. И неясно, сгораю ли я от их излучения... или они сами нуждаются в тени, чтобы их свет не так ослеплял. Я отступаю на шаг, создавая дистанцию, необходимую, чтобы снова дышать. — Мне нужно... переварить. Всё это. Принцы, княжичи... — я качаю головой с горьковатой усмешкой. — Это немного слишком для простой смертной. Я поворачиваюсь к двери, давая ему понять, что разговор окончен. По крайней мере, на время. Мне нужно осознать эту новую, оглушительную реальность. Потому что если я не найду в себе точку опоры, вихрь из звёздной пыли и адского пламени просто разорвёт меня на части. Женя горько смеется у меня за спиной. Звук этот — невеселый, глухой, лишенный привычного блеска. — Думаешь, мне всё это легко далось? — в его голосе слышится подлинная усталость, будто маска на миг сползла, обнажив что-то израненное и сомневающееся. — Потом подумаешь. Пойдём лучше ужинать. Он всё ещё стоит в дверях, его фигура загораживает выход. В его позе — не натиск, а скорее... упрямая надежда. И я сдаюсь. Слишком много всего обрушилось за сегодня, чтобы сейчас оставаться в одиночестве с этими мыслями. — Ладно, идём. — Я делаю шаг к нему. — Но давай тогда Юру позовём... Женя закатывает глаза и тяжело вздыхает, всем видом показывая, что ему тоже есть над чем поразмыслить. Например, над высокой вероятностью, что этот ужин превратится в невыносимо напряжённое свидание втроём, полное невысказанных намёков и возможного его завершения втроём в одной постели. — Давай, — покорно, почти обречённо бросает он. Он решительно направляется к одной из дверей и уверенно стучит костяшками пальцев. — Юра, мы идём ужинать. Пошли с нами. Из-за двери доносится невнятное ворчание, затем шаги. Дверь открывается. Юра стоит на пороге, в растянутой футболке, с книгой в руке. Он смотрит то на Женю, то на меня, стоящую чуть поодаль. В его взгляде — целая гамма: усталое понимание, лёгкое раздражение и что-то похожее на ответственность. — Опять вы со своими драмами, — бормочет он, но отступает вглубь номера, чтобы надеть ботинки. — Ладно, пошли. Кто-то же должен следить, чтобы вы вели себя за ужином прилично. Он выходит в коридор, и мы трое — князь, принц и затесавшаяся между ними каменная танцовщица — молча идём по скрипящим половицам к лестнице. Воздух вибрирует от невысказанного. Но по крайней мере, мы идём вместе, и сейчас этого достаточно. Интересно, сколько по времени я буду оставаться для Жени простым человеком. Я, как и Костя — каменный эльф, маг-резидент города. Костя — каменный танцовщик Питера, я — Москвы. Наши души сплетены с камнем наших городов, черпая из них силу и отдавая им свою энергию. Но рассказывать об этом я пока не буду. Потому что у Жени тоже наверняка есть свои источники, и он получит эту информацию тогда, когда сочтет нужным, или когда я сама решу, что время пришло. Ужинали мы здесь же, в местном кафе, больше похожем на советские столовки. Зато, как и в советской столовке, нам подали сытные, простые и на удивление вкусные блюда. Пахло грибами, жареной картошкой и чем-то домашним. Я молча ела, переводя взгляд с одного на другого. Юра, наконец, отложил вилку и спросил куда-то между нами, глядя в тарелку: — Что так быстро? — его вопрос повис в воздухе, тяжелый и многозначительный. Женя насмешливо фыркнул, отодвигая пустую кружку из-под чая. — Потому что далеко не все женщины начинают лихорадочно раздеваться, едва мы оказываемся наедине. Я тяжело вздохнула, откладывая нож и вилку. — Давай не будем делать вид, что мы оба озабоченные подростки, — сказала я прямо, глядя на него. — Дело не в лихорадочном раздевании. И во всём остальном... — я сделала паузу, давая словам нужный вес, — ...что бывает после. Юра закатил глаза, явно представляя себе масштабы этого «после» и связанных с ним драм. Но Женя ярко сверкнул глазами, азарт зажигая в них знакомые искры. — Ну нет, — заявил он с нарочитой бравадой, — теперь это дело чести. Я хмыкнула, поднимая стакан с компотом. — Той самой чести, — уточнила я, — которая в итоге превращается в чьё-то бесчестье? Женя мило, почти по-ангельски улыбнулся, но в его взгляде пряталась память демонической крови. — Не демонизируй меня, — попросил он с притворной обидой. Я медленно кивнула, делая маленький глоток. — Уже, — констатировала я спокойно. — Это было ещё до меня. Наступила пауза. Юра смотрел на нас, как на теннисный матч. Женя перестал улыбаться. Его лицо стало серьезным, почти задумчивым. Он понял, что я не шучу и не преувеличиваю. Что я говорю о чем-то реальном, о том самом фундаменте, на котором он стоит. — Ладно, — наконец сказал он тихо, отводя взгляд. — Точка. И в этом «точка» было больше уважения, чем во всех предыдущих попытках соблазнения. Он признал границу. Игру приостановили. На время. Я поймала взгляд Юры. Он едва заметно кивнул, будто говоря: «Наконец хоть какой-то прогресс». Возможно, этот ужин прошел не так уж и плохо. Мы выходим из кафе, и холодный вечерний воздух обжигает легкие. Женя вдруг останавливается и кивает в сторону Юры, который стоит чуть поодаль. — Вот тебе более крупная грелка, — говорит он с подчеркнутой небрежностью, но в его голосе — сталь. — А я пойду, прогуляюсь. Обожаю смотреть на закат. Он резко разворачивается и почти бежит к выходу с территории гостиницы, его силуэт быстро растворяется в сумерках. Я стою, ошеломленная, с глупым чувством брошенности и полным непониманием. Что это было? Обида? Ревность? Или что-то более сложное? Бежать за ним? Юра осторожно, но твердо берет меня за локоть, не давая сделать шаг. — Не знаю, что ты с ним сделала, Катя, — его голос тихий и усталый. — Обычно Женя не ведет себя как капризный, истеричный ребенок. Но если уж это случилось — дай ему все обдумать и вернуться в душевное равновесие. Я смотрю на Юру, все еще не в силах совладать с замешательством. — То есть не ждать Женю, а идти спать? — уточняю я, и в голосе непроизвольно звучит обида. — Без грелки? Юра смотрит на меня хмуро, его лицо в свете фонаря кажется высеченным из гранита. Он медленно выдает, отчеканивая каждое слово: — Катя, ты очень хороший фотограф и привлекательная женщина. Но мы с Женей — не игрушки. Эти слова падают между нами, как камень. В них нет злости. Есть тяжелая, усталая правда. Правда о том, что за всеми этими играми, флиртом и мистическими тайнами стоят живые, сложные люди — или существа, — со своими ранами, страхами и ответственностью. И что мои попытки балансировать между ними, дразнить и провоцировать, могут иметь последствия, к которым я не готова. Я закусываю губу, чувствуя, как жар стыда разливается по щекам. Он прав. Абсолютно прав. — Ладно, — тихо говорю я, отводя взгляд. — Пойду в номер. Я поворачиваюсь и иду к гостинице, не оглядываясь. Слова Юры горят у меня в голове. Он дал мне не просто совет. Он провел черту. И теперь мне нужно решить, готова ли я переступить через нее, понимая всю тяжесть последствий. Я уже вхожу в холл гостиницы, когда слышу за спиной громкие, быстрые шаги. Оборачиваюсь и буквально утыкаюсь лицом в грудь Юры. Он остановился так близко, что я чувствую запах вечернего воздуха и его парфюма. Не отодвигаясь, задаю вопрос, который вертелся у меня на языке: — Слушай... А как вы с Женей вообще женщин делили? Могло ведь быть так, что вам обоим одна и та же понравилась? Юра не отстраняется. Наоборот, его руки осторожно обнимают меня за талию, тяжелые и теплые. Он медлит с ответом, и в этой паузе слышно лишь наше дыхание. — А зачем их делить, — наконец говорит он, и его голос низок и спокоен, — если можно осчастливить даму вдвоём? Это... — он делает едва заметную паузу, — не женщина ведь решает. Его слова повисают в воздухе, обжигая откровенностью и тем, что скрыто за ними — давно установленными, почти феодальными правилами их странных отношений. Я осторожно отстраняюсь, и его руки тут же размыкаются. Юра, поняв, что и кому сказал, добавляет тише, с неожиданной мягкостью: — Извини. Это... Другое. Тебе бы я такое не предложил... Я смотрю на него, на его серьезное лицо, и внезапно понимаю всю глубину абсурда. Один — «не ревнивый, наверное», а второй — вдруг пытается быть галантным, отступая от собственных принципов. — А зря... — пожимаю я плечами, и в голосе слышна усталая ирония, смешанная с вызовом. Поворачиваюсь к двери, оставляя его с этой мыслью. — Спокойной ночи, Юра. — Спокойной ночи, — его ответ звучит сзади. — Не засиживайся, мы завтра рано выезжаем. Дверь закрывается за мной, оставляя меня в тишине номера. А в голове звенит от последнего обмена репликами. «Не засиживайся». Звучит почти как забота. Или предупреждение. Или и то, и другое сразу. Игра усложнилась. И ставки выросли. Теперь в ней участвуют не просто два мужчины, а две системы ценностей, две формы власти и две версии близости. И мне предстоит решить, по каким правилам я буду играть. Или, может быть, напишу свои. Перед сном я достаю ноутбук и погружаюсь в обработку фотографий, сделанных в автобусе. Это другая реальность — не та, что была вечером с ее напряжением и невысказанными словами. Здесь, на снимках, они просто музыканты в пути. Дмитрий и Илья что-то оживленно обсуждают, жестикулируя. Юра, прикорнувший у окна, с лицом, разглаженным сном, без привычной суровой складки между бровей. И Женя. На этих кадрах он — то самое «солнышко», каким его знают и любят фанаты. Искренне смеется, запрокинув голову, глаза сощурились от смеха, в них нет ни тени той демонической глубины, что я видела сегодня. Это облегчение — видеть его таким. Простым. Человечным. Я выбираю лучшие кадры, слегка подтягиваю цвет, чтобы передать теплую, камерную атмосферу дороги. Загружаю их на свою страницу и на страницу группы с подписью: «В пути. Северный ветер близко. #эпидемиявпути #северныйветерждëт #трудовыебудниэпи» Хорошо, что по контракту мне не нужно согласовывать каждый пост. Я могу полагаться на свой вкус и чувство момента. Эти снимки — не вторжение в личное пространство, а честная работа. Летопись. Я откидываюсь на подушки, листая ленту, пока ноутбук тихо гудит на столе. Первые лайки и комментарии появляются почти мгновенно. «Какие же они живые!», «Женечка, какой же ты красивый, когда смеешься!», «Скорей бы на фестиваль!». Улыбка сама появляется на моих губах. Это та самая магия — ловить моменты, которые важны для других. Делать их причастными. Через полчаса я закрываю ноутбук. Комментарии можно почитать и завтра утром. Гашу свет и поворачиваюсь на бок, глядя в окно на темный силуэт леса. Завтра — фестиваль. Северный ветер. И новые витки этой странной, опасной и прекрасной истории. Но сейчас — только тишина и сон. Сон был густым, как смола, и таким же липким. Он безуспешно пытался расставить всё по полочкам в моей перегруженной голове, но получилось лишь хаотичное, чувственное нагромождение. И поэтому мне приснился он. Женя. Но не тот, что дурачится в автобусе или задумчиво смотрит в окно. Это был Инфинион. Он танцевал для меня в полной темноте, освещенный фиолетовым светом, как прожектором, и его тело двигалось с той плавной, хищной грацией, которая невозможна для простого смертного. Каждый жест был обещанием, каждый поворот — искушением. В молчании этого сна его движения были громче любой музыки. Он медленно, не отрывая от меня горящего взгляда, снял и отбросил прочь белоснежную рубашку. Затем его пальцы, длинные и умелые, нашли пряжку на брюках… И тут мир взорвался оглушительным, безжалостным трезвоном будильника. Я резко села на кровати, сердце колотилось где-то в горле, а по телу разливался сладкий жар. Комната была залита холодным утренним светом, так не похожим на ту бархатную тьму из сна. «Черт возьми», — прошептала я, проводя рукой по лицу. Разум пытался судорожно цепляться за реальность: сборы, фестиваль, работа. Но тело еще помнило призрачное касание, а в ушах стояла оглушительная тишина, в которой звучал только его танец. Нужно вставать. Но прежде чем подняться, я на секунду закрыла глаза, пытаясь поймать ускользающий образ. Неужели это просто игра разгоряченного сознания? Или это он? Его сущность, его магия, просочившаяся через границы сновидений? Придется разбираться с этим наяву. С тяжелой головой и неприлично яркими снами. Северный ветер, кажется, принес с собой не только холод, но и искушение.